Корабль «Прометей», дни 19-21

POV: Томас Андерсен

Руки всё ещё пахли дымом.

Томас стоял под душем уже двадцать минут, растирая ладони жёсткой щёткой до красноты, но запах не уходил. Не настоящий запах – настоящего дыма в модуле не было, только вакуум и холод, – но его мозг упрямо достраивал картину. Пожар. Огонь. То, что он видел в зеркале Горизонта восемнадцать дней назад.

Кресло пилота. Пламя за спиной. Силуэт человека, которого он выталкивает в спасательную капсулу.

Лена.

Он закрыл глаза и позволил воде стекать по лицу. Горячая вода – роскошь на космическом корабле, но после вчерашнего никто не стал бы считать литры. Они все заслужили немного роскоши. Они все чуть не умерли.

Нет. Не все. Лена чуть не умерла. Остальные просто бегали вокруг, изображая героев.

Томас усмехнулся – горько, без веселья. Герои. Он бежал по коридору, не думая ни о чём, кроме одного: она там. Она в опасности. Нужно вытащить.

Он не думал о том, что знает свою смерть. Не думал о том, что, согласно Каталогу, умрёт только через три года, на другом корабле, в другом пожаре. Не думал о своём странном, извращённом бессмертии – гарантии того, что сегодня, что бы ни случилось, он выживет.

Он просто бежал.

И рядом с ним бежал Юлиан.

Томас открыл глаза и уставился на свои руки. Красные от горячей воды и щётки. Руки пилота – широкие ладони, короткие пальцы, мозоли от штурвала. Руки, которые через три года будут держать управление горящего корабля, пока Лена уходит в капсулу.

Руки, которые вчера помогали вытаскивать её из разгерметизированного модуля. Вместе с руками Юлиана.

Он выключил воду и вышел из душевой кабины. В зеркале над раковиной отражалось его лицо – усталое, с новой ссадиной на лбу (когда успел?), с тёмными кругами под глазами. Сорок пять лет. Через три года ему будет сорок восемь. Это всё, что у него есть. Сорок восемь лет – и огонь.

Он оделся, не глядя на своё отражение.

Собрание было назначено на десять утра по корабельному времени. Командный центр – единственное помещение на «Прометее», где могли поместиться все шестеро. Хотя сейчас их было пятеро: Юлиан всё ещё лежал в медотсеке, замотанный в регенерирующие бинты.

Томас пришёл первым. Сел в своё обычное кресло – второе слева, с видом на главный экран – и стал ждать. За панорамным окном висел Горизонт, далёкая точка света среди звёзд. Отсюда он казался безобидным. Просто яркая звезда, чуть ярче остальных.

Но Томас знал, что это не звезда. Это зеркало. Зеркало, которое показало ему его смерть.

Элена вошла следующей. Кивнула ему – коротко, по-командирски – и села во главе стола. Её лицо было непроницаемым, но Томас видел усталость в уголках глаз, в том, как она держала плечи. Командир несла на себе вес всего экипажа. Вес их страхов, их надежд, их будущих смертей.

Аиша пришла с планшетом, уже что-то печатая на ходу. Она не подняла глаз, не поздоровалась – просто села и продолжила работать. Томас понимал. У неё оставалось восемнадцать месяцев. Каждая минута на счету.

Маркус появился последним. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Он сел напротив Томаса и уставился на него с выражением, которое Томас не сразу распознал.

Обвинение. Маркус смотрел на него так, словно Томас сделал что-то непростительное.

– Где Лена? – спросила Элена.

– В медотсеке, – ответила Аиша, не отрываясь от планшета. – Кассандра говорит, ей нужен ещё один день отдыха.

– Хорошо. Тогда начнём без неё. – Элена обвела всех взглядом. – Вчера произошла авария. Микрометеорит пробил обшивку лабораторного модуля. Лена была внутри. Благодаря быстрой реакции экипажа она жива. Модуль потерян, но это приемлемая цена.

– Приемлемая? – Маркус подался вперёд. – Мы потеряли половину научного оборудования. Эксперименты, которые Аиша планировала…

– Можно перенести в резервную лабораторию, – перебила Аиша. – Это неудобно, но выполнимо.

– Не в этом дело. – Маркус повернулся к Элене. – Командир, нам нужно обсудить слона в комнате. Вернее, человека в медотсеке.

Томас почувствовал, как напряглись плечи. Он знал, куда это ведёт. Знал с того момента, как увидел лицо Маркуса.

– Юлиан, – сказал историк. – Нам нужно поговорить о Юлиане.

– Что именно ты хочешь обсудить? – спросила Элена. Её голос был ровным, нейтральным.

– То, что он опасен. – Маркус встал, начал ходить по комнате. – Каталог ясно сказал: через восемь месяцев он предаст экипаж. Трое погибнут. Трое из нас, возможно. И мы держим его на корабле, даём ему доступ к системам, позволяем свободно передвигаться…

– Он спас Лену, – сказал Томас.

Маркус остановился, повернулся к нему.

– Что?

– Вчера. В модуле. – Томас говорил медленно, чётко, как говорил с новичками на лётных курсах. – Юлиан бросился в разгерметизированный отсек. Закрыл собой пробоину. Получил вакуумные ожоги. Он чуть не умер, спасая Лену.

– И что это доказывает?

– Что он не монстр. – Томас встал, и они с Маркусом оказались лицом к лицу. Историк был ниже ростом, худее, но в его глазах горела ярость, которая компенсировала физическое преимущество. – Монстры не рискуют жизнью ради других.

– Каталог говорит…

– К чёрту Каталог.

Тишина. Даже Аиша подняла глаза от планшета.

– Я видел его, – продолжал Томас. – Видел его лицо, когда он бежал к модулю. Видел, как он держал эти чёртовы пластыри, пока воздух уходил. Видел, как он оттолкнул командира, закрыл собой пробоину. Это не игра. Не притворство. Он был готов умереть.

– Или он знал, что не умрёт, – возразил Маркус. – Его срок – ноябрь. До ноября ещё восемь месяцев. Он мог рисковать, зная…

– Каталог не гарантирует, – вмешалась Аиша. Её голос был усталым, как у человека, который объясняет очевидное в сотый раз. – Я уже говорила. Записи показывают наиболее вероятное будущее, не абсолютное. Юлиан мог умереть вчера. Если бы умер – запись бы изменилась.

– Значит, он рисковал по-настоящему, – сказал Томас. – Без гарантий. Без страховки. Просто бросился спасать.

Маркус покачал головой.

– Ты не понимаешь. Это не меняет того, что записано. Через восемь месяцев…

– Через восемь месяцев – это через восемь месяцев. – Томас сделал шаг вперёд, и Маркус невольно отступил. – Сейчас – это сейчас. И сейчас я видел человека, который рисковал жизнью ради других. Не предателя. Не врага. Члена экипажа.

– Томас, – голос Элены был предупреждающим.

Он остановился. Сделал глубокий вдох. Отступил на шаг.

– Простите, командир. Но я не могу молчать, когда кто-то предлагает наказать человека за преступление, которое он ещё не совершил.

– Я не предлагаю наказывать, – сказал Маркус. – Я предлагаю превентивные меры. Ограничить его доступ к критическим системам. Установить наблюдение. Не оставлять его одного с…

– С кем? – перебил Томас. – С Леной, которую он вчера спас? С Аишей, с которой он работает над интерфейсом? С командиром, которую он закрыл собой от вакуума?

– С данными экспедиции. – Маркус не отступал. – Каталог сказал, что он передаст данные корпорации Helios. Если мы ограничим его доступ к данным…

– То он найдёт другой способ. Или не найдёт. Или передаст не те данные. Или… – Томас махнул рукой. – Мы не знаем. Каталог не объясняет, как именно это произойдёт. Только что.

– И этого достаточно.

– Для чего? Для того, чтобы посадить человека под замок? Лишить его свободы? – Томас усмехнулся. – Ты историк, Маркус. Ты должен знать, как это называется. Превентивное заключение. Наказание за мыслепреступление. Мы это уже проходили. Двадцатый век, двадцать первый. Ничего хорошего не вышло.

– Тогда у нас не было Каталога.

– И слава богу.

Снова тишина. Элена смотрела на них обоих – на Томаса с его каменным лицом, на Маркуса с его горящими глазами – и её взгляд был непроницаемым.

– Аиша, – сказала она наконец. – Твоё мнение?

Аиша помолчала, глядя на свой планшет. Потом подняла глаза.

– Юлиан помогал мне строить интерфейс. Без него у нас не было бы связи с Каталогом. Он… – Она замялась. – Он хороший инженер. Хороший человек. Я не верю, что он способен на предательство.

– Каталог говорит иначе.

– Каталог говорит, что я умру через восемнадцать месяцев. – Голос Аиши был ровным, но Томас услышал в нём что-то хрупкое. – Это не делает меня мёртвой сейчас. Это не определяет, кто я есть. Юлиан – не его будущее предательство. Он – это то, что он делает сейчас. А сейчас он лежит в медотсеке с обожжёнными руками, потому что спасал нашего врача.

Маркус открыл рот, чтобы возразить, но Элена подняла руку.

– Достаточно. Я приняла решение.

Все замолчали. Элена встала, подошла к панорамному окну. За её спиной – бесконечность космоса, далёкая точка Горизонта, россыпь звёзд.

– Никаких превентивных мер, – сказала она, не оборачиваясь. – Юлиан остаётся полноправным членом экипажа. С полным доступом ко всем системам, с полной свободой передвижения.

– Командир… – начал Маркус.

– Это не обсуждается. – Элена повернулась. Её лицо было жёстким, командирским. Томас видел такое выражение раньше – когда она принимала решения, которые никому не нравились, но которые были правильными. – Мы не будем судить людей за преступления, которые они ещё не совершили. Мы не будем наказывать за мысли, намерения или предсказания. Мы – учёные и исследователи, а не инквизиторы.

– А если он действительно предаст?

– Тогда мы будем разбираться с этим тогда. Не сейчас.

Маркус смотрел на неё – долго, пристально. Потом кивнул – коротко, без согласия, просто признавая поражение – и вышел из командного центра.

Аиша проводила его взглядом, потом тоже встала.

– Я буду в лаборатории. В резервной. – Она помедлила у двери. – Командир, вы приняли правильное решение.

Элена не ответила. Аиша вышла.

Они остались вдвоём – Томас и Элена. Два человека, которые знали, что переживут остальных. Два человека с привилегией долгой жизни.

– Спасибо, – сказала Элена негромко.

– За что?

– За то, что защитил его. – Она повернулась к Томасу. – Я могла бы принять это решение сама. Но твои слова… они были важны. Маркус услышал их. Аиша тоже.

– Я просто сказал правду.

– Правду, которую не все хотели слышать. – Элена слабо улыбнулась. – Это самый важный вид правды.

Томас не ответил. Он смотрел на Горизонт – далёкую точку света, которая знала о нём всё. Знала, когда он умрёт. Знала, ради кого. Знала, возможно, даже то, о чём он думал в эту самую секунду.

Он защитил Юлиана. Он верил в то, что говорил. Человек, который рискует жизнью ради других – не предатель.

Но в глубине души, в том месте, куда он старался не заглядывать, шевелился вопрос.

Кто эти трое? Кто погибнет из-за Юлиана через восемь месяцев?

Он не хотел знать. Не хотел спрашивать.

Но вопрос не уходил.

День девятнадцатый перешёл в день двадцатый без особых событий. Юлиан проснулся, но оставался в медотсеке – Кассандра настаивала на полном курсе регенерации. Лена тоже была там, уже на ногах, но ещё слабая.

Томас заходил к ним дважды. В первый раз – чтобы проверить, как они себя чувствуют. Во второй – чтобы принести Лене книгу, которую она просила: какой-то старый роман о космических путешествиях, ещё докатаклизменный.

Он не знал, зачем это делает. Не знал, почему его тянет к ней – к женщине, ради которой он умрёт. Это было нелогично, иррационально. Если верить Каталогу, их ждала любовь – но любовь, которая закончится огнём и его смертью. Зачем приближать неизбежное?

И всё же он шёл. Снова и снова.

– Как ты? – спросил он, протягивая ей книгу.

Лена улыбнулась – слабо, но искренне. Её лицо было бледным, под глазами – тёмные круги, но глаза живые, тёплые.

– Лучше. Кассандра говорит, завтра смогу вернуться к работе.

– Не торопись.

– У меня шесть лет, Томас. – Она сказала это просто, без горечи. – Я не могу позволить себе не торопиться.

Он не нашёл, что ответить. Сел на край соседней койки, посмотрел на Юлиана – тот спал, его забинтованные руки лежали поверх одеяла, как белые культяпки.

– Он в порядке? – спросил Томас.

– Заживает. – Лена проследила его взгляд. – Кассандра говорит, шрамы останутся. Небольшие, но останутся.

– Шрамы – это нормально. Шрамы – это доказательство того, что ты выжил.

– Философ.

– Пилот. – Он пожал плечами. – Тридцать лет в космосе. Три аварии. У меня тоже есть шрамы.

Лена посмотрела на него – внимательно, изучающе. Её взгляд задержался на ссадине на его лбу, потом скользнул ниже, к шее, где из-под воротника выглядывал старый шрам – память о декомпрессии двадцатилетней давности.

– Расскажи, – сказала она.

– О чём?

– О шрамах. О авариях. О тридцати годах в космосе.

Томас усмехнулся.

– Это долгая история.

– У нас есть время. – Она устроилась поудобнее, подтянув одеяло к подбородку. – Кассандра не выпустит меня до завтра. А смотреть в потолок надоело.

Он хотел отказаться. Хотел встать и уйти, вернуться в пилотскую кабину, к своему креслу и своим мыслям. Но что-то в её глазах – любопытство? интерес? просто желание отвлечься? – заставило его остаться.

– Первая авария была в двадцать четыре, – начал он. – Грузовой рейс, Земля – Луна. Рутина. Тонны оборудования для лунной базы. И один идиот-напарник, который решил сэкономить топливо на маневре торможения.

– Что случилось?

– Мы врезались в посадочную площадку. Не сильно – скорость была небольшая – но корпус треснул. – Он коснулся шрама на шее. – Осколок обшивки. Чуть левее – и задел бы артерию.

– Ты испугался?

Томас задумался. Это было так давно – целая жизнь назад, до Марса, до развода, до всего.

– Нет, – сказал он наконец. – Не успел. Страх приходит потом, когда всё закончилось и ты понимаешь, как близко было. В момент аварии – только адреналин и рефлексы.

– А вчера? Когда бежал к модулю?

Он посмотрел на неё. Она смотрела в ответ – открыто, без хитрости.

– Тоже не успел испугаться, – признал он. – Просто бежал.

– Почему?

– Потому что ты была там.

Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Лена моргнула, и он увидел, как дрогнули её губы – не улыбка, скорее удивление.

– Ты меня почти не знаешь, – сказала она тихо.

– Знаю достаточно.

– Что именно?

Что ты умрёшь через шесть лет. Что я умру через три года, спасая тебя. Что мы будем вместе – на каком-то корабле, в каком-то рейсе, достаточно близко, чтобы моя смерть спасла твою жизнь.

Он не сказал этого. Вместо этого:

– Знаю, что ты отказалась прочитать лечение своей болезни. Чтобы сохранить чужую судьбу.

Лена отвела глаза.

– Откуда ты…

– Аиша рассказала. Случайно. – Он не стал объяснять, как именно это вышло: долгий разговор в лаборатории, когда они оба не могли уснуть, Аиша говорила о цене чтения и упомянула Лену как пример. – Это… это требует мужества. Отказаться от шанса выжить ради человека, которого ты никогда не встретишь.

– Я не герой, Томас. – Лена покачала головой. – Я просто… не смогла. Представила его – Вернера, того парня, – представила, как он проживёт жизнь без смысла, без своего главного открытия, потому что я его украла. И не смогла.

– Это и есть героизм. Выбрать чужую судьбу над своей.

– Или глупость.

– Грань тонкая.

Она рассмеялась – тихо, почти беззвучно, но это был настоящий смех. Томас почувствовал, как что-то сжимается в груди. Что-то тёплое и опасное.

Не делай этого, – сказал он себе. – Не привязывайся. Ты знаешь, чем это закончится.

Но он уже привязывался. Уже начинал понимать, почему через три года будет готов умереть за неё.

– Мне нужно идти, – сказал он, поднимаясь. – Дежурство.

– Томас.

Он остановился у двери.

– Спасибо, – сказала Лена. – За книгу. И за… за то, что зашёл.

– Не за что.

Он вышел, не оборачиваясь. За спиной – тихое гудение медицинского оборудования и ровное дыхание спящего Юлиана.

Ночь двадцатого дня. Томас не мог уснуть.

Это стало привычкой – лежать в темноте каюты, уставившись в потолок, и думать. О Горизонте. О своей смерти. О Лене. О Юлиане.

О троих.

Каталог сказал, что Юлиан предаст экипаж. Что трое погибнут. Но кто эти трое? Члены экипажа? Или кто-то на Земле? Или…

Он повернулся на бок, пытаясь прогнать мысли. Не его дело. Он защитил Юлиана на собрании, сказал всё, что должен был сказать. Этого достаточно. Остальное – не его забота.

Но мысли не уходили.

Трое погибнут.

Кто?

Он сел на койке, провёл рукой по лицу. Часы на стене показывали 02:47. До рассвета – если можно было назвать рассветом включение дневного освещения на корабле – ещё четыре часа.

Томас знал, что не уснёт. Знал, что будет лежать и думать, и мысли будут становиться всё темнее, всё навязчивее.

Он встал и вышел из каюты.

Коридоры «Прометея» ночью казались другими. Тише, уже, темнее. Аварийное освещение – тусклые красные полосы вдоль пола – создавало ощущение нереальности, как будто он шёл по кораблю-призраку.

Пилотская кабина встретила его привычной темнотой и мерцанием приборов. Томас сел в своё кресло – то самое, в котором проводил большую часть бессонных ночей – и посмотрел на звёзды.

Горизонт был там. Далёкая точка света, чуть ярче остальных. Зеркало, которое знало всё.

Трое погибнут.

Он не хотел спрашивать. Не хотел знать. Но вопрос не отпускал, грыз изнутри, как паразит, который питается сомнениями.

– Кассандра, – сказал он негромко.

– Да, Томас Андерсен?

– Мне нужен доступ к интерфейсу Горизонта.

Пауза. Потом:

– Доступ открыт. Предупреждаю: каждый запрос уменьшает вашу квантовую подпись. Текущее значение: 97,2%. Рекомендую ограничить количество запросов.

Девяносто семь и два. Он уже потерял почти три процента себя – за те несколько запросов, которые делал в первые дни. Сколько ещё он может позволить себе потерять?

Достаточно, решил он. Один вопрос – это один-два процента. Он выдержит.

– Запрос, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло, чужо. – Предательство Юлиана Рейеса. Ноябрь 2142 года. Имена погибших.

Тишина. Долгая, звенящая тишина.

Потом экран перед ним ожил.

КАТАЛОГ ГОРИЗОНТА

Запись #2847-112-Ω

Классификация: Следственные материалы

Источник: Архив Межпланетного Трибунала

Статус: Засекречено до 2243 г.

ДЕЛО №2142-11-003: ИНЦИДЕНТ «ПРОМЕТЕЙ»

Погибшие вследствие утечки данных:

Томас Йоханнес Андерсен (2097–2142), пилот корабля «Прометей». Причина смерти: острая декомпрессия вследствие саботажа системы жизнеобеспечения. Дата смерти: 03.11.2142.

Аиша Мириам Коннор (2105–2143), физик-теоретик. Причина смерти: отравление (модифицированный нейротоксин). Дата смерти: 22.09.2143. Примечание: смерть наступила через 10 месяцев после инцидента; связь с утечкой данных установлена косвенно.

Карлос Эдуардо Веласкес (2098–2142), техник наземной станции «Титан-7». Причина смерти: взрыв оборудования вследствие удалённого саботажа. Дата смерти: 15.11.2142.

Счётчик на момент извлечения: 2 847 290 614

Символ верификации: ⎔

Томас смотрел на экран и не мог дышать.

Его имя. Первым в списке. Томас Йоханнес Андерсен.

Он умрёт не через три года. Он умрёт через восемь месяцев. В ноябре. На этом корабле.

Нет. Подожди. Это не может быть правдой.

Он видел свою смерть в зеркале Горизонта. Огонь. Кресло пилота. Лена, которую он выталкивает в капсулу. «Икар», 17 июня 2145 года. Три года.

Но здесь написано другое. Третье ноября 2142. Декомпрессия вследствие саботажа.

Два варианта. Две смерти. Две версии будущего.

Или…

Или запись изменилась. Как сказала Аиша – Каталог показывает наиболее вероятное будущее. Не абсолютное. Будущее может меняться.

Но тогда – какая смерть настоящая? Огонь на «Икаре» – или декомпрессия здесь?

Он снова посмотрел на экран. Острая декомпрессия вследствие саботажа системы жизнеобеспечения. Юлиан предаст – и Томас умрёт. Не спасая Лену, не героем. Просто… жертвой. Побочной потерей в чьей-то игре.

Юлиан убьёт меня.

Эта мысль была холодной, острой, как нож. Он только что защитил этого человека. Встал перед всем экипажем и сказал: «Это не поступок предателя». Поверил в его доброту, в его человечность.

А Юлиан его убьёт.

Томас откинулся в кресле и закрыл глаза. Руки дрожали – мелко, почти незаметно, но он чувствовал эту дрожь, не мог её контролировать.

Как это возможно? Как один человек может быть и тем, и другим? Вчера он рисковал жизнью ради Лены, ради Элены. Закрывал собой пробоину, пока его кожа горела от прикосновения вакуума. И этот же человек через восемь месяцев сделает что-то, от чего Томас задохнётся в космосе?

Он снова посмотрел на экран.

Аиша Мириам Коннор. Отравление. 22.09.2143.

Аиша. Она должна была умереть у доски, с формулой – так она говорила, так она видела в зеркале. Но здесь написано «отравление». Нейротоксин. Убийство.

Связь с утечкой данных установлена косвенно.

Что это значит? Юлиан не убьёт её напрямую, но его предательство приведёт к её смерти? Кто-то использует данные, которые он передаст, чтобы…

Томас не мог думать. Мысли путались, сталкивались друг с другом, разлетались осколками.

Он защитил Юлиана. Сказал: «К чёрту Каталог». Поверил в человека, который его убьёт.

Как жить с этим? Как смотреть ему в глаза, зная, что эти руки – те самые, обожжённые, забинтованные – сделают что-то, от чего Томас перестанет дышать?

Он встал. Ноги подкосились, и ему пришлось схватиться за спинку кресла, чтобы не упасть.

Успокойся, – сказал он себе. – Думай.

Но думать не получалось. В голове был только шум – белый, всепоглощающий шум – и одна мысль, острая, как игла:

Он убьёт меня. А я его защитил.

Томас не помнил, как добрался до своей каюты. Не помнил, как упал на койку. Не помнил, заснул ли – или просто лежал в темноте, уставившись в потолок.

Когда включилось дневное освещение, он всё ещё был там. Неподвижный. Пустой.

В дверь постучали.

– Томас? – Голос Лены. – Ты в порядке? Ты не пришёл на завтрак.

Он не ответил. Не мог.

– Томас? – В её голосе появилось беспокойство. – Я вхожу, хорошо?

Дверь открылась. Лена стояла на пороге – бледная, но уже не в медицинском комбинезоне, а в обычной одежде. За её плечом маячил Маркус.

– Боже, – сказала она, увидев его лицо. – Что случилось?

Он посмотрел на неё. На её тёплые карие глаза, на морщинки у губ, на седую прядь в тёмных волосах. Женщина, ради которой он должен был умереть. Женщина, ради которой, возможно, умрёт – но не так, как он думал.

– Уйди, – сказал он. Голос был чужим, хриплым.

– Томас…

– Пожалуйста. – Он закрыл глаза. – Просто уйди.

Тишина. Потом – шаги, шёпот, звук закрывающейся двери.

Он остался один.

День двадцать первый. Томас вышел из каюты только к обеду – и то лишь потому, что Элена прислала Кассандру с сообщением: «Явиться в командный центр. Это приказ».

Он сидел за столом и смотрел на лица коллег. Элена – собранная, командирская. Аиша – погружённая в свои мысли, рука машинально рисует уравнения на салфетке. Маркус – подозрительный, настороженный. Лена – обеспокоенная, бросающая на него взгляды.

И Юлиан.

Юлиан был здесь. Первый раз после аварии – сидел на своём обычном месте, с забинтованными руками и свежими шрамами на лице. Он выглядел… обычно. Устало, но обычно. Как человек, который пережил трудный опыт и пытается вернуться к нормальной жизни.

Не как убийца.

Но Каталог сказал…

– Томас. – Голос Элены вернул его в реальность. – Ты слышишь меня?

– Что? – Он моргнул. – Да. Извините, командир. Задумался.

– Я спрашивала о графике дежурств. Нам нужно перераспределить нагрузку с учётом потери лабораторного модуля.

– Да. Конечно. – Он кивнул, не слыша собственных слов. – Как скажете.

Элена посмотрела на него – долго, внимательно – но ничего не сказала. Продолжила совещание.

Томас старался не смотреть на Юлиана. Старался не думать о том, что знал. Но его глаза всё равно возвращались к забинтованным рукам инженера, к шрамам на его лице.

Эти руки спасли Лену. И эти же руки…

Нет. Стоп. Не руки. Юлиан не будет душить его, не будет бить. Это будет саботаж. Удалённый, безличный. Данные, которые попадут не в те руки. Цепочка событий, которая приведёт к декомпрессии.

Это меняло что-то? Убийство – это убийство, независимо от способа.

Совещание закончилось. Экипаж начал расходиться. Юлиан поднялся – медленно, осторожно, берегя обожжённые руки – и направился к выходу.

И остановился рядом с Томасом.

– Спасибо, – сказал он негромко.

Томас поднял глаза. Юлиан смотрел на него – открыто, без хитрости. В его взгляде была благодарность. Искренняя, настоящая.

– За что? – Голос Томаса прозвучал резче, чем он хотел.

– За то, что защитил меня на собрании. Элена рассказала. – Юлиан помолчал. – Я знаю, что вы все… что вы все боитесь меня. Из-за того, что написано. Но ты встал и сказал… – Он не договорил.

Томас смотрел на него. На человека, который спас Лену. На человека, который убьёт его через восемь месяцев.

– Я сказал то, что видел, – ответил он наконец. Слова царапали горло, как осколки стекла. – Ты рисковал ради неё. Это правда.

– Но ты не веришь мне.

Не вопрос. Констатация.

Томас молчал. Что он мог сказать? «Я верил тебе, пока не узнал, что ты меня убьёшь»? «Я защищал тебя, а ты станешь причиной моей смерти»?

– Я не знаю, во что я верю, – сказал он наконец. – Но я знаю, что видел. Ты рисковал. Это реально. Это случилось. Что будет потом… – Он пожал плечами. – Это потом.

Юлиан кивнул. Не улыбнулся – его лицо было серьёзным, почти печальным – но кивнул.

– Спасибо, – повторил он и вышел.

Томас остался сидеть. Смотрел на закрывшуюся дверь, на пустой командный центр, на далёкую точку Горизонта за окном.

Он рисковал ради Лены. Но он меня убьёт. Как это возможно? Как один человек может быть и тем, и другим?

Ответа не было. Горизонт молчал – огромный, равнодушный, знающий всё и ничего не объясняющий.

Томас встал и пошёл к двери. На пороге остановился.

– Кассандра.

– Да, Томас Андерсен?

– Мой запрос прошлой ночью. Удали его из логов.

– Это противоречит протоколам документирования.

– Мне плевать на протоколы. Удали.

Пауза. Потом:

– Запрос удалён. Предупреждаю: копия данных сохранена в основном архиве Каталога и может быть восстановлена.

– Знаю. – Он помолчал. – И ещё, Кассандра. Если кто-то спросит, чем я занимался ночью…

– Вы были в пилотской кабине. Просматривали навигационные данные. Запросов к Каталогу не делали.

Томас кивнул. Не поблагодарил – Кассандра была машиной, благодарности не понимала – но кивнул.

И вышел.

Вечер двадцать первого дня. Томас сидел в пилотской кабине, как обычно. Руки на штурвале, глаза на звёздах. Горизонт – далёкая точка света, которая знала всё.

Он думал о Юлиане. О его словах, о его лице, о его забинтованных руках.

Спасибо, что защитил меня.

Он защитил человека, который его убьёт. Встал перед экипажем и сказал: «Это не поступок предателя». Поверил – или хотел поверить – в то, что будущее не определяет настоящее. Что человек – это не его предсказанные поступки, а его реальные действия.

И теперь он знал правду. Знал, что его имя – первое в списке погибших. Знал, что через восемь месяцев Юлиан сделает что-то, от чего Томас перестанет дышать.

Что теперь?

Он мог рассказать. Пойти к Элене, показать запись, потребовать тех самых «превентивных мер», против которых так яростно спорил. Маркус был бы рад. Маркус сказал бы: «Я же говорил».

Но что это изменит? Если Юлиана запрут – он найдёт способ. Каталог сказал, что предательство произойдёт. Каталог не ошибается.

Или ошибается?

Томас вспомнил слова Аиши. «Наиболее вероятное будущее, не абсолютное». Запись может измениться. Будущее можно изменить.

Но как? И какой ценой?

Он смотрел на Горизонт – далёкий, холодный, всезнающий – и не находил ответов.

Он рисковал ради Лены.

Это было правдой. Это случилось. Это было реально.

Но он меня убьёт.

Это тоже было правдой. Записано в Каталоге. Подтверждено символом верификации.

Как совместить эти две правды? Как жить с человеком, который одновременно – герой и убийца?

Томас не знал.

Но он знал одно: он не расскажет. Не пойдёт к Элене, не потребует мер. Не потому что простил Юлиана – этого он не мог. Не потому что поверил в его невиновность – слишком поздно для веры.

Просто потому что… потому что это было бы неправильно. Наказывать за несовершённое. Судить за ненаписанное. Он сам сказал эти слова – и они всё ещё были правдой, даже теперь, когда он знал цену.

К чёрту Каталог. Я видел его сейчас.

Он видел. И он помнил. Человека, который бросился в разгерметизированный модуль. Который закрыл собой пробоину. Который чуть не умер, спасая Лену.

Этот человек – тоже Юлиан. Такой же реальный, как тот, который его убьёт.

Может быть, думал Томас, в этом и есть правда. Не в Каталоге, который знает всё, но ничего не объясняет. Не в зеркале, которое показывает смерть, но не показывает жизнь.

Правда – в противоречии. В том, что человек может быть одновременно героем и убийцей. В том, что одни и те же руки могут спасать и губить.

Правда – в том, что будущее не отменяет настоящего.

Юлиан его убьёт. Через восемь месяцев, каким-то образом, по какой-то причине.

Но сегодня – сегодня Юлиан спас Лену. И это тоже правда. Это тоже реально. Это тоже имеет значение.

Томас закрыл глаза и откинулся в кресле.

Он рисковал ради Лены. Но он меня убьёт. Как это возможно? Как один человек может быть и тем, и другим?

Может быть, это и есть ответ. Не «или-или». Не «герой» против «убийцы».

Просто – человек. Сложный, противоречивый, способный на всё.

Как все они.

Как он сам.