Меня попросили порассуждать о жизни писателя в девяностые, я согласился, оговорившись, что писателем себя назвать не рискну. Во-первых, это нескромно, во-вторых, я не член никакого из многочисленных Союзов писателей, в-третьих, писатель это всё же тот, кто работает таковым, что называется, «полный рабочий день».

И всё же.

Девяностые были очень хорошим временем для авторов – при всей его сложности для всей остальной страны. Тогда можно было жить на гонорары, и жить неплохо. К сожалению, издатели, сняв сливки, отпущенный им райский период не использовали, чтобы выстроить нормальный бизнес на перспективу, из-за чего сегодня в массе своей издатели и писатели прозябают.

А тогда, в начале девяностых, в издательства самотеком шёл бурный поток, свободный от какой бы то ни было цензуры. До конца восьмидесятых цензура доставала всех, и зачастую это приобретало комические черты. Эдуард Хруцкий рассказывал, что, когда он делал какую-то вещь про милиционеров, один консультант, генерал МВД СССР говорил ему: «Всё хорошо, здорово вы написали, но у вас тут сказано, что следователь толстый. А давайте он будет худощавый, спортивного телосложения. И ещё тут у вас опера пьют в мороженице шампанское.

Пусть лучше это будет лимонад «Буратино», потому что наши опера не пьют».

Очень многое было запрещено: эротика, скажем, даже какие-то намёки на сексуальные сцены – ни боже мой. Я уж молчу о том, чтобы употреблять какие-то крепкие выражения.

Впрочем, замечания таких консультантов могли быть и вполне здравыми. Цензура цензурой, но мы получили в наследство от Советского Союза очень много достойных произведений и в кино, и в литературе, и драматургия была вполне качественная. Советский Союз был самой читающей страной в мире, инфраструктура книгоиздательская была отстроена, и при этом – книжный голод. Детективы, остросюжетные истории и прочие массовые жанры – этого почти и не было, в начале девяностых надо было срочно это всё рожать, хотя никто такую установку специально и не давал. И поэтому сначала массово пошли переводы боевиков, детективов, фантастики, эротики… Наши писатели ещё не успевали за изменениями, они не совсем понимали, как это делается. Советские авторы, как правило, оставались советскими по своему внутреннему устройству. Взрослым людям перестроиться сложно. А потом в литературу пришли люди из других профессий. Андрей Кивинов, например, первую книгу написал, ещё работая милиционером.

Мой «литературный дебют», как и у многих тогда, был случаен. В газете «Смена» выходили мои материалы под рубрикой «Бандитский Петербург». Кинорежиссёр Валерий Огородников, прочитав их, пришёл склонять меня к «литературному творчеству». Разговор у нас состоялся примерно такой:

– Напишите сценарий.

– Я не умею.

– А вы всё-таки напишите, я вам деньги заплачу.

Кто такой Валерий Огородников, я не знал. Меня просветил, пристыдив, Максим Максимов, редактор отдела культуры «Смены». Я-то поначалу подумал, что это какой-то сумасшедший ко мне явился.

В итоге Огородников уговорил меня написать синопсис того, что потом станет романом «Адвокат», дал мне 2500 долларов. Валера незадолго до этого вернулся из Австрии, где работал с Петером Штайном, и был достаточно обеспеченным человеком.

Было это в конце 1993 или начале 1994 года.

Потом, когда мы с Бортко стали уже снимать «Бандитский Петербург», я эти деньги Валере вернул, хотя не было ни договора, вообще никаких документов.

К тому времени Валера стал игроманом, завсегдатаем казино. «Срочно нужно две тысячи долларов, есть у тебя? Я потом отдам», вот это всё. Он потом довольно быстро умер. Наверное, это как-то связано.

Тогда такое время было, когда казалось, что всё легко… Никаких протоптанных тропинок, не страшно облажаться – просто потому что не с чем было сравнивать свои предполагаемые неудачи. Было ощущение какой-то новизны, поэтому работа над романом «Адвокат» меня захватила. Недавно вышло очередное издание, а первое было двадцать пять назад. За эти двадцать пять лет – больше 10 миллионов экземпляров.

Сначала роман вышел в издательстве «Библиоглобус», там же, где и «Преступный мир России», книга, которую мы писали с Малькольмом Дикселиусом для шведов. «Библиоглобус» – это было небольшое питерское издательство, которым руководил Андрей Константинов, мой тёзка. Очень интересный мужик, который, говорят, подавал надежды как бизнесмен, но спился, и издательство захирело. А на тот момент оно было даже респектабельным. Сначала перевели на русский нашу с Малькольмом шведскую книгу, я её даже не правил. В итоге – чудовищный русский язык, мне было стыдно. Но пятидесятитысячный тираж улетел сразу. Тут же последовали допечатки. «Библиоглобус» спросил, нет ли у меня ещё что-нибудь: «А давайте статьи цикла «Бандитский Петербург» сложим в книгу?» Я говорю: «Знаете, тоненькая книжка получится». «Может, тогда что-нибудь ещё?» А у меня уже была вчерне готова первая часть «Адвоката», я для Огородникова написал обещанное достаточно быстро. «Не могли бы вы немного развернуть, чтобы было с описаниями, с диалогами?» И так я написал первую часть «Адвоката», которая вышла под одной обложкой с «Бандитским Петербургом».

И началось что-то невероятное. Я ничего подобного не ожидал, во-первых, потому что я к этому относился не очень серьёзно, просто обстоятельства меня в это дело вовлекли. Пришли люди из другого издательства – «Фолио-пресс». «Мы вам готовы платить серьёзные деньги. Вы же не подписывали никаких обязывающих договоров?» Не подписывал. И они переиздали отдельно «Адвоката», я к тому времени дописал вторую часть романа. Тиражи были такие: 300 тысяч, 150 тысяч допечатка, через недели три – ещё 150 тысяч допечатка. Безумие какое-то.

И они были готовы повышать гонорары в два, в три раза, лишь бы я писал. Я работал тогда достаточно быстро и без черновиков.

Это была всё сметающая волна. Очень много тогда появилось российских авторов, разного качества, что-то было неплохо, что-то, откровенно говоря, невозможно читать, но сметали всё. Обложки у книг, конечно, были какие-то чудовищные: дебилы с оружием, дебилка с голой жопой, – но люди всё равно это хватали. Недавно я видел по телевизору репортажи из затопленных районов Иркутской области. У женщины берут интервью в доме, она стоит на фоне книжного шкафа. И там стоят все эти книжечки: «Журналист» и «Бандитский Петербург»… Люди той формации бережно очень к книгам относились, сейчас уже, конечно, не так.

Потом я стал печататься в Издательском доме «Нева», филиале крупного федерального концерна «Олма-Пресс», – у «Фолио» не очень хорошо пошли дела. Меня всегда раздражало в «Фолио» их нежелание и неумение работать с обложками. Хотя в «Неве» всё то же самое было, но мне они казались более продвинутыми, что ли. Вскоре меня настигло сильное разочарование, потому что в той же «Неве» и той же «Олме» не умели нормально работать ни по продвижению книг, ни по их оформлению. А потом я увидел, что у нас нигде этого нет.

Я никогда не ощущал себя частью писательского сообщества. У меня практически нет профессиональных премий, только Премия Юлиана Семенова и какая-то награда вроде «приза читательских симпатий», в результате соцопроса я был отмечен как самый известный писатель Петербурга. За исключением нескольких моих друзей-писателей – Михаила Веллера, Леонида Юзефовича, – ни от кого из писателей я не слышал о себе ничего комплиментарного. А от критических отзывов «коллег» часто явственной завистью несло. Это понятно: писатели, у которых вроде совсем недавно были большие тиражи, вдруг в одночасье стали голодранцами. Естественно, когда они смотрят на человека, у которого несколько другого качества машина, на душе становится неспокойно: «Как так, ну что за несправедливость? Вот я талант и бедую тут, а этот – явный бездарь, почему он на джипе ездит?» Во-первых, бандит, во-вторых, мудак, а в-третьих, он не из наших. Логика такая.

Да ещё и пропаганду бандитизма мне приписывали.

Причем упреки в пропаганде бандитизма я слышал от людей, которые, конечно, не читали ничего из того, что я написал. Я говорю: «А какой абзац конкретно пропагандирует бандитизм?» В ответ: «Ах, зачем читать, это же очевидные вещи». А я видел, что им просто нечего сказать.

Когда Владимир Бортко пришел ко мне и попросил меня написать сценарий «Бандитского Петербурга», уже вышли «Адвокат» и его продолжение. Я говорю: «Вот, возьмите книги» – с чудовищными обложками, о которых я говорил выше. Бортко: «Я не читаю такие книги». Я говорю, что тоже не читаю, я их пишу. Вы возьмите, прочитайте, и понятно будет, сможем мы работать или нет.

Он взял их, будто это вещи из чумного барака. Позвонил через два дня: «Ночи не спал, читал, буду снимать, не надо никаких сценариев, всё есть»…

Говорят, что научить писать нельзя, можно только научиться. Есть простой закон: хочешь сделать хорошо, – делай, как для себя. Если у тебя нормально со вкусом, значит, люди за тобой пойдут. Если нет, то тут уж ничего не сделать. Если вы читаете хорошую литературу, вы обязательно учитесь у автора. Я не очень верю в курсы писательского мастерства, сейчас меня приглашают в них участвовать в качестве преподавателя, и я всякий раз слушателям говорю: вы напрасно думаете, что кто-нибудь даст вам формулу любви, волшебную палочку: ничего не умели – и раз и научились. Это так не работает.

Одни люди умеют рассказывать анекдоты, и все смеются, а другие – не умеют, тот же самый анекдот попытается повторить – не получается. Наверное, просто не всем дано, хотя я уверен, что одну книгу написать может каждый. Больше – это уже вопрос некоторой предрасположенности…

У меня есть привычка – раз в неделю приходить в Дом книги и смотреть, что нового вышло. Я Дом книги знаю, как собственный карман. И буквально в последние несколько месяцев я стал изменять этой привычке, потому что ничего нового, ничего нового. Ты приходишь и видишь, что в прошлую субботу было то же самое, ничего не добавилось, нечего купить. Притом что в былые времена я выходил с двумя пакетами, жадно хватал и думал: «Многовато, конечно, ну, сейчас не прочту, потом когда-нибудь прочитаю».

Сейчас достаточно глубокий кризис в литературе и книгоиздании. И очень не хочется выходить из него так, как выходили в 1990-е. Для творчества та атмосфера, то время, та свобода – всё это было полезно, но чрезвычайно болезненно для всей страны. Абсолютная была свобода: что хочешь пиши, какие хочешь сцены делай, насилие, секс, – никто тебе слова не скажет. А сейчас пошёл обратный процесс, какие-то книги даже запрещать пытаются.

Например, какой-то прокурор в Самарской, что ли, области пытался запрещать мои книжки, дескать, в школьных библиотеках их быть не должно. Мы с этим прокурором были в одном радиоэфире. Он говорит, что вырос на моих книгах. «Ну здорово, – говорю, – вы на них выросли, поэтому решили запретить, чтоб все ваши детские травмы остались только с вами». Цензура стала абсурднее советской. Несколько лет назад шёл советский фильм «Батальоны просят огня». Герой Игоря Скляра дерется с немецким снайпером, который оказывается власовцем. Скляр кричит «сука!» во время драки. И вот – «суку» запикали. Врагом нравственности стала женская грудь. Женскую грудь нельзя показывать по телевизору, видимо, это преступно и развратно. Хотя это общемировая тенденция. Голливуд тоже стал таким целомудренным, что все в фильмах спят в трусах, в кальсонах, в пижамах и чуть ли не в ватниках, не дай Бог что.

Всё это усугубляется тем, что из писательства как из профессии люди стали уходить: «Это нам ничего не дает, мы заработать этим не можем ни в каком качестве, мы должны где-то работать, а в свободное время писать, чтобы потом, преодолев гигантские препятствия увидеть свою книжку и получить только моральное удовлетворение».

Андрей Кивинов недавно мне сказал, что вообще с литературой завязал, только сценарии, и всё. Неинтересно. Когда я с Леонидом Юзефовичем в последний раз говорил, он сказал буквально следующее: «Андрей, мне очень тяжело далась «Зимняя дорога, чтобы сделать ещё что-то подобное». А ведь «Зимняя дорога» – это выдающееся произведение, просто снос башки. Да, Юзефович получил за «Дорогу» серьёзные литературные премии, но теперь он пишет только короткие рассказы, сил нет. Это очень грустно, потому что у таких людей должен быть стимул писать, а я не вижу, чтобы кто-то такие стимулы создавал. Должен быть какой-то штучный отбор, должны зажигаться какие-то звезды.

Говорят, существуют какие-то специальные программы по ведомству Российского книжного союза, Федерального агентства по печати и т. д., которые должны помочь открывать новых авторов, помогать лучшим, тому же Юзефовичу, но мне про эти программы и про их результаты ничего не известно. Писатели снова предоставлены сами себе. И это, думаю, то, что роднит наше время с девяностыми, при всей их разнице.

2019