Садились в темноте. Передавали сумки и чемоданы. Сталкивались, наступали друг другу на ноги. Начинали говорить и тут же забывали. Окликали и поторапливали.

– Быстрее, быстрее, не успеем же! – говорил в темноте мамин голос.

– Все успеют, стоим сорок одну минуту, – успокаивал её другой, незнакомый, видимо проводницы.

– Сорок одну минуту они стоят! Мы сорок минут вагон искали! Ни одного номера!

– Номера есть, вы, наверное, в темноте не заметили.

Единственный фонарь, освещавший пятачок перед вокзалом Кокчетава, остался далеко позади. Наш вагон стоял в темноте. Вдобавок ко всему поезд был длиннее перрона, и последние метры шли по гравийке, запинались и ойкали, когда нога в сандалии соскальзывала на камни.

Проводницы помогли поднять сумки и затащить их. Кто-то из старших подхватил меня под мышки и поднял наверх. Я схватилась за поручень, шагнула в вагон, но тут же споткнулась о сумки, лежавшие на пути.

– Что ж у вас темень-то такая, хоть глаз выколи? – возмущалась тётя Маша.

– Распоряжение экономить, – ответила невидимая проводница.

– Экономят они, смотри-ка!

В вагон следом за мной поднимались тени.

– Так, Таня зашла, Лена зашла, Ира зашла. Ой, а моя-то где? – сказала снизу мама и позвала меня: – Женя! Женя?!

– Женя! – присоединилась к ней тётя Маша. – Женя!

– Я тут.

– ЖЕНЯ!!!

– ТУТ Я!!!

– А, господи, я ж её первую посадила, – сказала мама. Она полезла в вагон и тоже запнулась о сумки.

Тётя Маша пыталась забраться на первую ступеньку, но у неё не получалось. Вышедшие покурить пассажиры, смеясь, подсадили ее. Вошли в вагон. Глаза уже привыкли к темноте. Сидят и лежат люди. В узком проходе с верхних полок торчат ноги. Пахнет дошираком, табаком, печным дымом, семечками, носками, всем вместе и по отдельности. Почти за каждым столиком играют в карты или едят.

Наши места были в середине вагона.

– Вот тут, все четыре и которые напротив, – сказала тётя Маша.

Начали разбирать сумки, и кто-то воскликнул:

– Ой, пароварка-то где?

Несколько секунд обшаривали вещи, потом тётя Маша гаркнула тренированным голосом завуча:

– Товарищи, пароварку забыли!

Коробку нашли на перроне, подняли и водрузили на почётное место – третью полку, по бокам подпёрли сумками, чтобы не упала.

Сёстры отправились за постельным бельём. Пока разворачивали огромные отсыревшие матрасы, проводница прошлась туда-обратно:

– Отправляемся! Провожающие, просьба покинуть вагоны!

Поезд вздрогнул всем телом и со скрипом тронулся. Поплыли редкие огни Кокчетава, но быстро исчезли. Их сменила непроглядная темнота.

– Сели, слава богу, – сказала мама.

Пришла проводница с фонариком и попросила билеты. Проверив, щёлкнула фонариком, чтобы не тратить батарейки, спросила:

– Куда это вы такой компанией?

Мы ехали в Караганду на день рождения тёти Нины и везли в подарок пароварку. На яркой коробке была её фотография в окружении овощей. Брокколи, тонко нарезанная морковка, цветная капуста, тыква, помидоры и баклажан. Они прижимались к сияющему боку пароварки, а к ним, в свою очередь, тулилась жареная курица, блестящая, словно покрытая лаком. Настоящая электрическая пароварка, пластмассовая, не какая-то алюминиевая мантоварка, какие были в каждом доме, была заказана через знакомых челноков в Китае. Обошлось чудо техники недёшево, скидывались три семьи. Дяде Паше сделали операцию на желчном, и теперь ему было можно только вареное и пареное. Я представляла себе, как мы вручим её тёте Нине, а она ахнет и скажет, что мечтала о пароварке всю жизнь.

Кроме пароварки, везли солёное сало в двух трёхлитровых банках, три саженца ранеток, домашние закрутки капусты по новому рецепту, помидоры и огурцы, тоже по новым рецептам, российскую сгущёнку, петропавловские конфеты, самодельный коньяк; в общем, сумок было больше, чем нас, и все – неподъемные.

Пока суетились, стелили постели, я села на боковое место и воображала Караганду, тётю Нину и дядю Пашу. По рассказам мамы, у них был огромный, на полкомнаты, аквариум с золотыми рыбками и внук Андрюша, мой ровесник и почти что вундеркинд. В шесть лет он читал Гюго. Я заранее уважала двоюродного племянника.

– Мам, хочу чаю! – потребовала Лена.

– Какой вам чай? – ответила тётя Маша. – Ночь-то потерпите, утром приедем!

– Ну ма-а-ам!

Пошли за чаем. Проводница выдала нам шесть стаканов без подстаканников.

– В прошлом рейсе пассажиры сперли.

Потом она дала пакетики с принцессой Нури и светила фонариком, пока мы, обжигаясь, наливали кипяток из бойлера, который топился обычными дровами.

На месте закинули в стаканы пакетики чая и стали просить у тёти Маши конфет.

– Да угомонитесь вы или нет? – возмущалась тётя Маша, перебирая сумки.

Когда конфеты были найдены и розданы, наступила короткая тишина. В вагоне было пять лампочек, которые заявляли о своём существовании, но ничего не освещали. За окном изредка мелькали на горизонте огоньки – то ли далёкой деревни, то ли фары машины. В душную летнюю ночь окна в вагоне были открыты, впускали разогретый ветер и лязг колёс. Пассажиры, ведущие свои задушевные разговоры, прибавляли громкости, отчего в вагоне стоял ровный гул. Мои глаза быстро привыкли в темноте, и я различала силуэты тёти Маши и мамы, каждой из сестёр и белое пятно пароварки наверху.

Мама и тётя Маша тоже пили чай, и когда они поднимали стаканы, в них появлялись едва заметные лучи – отблески фонаря на локомотиве.

– Интересно, телеграмму получили, нет?

– Не дождёмся – сами доедем.

– С такими-то сумками?

– Главное – подарок довезти.

Тётя Маша боялась отчего-то, что пароварку украдут, пока мы будем спать. Она хотела поставить её в ящик для багажа под своим сиденьем, но коробка не влезла, поэтому её поставили наверх.

Сёстры допили чай, отнесли проводнице стаканы и, вернувшись, принялись шептаться и хихикать. Меня к себе не брали – слишком маленькая. Обидно не было, даже приятно в одиночестве. Я забралась на вторую полку, высунула голову в проход и смотрела туда-обратно вдоль вагона. С приближением полночи гул голосов не ослаб, наоборот, попутчики говорили громче. Я прислушалась к соседнему купе.

– А на границе надели все на себя, чтобы за килограммы не платить. Шубу надел, шапку. Сверху – пуховик.

– И чё, пропустили?

Ответа я не услышала, потому что шептавшиеся до того сёстры взорвались хохотом на весь вагон.

– А ну-ка спать, всем спать! – шепотом рявкнула на них тётя Маша.

Сёстры разлеглись по местам и продолжили хохотать в подушки, пока тётя Маша снова не применила рык завуча. У меня уже закрывались глаза, и перед взором поплыли рыбки, Гюго, двоюродный брат, похожий на меня, такой же смуглый и темноволосый. Но тут дал о себе знать стакан чая. Я разлепила глаза и вытянулась в проход. Темно. Даже темнее, чем было.

– Ма-а-а-ам, – прошептала я, свесившись к столику. – Я в туалет хочу.

– Нужен тебе был этот чай на ночь глядя? – поинтересовалась мама. – Спи, скоро приедем.

– Ну ма-а-а-ам.

– Девчонки, сводите её в туалет, – сказала тётя Маша. Она тоже успела лечь и накрыться простыней.

– Не пойду, пусть терпит!

– Пусть сама идёт, здоровая уже!

– Какая здоровая, девять лет!

– Давай я тебя научу, – сказала Лена, свешиваясь ко мне с полки напротив. Она вытянулась в проход, и я последовала её примеру. – Иди вон в ту сторону до конца, там туалет. Видишь, ноги торчат? И вот на полках прямо лежат?

– Ну, вижу, – ответила я, не понимая, к чему она клонит.

– Представь, что по моргу идёшь и это трупы лежат! – торжествующе закончила Лена, и сёстры снова взорвались смехом.

– Ты что делаешь?! – воскликнула тётя Маша. – Ребёнка напугаешь!

Сёстры снова хохотали в подушки. Я выглянула в проход, посмотрела на трупы и почувствовала, как волосы становятся дыбом на затылке. Торопливо схватила подушку и легла головой к окну.

– Пойдём со мной, – сказала тётя Маша, трогая меня за руку.

Мы прошли по проходу с трупами и вошли в комнатушку, где лязгало в сто раз сильнее, чем в вагоне. Здесь была дверь в туалет, она ходила туда-обратно, ударяясь о косяк и тоже издавая сильный железный лязг.

– Вот, заходи, – сказала тётя Маша, открывая дверь.

Наверху в туалете горела та же тусклая лампочка, которая ничего не освещала. Я со страхом оглядела очертания унитаза. Окно было открыто, и со всех сторон билось друг о друга и гремело железо, стонали колёса, хрипело что-то неизвестное, дребезжал кран, выли невидимые струны – то ли провода, то ли привидения, летевшие за поездом. Я торопливо вышла.

– Всё, что ли? – спросила тетя Маша.

За окном была чернота, в которой угадывалась чистая степь. Проехали мимо тёмной деревни, в некоторых окнах которой горели свечки. Я забралась к себе. Тётя Маша проверила багаж на третьей полке, притиснула сумки ближе к пароварке, легла и уснула, как и все остальные, и некого было попросить сходить в туалет снова. Я постаралась уснуть, но привидения за окном стонали, колёса гремели, пассажиры говорили.

В соседнем люди щёлкали семечки и приглушённо смеялись. У них хорошо пахло маслом и солью.

– О, ребёнок, ты откуда?

– Вот отсюда, – ответила я, тыкая пальцем.

Мне выдали конфетку, и я сунула её в карман шорт.

– И вот, привез я его в больницу, а больница закрытая! Вахтер с фитильком сидит. Нету, говорит, никого. Раньше-то какая больница была, на весь райцентр.

– Да ну, и что?

– Ну что? Куда я с ним с размозжённой башкой? Оставил на кушетке, вахтёр мне адрес врача дал. Пока нашел его…

– А вот у нас тоже случай был, когда в роддоме свет выключили, а там трое рожает!

– Да что рожает, у нас одна девчонка из окна выбросилась, в больницу привезли – света нет. Дак пришлось фарами в окно светить, чтобы…

Я подскочила, рванула обратно. Струны-привидения снова завыли, да ещё под полом кто-то закряхтел и шумно заворочался. Заметалась, думая, кого разбудить. Мама и тётя Маша спали. Кинулась к сёстрам – они тоже. Я присела на край маминой кровати и сидела долго, пока страх не притупился.

Полезла было к себе, но наверху тоже выли, скрипели, стучали и дребезжали невидимые хищные твари. Поэтому я вернулась к живым людям и, прошмыгнув мимо купе, где щёлкали семечки и рассказывали о размозжённых головах, остановилась в следующем.

Здесь еле слышно играл маленький магнитофон на батарейках и три безразмерные женщины играли в дурака при свете крошечного фонарика, зажатого между двумя кружками. Чтобы рассмотреть карты, приходилось подносить их к тусклой мигающей лампочке. Женщины приветливо рассмотрели меня – с короткими завивками, все на одно лицо, – но ничего не сказали и вернулись к игре.

– Держи шестёрочку бубен. Собиралась открывать вторую точку на рынке, так пришёл начальник, зараза.

– Девять.

– О, и девятка найдётся. Двести долларов, говорит, давай, и тридцать шестое – твоё.

– У меня тоже девятка, держи. Ого, за тридцать шестое – двести?

– Забираю, нечем бить.

Они потянулись за новыми картами из стопки. Говорили они одинаковыми хриплыми, лающими голосами.

– Представь, да? Там в тупике, не доходит никто.

– Семь крести. Так и что? Дала?

– Да куда дала! Перед поездкой деньги раздавать. Пришёл с женой, с дочкой. Выбрали по пуховику. Шесть козырная.

– Отбой.

– Так не успела занять, а та часть сгорела.

– Да ладно?! Вот тот раз, когда Виталиковы места? Так а пуховики-то вернул?

– Сказал, что бирки уже срезал.

Поезд начал сбавлять ход, и я вернулась к себе, присела на сиденье, где, свернувшись, спала мама. Посидела, пока поезд не затормозил со скрипом у станции, где было электричество – деревня в степи. Ни вокзала, ни двухэтажек. Гравий вместо перрона, по нему бежали люди с сумками – поезд стоит несколько минут. Тётя Маша подскочила и, пока поезд разгонялся толчками, проверила пароварку.

– Стоит, – сказала она. – Никто подозрительный не ходит?

– Нет, только я.

Она подёргала коробку, убедилась, что та надёжно прижата сумками, и спустилась вниз.

– Ладно, спать давай. Ты чего сидишь?

– Не могу уснуть.

– Ну ладно, карауль вещи тогда.

Поезд снова катил в темноте, в которой угадывалась только полоска степи, где она соединялась с небом. Я считала овечек, и рыбок, и двоюродных племянников, но уснуть не получалось. Почти все попутчики легли спать, но из начала вагона доносились голоса.

В предпоследнем купе курили и тихо разговаривали. Мест не было, поэтому я осталась стоять. Они доставали что-то, лежавшее в коробке на столе, передавали друг другу и возвращали обратно.

– За сколько думаешь?

– За пятьсот попробую, там посмотрим.

– Да ладно?! За пятьсот баксов не возьмут. Я б не взял.

– Чистокровки!

– Да откуда они знают, что твои бумажки настоящие? Другое дело – через клуб, а тут на рынке с рук.

– Через клуб по двести предлагали.

Мне сунули в руки мягкий теплый комок. Это был сонный щенок. Он дышал мне прямо в ладонь.

– Амстаффы сейчас в моде, может, и возьмут у него, ладно тебе.

– В Караганде будешь пробовать?

– Ну. Не продам – в Алмату поеду.

Я погладила щенка по короткой шёрстке и передала дальше. За окном с одной стороны начало светлеть небо. Остался тёмный раскачивающийся, лязгающий вагон, стучащие колёса, свист ветра. Ветер остыл, стал прохладным и выдул липкую духоту из вагона. Дышать стало легко. Солнце поднималось и разгоняло темноту. Страх уходил. Я вернулась на своё место, забралась на вторую полку и смотрела, как небо синеет, голубеет, как поднимается солнце и заливает степь красным светом.

Когда стало совсем светло, сходила в туалет сама. Постояла над громыхающим железным унитазом, сказала ему:

– Я тебя не боюсь.

Первой проснулась тётя Маша. Она увидела, что я не сплю, погладила по голове и первым делом полезла посмотреть, не украли ли её драгоценную пароварку. Коробка стояла на месте. Чистили зубы, умывались, бегали за чаем. Поезд прибывал в Караганду в половине девятого. В восемь должна быть предпоследняя остановка – говорило расписание.

Мама и тётя Маша снимали тяжёлые сумки сверху, как вдруг перед этой самой станцией поезд стал резко тормозить, потом дёрнулся два раза, и от этого пароварка, оставшаяся в одиночестве, не поддерживаемая капустой и солёными огурцами, слетела с третьей полки, рухнула вниз и приземлились с глухим звяком на пол, к счастью никого не задев. Все замерли. Поезд ещё тормозил на подъезде к станции, а тётя Маша спустилась, раскрыла коробку и достала пароварку. На её блестящей пластиковой крышке во всю длину тянулась трещина с мелкими трещинками, отходившими от большой, как притоки от реки. Кусок желтоватого корпуса откололся. Мне показалось, что тётя Маша, гроза школы и железная леди, сейчас расплачется, но она запихнула агрегат в коробку, а коробку задвинула ногой под стол.

– Куда её теперь? – спросила мама.

– Здесь оставим.

Сёстры быстро забыли о пароварке и хохотали, дергали волосы одной на всех неудобной расческой, даже причесали меня.

В Караганде выходил почти весь вагон, и мы со своими сумками стояли в очереди за мужчиной с коробкой со щенками.

На перроне нас никто не встретил.

– Пойдём, может, на выходе ждут, – сказала мама.

Сёстры начали возмущаться, что сумки тяжелые, но поплелись за нами, бурча.

На выходе и площади перед вокзалом тоже никого не было, и принялись решать, поехать на автобусе или на такси. Но выходило, что такси нужно было две машины, а это не очень-то по деньгам. Пока спорили, перед нами лихо вырулил и затормозил рейсовый пазик. Дверцы стукнули, и из него выскочил дядя Паша. Он по очереди обнял маму и тётю Машу, а сёстры повисли на нём, и он принялся раскручивать их. Из автобуса вышел мальчишка моего возраста – белобрысый и голубоглазый, непохожий на меня, но симпатичный. Он замер и исподлобья нас разглядывал.

– Телеграмма ваша утром пришла. Не успел в автопарке отпроситься. На рейсовом за вами. – Он кивнул на номер «7» на лобовом стекле автобуса. – Как доехали-то?

– Ай, – махнула рукой тётя Маша.

– А это кто у нас? – поинтересовалась мама у мальчишки.

– Это Андрюша, – ответил дядя Паша, потому что Андрюша молчал и глядел на нас исподлобья. – Это всё ваши сумки? – спросил он, указывая на наш внушительный багаж. – Давайте быстрее, я с пассажирами. Наши ждут уже.

Сумки перекочевали в автобус, следом загрузились мы. Когда мы расселись и дядя Паша сел за руль, он обернулся и крикнул нам:

– Минут за десять доедем, тут недалеко.

– Подождите, водитель, уважаемый, – раздражённо сказал дядька с портфелем на переднем сиденье. – Куда это мы доедем? Вы сказали, на вокзал, и всё?

Другие пассажиры тоже завозмущались.

– А вам куда надо? – по-доброму спросил дядя Паша.

– Мне в университет ко второй паре!

– Не волнуйтесь, успеем. Сейчас завезу родню, и срежем по-быстрому.

– Тогда ладно, – сказал дядька и стал смотреть в окно.

Двоюродный племянник сидел со мной рядом. Когда автобус тронулся, он достал из кармана и показал складной ножик.

– Вот.

Я отдала ему конфету, которой меня угостили ночью. За окном мелькали утренние пейзажи: широкие улицы, тополя, спешащие по делам прохожие. Я прислонилась головой к стеклу и, глядя на мелькание людей, деревьев и улиц, уснула.

2019

Санкт-Петербург