«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.»

– Евангелие от Иоанна, 15:13

Мы шли сквозь шторм. Магнитные опоры «Шторма-2» гудели, как натянутые струны, корпус вибрировал на пределе. Казалось, вся планета пыталась нас вытолкнуть обратно в небо. Давление росло, снаружи бушевали вихри, вспышки молний били по горизонту, превращая облака в живое море света.

Связь с «Рейгалем» держалась рывками – цифровой треск, обрывки слов, еле различимые фразы, как эхо сквозь вечность. Громов проверял стабилизаторы, молчал. Двое учёных на задних местах сидели, вцепившись в ремни. Ни один из них не осмеливался говорить. Даже воздух в кабине казался настороженным.

– Как думаешь, нас ещё слышат? – спросил Громов, глядя на танцующие линии радиосигнала.

– Если нет – сами доберемся, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

И тут – короткий щелчок, треск в динамиках. Потом, сквозь шум помех, голос Корвина:

– «Шторм-1… докладываю… нашли две капсулы… пустые… повторяю – пустые… рядом следы, но…»

Сигнал оборвался. Я замерла, глядя в экран.

– Пустые? – прошептала я.

Громов медленно повернул голову. – Может, они выбрались. Или… – он не договорил.

И снова треск – теперь громче, резче, будто сам воздух вспыхнул.

– «Шторм-1… помощь… координаты… тридцать три…» – «…атакованы… повторяю, нас атаковали!» – и затем пронзительный визг SOS, который тут же захлебнулся тишиной.

Я вцепилась в штурвал. Корабль повело в сторону; я выровняла его вручную. Мелькнула мысль: «Если сейчас держать маршрут – они умрут».

На мониторе – два маркера: один наш, второй – «Шторма-1». До «Рейгаля» – девяносто километров. До них – шестьдесят два.

Громов молчал. Только посмотрел на меня и коротко сказал: – Решать вам, лейтенант.

Я смотрела на пульсирующий SOS и, наконец, произнесла: – Курс на координаты «Шторм-1».

– Принято, – ответил он без тени сомнения. Я почувствовала легкую благодарность – редкое чувство для тех, кто привык жить в приказах.

Мы повернули. «Шторм-2» взвыл, срыв потока ударил в корпус, и нас вжало в кресла. Буря встретила нас, как зверь – ударом, давлением и светом. Но мы летели, сквозь ревущий хаос, будто пробивая дорогу кулаком через живую стену.

«Нет больше той любви…» – всплыло в голове, когда я увидела на мониторе первые вспышки сигналов. «…чем положить душу за своих.»

«Шторм-2» летел, ныряя в вихри. Молнии вспыхивали так близко, что казалось – воздух трескается. Плотность атмосферы была такой, что каждый манёвр отзывался вибрацией в костях.

– Вижу структуры, – сказала я. – Тепловые отметки.

– Это они? – спросил Громов, уже поднимая руку к оружию.

– Сейчас узнаем.

Первые очертания места боя появились внезапно. Буря расступилась, как живая стена, и в просвете я увидела – обломки «Шторма-1». Полузакопанный, перекошенный, но ещё целый корпус. Огонь полыхал у левого борта. Две капсулы рядом – вмятые, выжженные, двери сорваны.

Я затормозила – нас качнуло, подвеска взвыла.

– Контакт, – сказал Громов. – Три тепловые цели впереди, одна движется.

Я схватила плазменник – Выходим.

Шлюз раскрылся рывком, поток ветра ударил в грудь. Давление чуть не сбило с ног. Мы шагнули наружу. Воздух густой, тяжёлый, будто глоток воды, насыщенный металлом. Всё мерцало – оранжевые разряды, блики от наших ламп, отсветы плазмы.

На расстоянии тридцати метров я увидела вспышку. Потом вторую.

– Ложись! – рявкнул Громов.

Он упал на бок, стреляя короткими импульсами. Плазма прожигала мглу, и я увидела их: два силуэта в чёрных боевых скафандрах, нестандартных – без опознавательных знаков. Они стреляли из-за обломков капсул, методично, слаженно.

– Это не спасатели, – сказала я.

– Да ну, догадалась, – ответил Громов сквозь зубы, перекатываясь к укрытию.

Вспышка слева – кто-то кричит. Я обернулась – Фиски! Она лежала за корпусом «Шторма-1», прижимая Корвина к земле. Его броня была пробита в районе плеча, кровь темным пятном растекалась по ткани.

– Корвин ранен! – крикнула она.

– Держитесь! – я метнулась к ним, стреляя на бегу.

Один из нападавших поднялся, выстрелил, но я ушла в перекат, вернулась на колено, навела и ударила по спусковому крючку. Плазма вспыхнула, отбросив его назад.

Второй побежал, уходя в вихри. Громов выстрелил дважды – промах. – Не уйдёт! – прорычал он и метнулся вперёд.

Я подползла к Фиски. – Как он?

– Поверхностно, – ответила она быстро. – Лучевое поражение, но кровотечение сильное. Скафандр быстро разряжается, он держит повышенное давление, чтобы защитить от атмосферы и не получить обморожение.

Я быстро кивнула..

Она достала автоинъектор, прижала к ране. Корвин вздрогнул, зашипел, но остался в сознании.

Сканер на рукаве мигнул. – Арина, – сказала Фиски, – две капсулы ещё в семи километрах, на запад.

– Поняла.

Я включила общую частоту. – «Рейгаль», приём. Это «Шторм-2». Мы у точки контакта. «Шторм-1» повреждён. Две капсулы – вражеские. Экипаж жив. Один ранен. Если у него нет системы поддержания давления, скорее всего он мертв.

Тишина. Только треск. Связь окончательно пропала.

Я посмотрела на небо, где между облаков мелькала вспышка – возможно, след истребителя капитана. – Может, она поняла, когда с нами пропала связь, и, когда прибыла на «Рейгаль», приняла решение эвакуировать капсулы одновременно с нами?

– Что делаем? – спросил Громов не догнав уходящего.

– Идём ко вторым капсулам.

– С раненым?

И тут он был прав! Мы загрузили Корвина в кабину транспортника; Фиски закрепила его ремнями и подключила стабилизатор. «Шторм-2» поднялся включив огни.

– Фиски, полетишь с ними! – сказала я.

– Арина, у нас же численный перевес, – ответила она.

– Ты медик, Фиски, ты что забыла? – возразил Громов.

– Я военный медик, – улыбнулась она, – а это значит, что могу ломать кости, называя каждую своим именем.

– Чёрт, – сказала я, – Громов, введи данные в автопилот и запиши послание в бортовой журнал. «Рейгаль» примет и пришлет за нами.

Снаружи ревела буря. Сканер мигал, отслеживая две оставшиеся точки.

– Семь километров.

– Если там такие же, как эти двое…э…один…. – посмотрев на труп недалеко от нас. – сказал Громов.

– Тогда мы покончим с ними, – ответила я.

Через часа полтора из облаков вынырнули две капсулы. Одна была наполовину в песке, вторая лежала на бок, дверь открыта. Мы вышли. Фиски пошла первой – осторожно, с оружием наготове.

Внутри первой – запотело стекло. Я ввела номер канала с бортового номера капсулы:

– Ау, живые есть?

– Да, – ответили. – Да, пожалуйста, но я без скафандра, – проговорил голос.

– Назовитесь, – сказала я.

– Фишер… Джон Фишер… астрофизик, – произнёс он с едва заметным британским акцентом и с чертовски хорошим русским, подумала я.

Во второй – движение. Шагнула ближе, активировала подсветку. Внутри – человек. Лицо бледное, губы пересохли.

– Зорин! – выдохнула я.

Он открыл глаза. – Я знал, что вы… придёте… – голос едва слышен.

Фиски кивнула: – Нам нужно их транспортировать на «Рейгаль». Открывать первую будет опасно, но эту можно…

Зорин пробился в эфир: «Коллеги, у меня пробит скафандр, системы поддержки неисправны. Вам придётся придумать, как нас вытащить вместе с нашими саркофагами».

Громов окинул взглядом ровную линию горизонта, стянул крепко плечи и сказал:

– Пока «Шторм-2» уехал, нам придется действовать самим. У нас есть инструменты в трюме «Шторма-1»: магнитные подъемники, аварийные аккумуляторы, ручной лебёдочный маятник. – Поймав мой взгляд, добавил – всё равно придётся тащить капсулы целиком.

Я знала: вынуть людей и не разрушить гермооболочку – приоритет номер один. Открывать капсулу с пробитым скафандром – самоубийство. Вытащить её целиком и довезти на «Рейгал» – шанс.

– Делаем так, – сказала я чётко. – Фиски – помогаешь мне с капсулой Зорина: панель сбоку, подключаем временный кислородный модуль к внешнему входу, чтобы подзарядить его скафандр через интерфейс. Громов – ты помогаешь с лебёдкой и стропами. Я проверю аккумуляторы «Шторма-1» – смогу ли я собрать достаточно мощности, чтобы поднять одну капсулу на встроенную маг-платформу и буксировать медленно. Если нет – тащим на магнитных санях.

Мы работали быстро, без разговоров. Фиски шептала спокойные команды Зорину через панель, подавая кислород и болеутоляющее через порт – минимальное вмешательство, чтобы удержать сознание, не держа гермооболочку. Он шевелился слабо, глаза – криво-искрящиеся, как будто в них светился сам Юпитер.

Фиски нагнулась к капсуле, к панели жизнеобеспечения, где через мутное стекло едва виднелось лицо Зорина.

– Товарищ старший сержант, потерпите, – сказала она, проверяя показания давления. – Мы только до «Шторма» и обратно.

– Семь километров, – тихо повторила я. – Семь, и всё. Держись.

Мы отключили внешний интерфейс, чтобы не разряжать капсулу и начали движение.

Путь к «Шторму» занял вечность. С каждым шагом ветер бил сильнее, песок летел в лицо, приборы трещали от помех. Фиски шла впереди, отслеживая стабильность давления в обеих капсулах, я – сзади, держа в руках оружие и подсвечивая себе путь.

Громов в середине внимательно всматриваясь в пустоту бури, ругался сквозь зубы, но не останавливался. Видимо его очень раздосадовал момент того, что он упустил одного из нападавших.

Когда впереди, сквозь стену пыли, показались очертания «Шторма-1», у всех будто отпустило.

– Вот он, – сказал Громов, выдыхая. – Живой ещё, зараза, светится!

– Давайте, быстро, не теряем время! – сказала я, чувствуя, как от напряжения дрожат руки. – До «Шторма» и обратно, как обещали.

Корпус «Шторма-1» лежал на боку, разбитый, но не полностью мёртвый. Песок почти скрыл одну из опор, в щелях шипел перегретый воздух.

Фиски сразу кинулась к грузовому отсеку:

– Есть! Магнитные сани! Целые!

Сани – плоские платформы на магнитной подвеске, которые обычно использовали для перегрузки оборудования и тяжёлых модулей. Они парили на высоте ладони от земли, выдерживали до трёх тонн и могли тянуться за человеком или машиной даже без тяги, на индукции.

Громов помог вытащить сани наружу. Мы вдвоём подцепили зацепы, вытянули платформу на ровную поверхность и начали собирать всё необходимое.

Из трюма достали два аккумуляторных блока, стабилизатор и лебёдочный модуль – тяжёлый, с подтеками охлаждающей жидкости. Погрузили их на сани, проверили баланс.

Фиски стояла рядом, руки по локоть в песке, волосы прилипли к шее, лицо в тени визора – но глаза живые, внимательные.

– Аккумуляторов хватит минут на сорок, – сказала она. – Дальше сани лягут мертвым грузом. На самоподъем модулей можно вообще не рассчитывать.

– Хватит, – ответила я. – До капсул дойдём и обратно дотащим.

– Но, капсул две. Одна – с учёным, без скафандра. Вторая – Зорин, пробитая герма, внутри человек, у которого каждый вдох – чудо.

– Проблема, – сказала я. – Две капсулы они не потянут.

– Можем тащить по очереди, но тогда второй не доживет.

– Или… – я замолчала, потому что в этот момент взгляд зацепился за инструментальный отсек.

На стене трюма висел контейнер с маркировкой «МКР-11 – ремонт микроповреждений».

Я открыла его, и сердце будто щелкнуло.

– Есть, – сказала я. – Ремонтный состав. «МКР-11». Он используется для заделки микротрещин в гермопанелях. Самозатвердевающий полимер с термореакцией. Если его нанести, он полимеризуется и герметизирует даже боевое пробитие.

– Думаешь, можно использовать для скафандра? – спросил Громов.

– Если давление не выше десяти атмосфер – да. Но доставить внутрь не получится, мы не можем открыть капсулу.

Я закусила губу, вспоминая поверхность капсулы – ровную, серую, покрытую инеем.

– Громов, скажи… в капсулах есть отсеки для передачи предметов? Малые шлюзы, типа как у лабораторий?

Он покачал головой:

– Нет. Есть аварийные отсеки для сброса проб, но они запаяны изнутри. Если вскроем – нарушим герму.

Я уже хотела выругаться, когда вдруг услышала спокойный голос Фиски:

– Подождите. Не всё так безнадёжно.

– Система обмена газом. Между ней и вторым отсеком идёт магистраль – там клапаны для балансировки кислорода и СО₂. Если аккуратно снять внешний экран, можно поместить небольшой предмет внутрь. Когда мы закроем панель, капсула восстановит давление, подумает, что это часть газообмена.

– А если кто-то с другой стороны сможет снять панель… – начала я.

– Тогда он достанет то, что мы передали, – закончила Фиски.

Мы переглянулись.

– Значит, план такой, – сказала я. – Передаем внутрь «МКР-11». Пусть Зорин заделает пробоину. Когда стабилизирует давление, мы погружаем капсулу с учёным на сани.

– А потом возвращаемся, – кивнул Громов. – Семь километров туда, семь обратно.

Я улыбнулась – устало, но с какой-то злой решимостью:

– Всего-то четырнадцать километров. Прогулка под Юпитером.

Мы закрепили полимерный контейнер в обойме, обмотали его ремнем, чтобы не болтался, и пошли – медленно, мелкими шагами в бушующем море под небом Юпитера.

Шаг за шагом. Буря не отпускала: пыль врезалась в шлем, соль из воздуха царапала голосовую мембрану, приборы фонили и моргали. Семь километров – и каждый метр отнимал часть тепла и силы. Мы шли в колонну: Громов – держал передовую линию, он шел как человек, который знает, куда смотреть; я – позади, следила за санями и оценивала траекторию падения кожухов; Фиски – между нами, подстраховкой и сердцем, измеряла состояние капсул и шептала какие-то короткие команды в наушник.

Мы шли уже час тридцать. Семь километров под бурей, где даже тьма казалась вязкой, как нефть.

Магнитные сани гудели за спиной, приборы дрожали от постоянных разрядов. Давление скакало, а визоры то и дело мутнели от ила, который ветер поднимал с поверхности.

– До точки шестьсот, – сказал Громов.

Я коротко ответила:

– Вижу сигнал. Стабильно.

Голос Фиски в наушнике звучал хрипло, будто сама буря его жевала:

– Давление скачет. Капсула открыта.

– Какая?!! – воскликнула я!

Ещё сотня шагов – и мы увидели её. Капсула лежала на боку, наполовину в песке. Дверь сорвана, изнутри – свет, бьющий тускло, словно от умирающего аккумулятора.

И там – человек. Один. В чёрном.

Без знаков, без флагов, без опознавательных меток.

Он стоял, чуть согнувшись, и что-то делал с телом.

Я замерла.

Учёный – уже мёртв. Кожа побелела, губы треснули, по лицу тонкий иней. Воздух Юпитера не оставил ему шанса – за секунды.

Чёрный опустился на колено, медленно провёл рукой по карманам, вытащил что-то небольшое – блеснувшее в отсвете. Металл? Модуль? Может, просто кусок инструмента. Неважно. Он держал его осторожно, как вещь, ради которой стоит убить.

– Контакт, – прошептала я.

Громов уже поднимал ствол.

Чёрный поднял голову. Увидел нас.

Пауза – доля секунды.

Потом – два коротких выстрела.

Плазма ударила по саням. Я видела, как поток света прошел по кабелю, вспыхнули аккумуляторные блоки. Грохот, сноп искр, огонь.

Волна хлестнула в спину, воздух рванулся наружу – давление сорвалось, и планета ответила глухим рёвом.

– В рассыпную! – крикнул Громов.

Я сорвалась. Тело само знало, что делать: вниз, перекат, укрытие. Но ударная волна настигла раньше – толчок в спину, как таран. Меня подбросило, и я полетела.

Песок, небо, огонь – всё слилось в одно.

Я упала на колени, проскользила по земле, ладонями вгрызаясь в горячую пыль.

Сзади ещё что-то взорвалось – коротко и глухо.

Поворачиваю голову – он идёт.

Один.

Чёрный.

Идёт спокойно, будто не торопится. Ветер развевает его плащ, на визоре – отблески молний. Движения ровные, точные.

Я валюсь на бок, выхватываю пистолет. Рука дрожит, но палец уже на спуске.

Он движется быстрее, чем кажется.

Удар ногой. Пистолет вылетает, бьется о песок и скользит в сторону, исчезая в пелене.

Я перекатываюсь, опираюсь на левое колено, отталкиваюсь рукой, делаю полупереворот и бью под колено.

Попала. Он падает на одно колено, опирается рукой о землю.

Блеск.

Нож.

Армейский. Грубый. Без изысков.

Он поднимает лезвие – я вижу, как капли металлизированного дождя ложатся на его рукав, как отражается молния в лезвии.

Я не успеваю. Секунда – и конец.

И вдруг – вспышка.

Не желтая, не красная – чисто синяя, режущая, как дуга сварки.

Луч пронзает его грудь, насквозь.

Плазма прожигает броню и выходит из груди белым облаком пара. Он дергается, делает полшага вперед, будто не понимает, что умер. Потом тело начинает рушиться. Медленно, почти величественно.

Он падает на колени. Потом – навзничь.

Клинок выскальзывает из пальцев.

Глаза.

Я вижу, как они тухнут. Сначала дрожат, потом пустеют.

Я стою на колене, дыхание рвет грудь.

Поворачиваю голову.

Фиски стоит в нескольких метрах, плазменник всё ещё дымится. В её голосе по радио – усталость и легкая усмешка:

– Ха. А ты говорила – «просто медик».

Я молчу.

Смотрю на тело.

Он лежал лицом вниз, раскинув руки; голова была неловко откинута вбок. Глаза – стеклянные, мёртвые.

Песок уже заносит следы его шагов, и только кровь темнеет пятном под бурей.

После боя повисла вязкая тишина; даже буря взяла паузу.

Песок шуршал вокруг, искры ещё тлели в воздухе, а запах озона не выветривался.

Я выпрямилась, стряхнула с перчаток пыль, ощущая, как дрожь боя постепенно отпускает пальцы.

– Громов, обыщи его, – сказала я. Голос звучал глухо, будто не мой. – Быстро, время на исходе.

Он кивнул.

Песок хрустнул. Глаза у мертвеца открыты – и в них пусто.

Громов снял с него пояс, достал пару стандартных магазинов, карту памяти, личный маячок и неизвестный блестящий предмет.

– Никаких меток. Ни серий, ни шевронов. Чистый.

– Как будто из воздуха, – ответила я. – Ладно, потом разберёмся. Сейчас капсула.

Я повернулась к капсуле Зорина.

Металл был весь в налете инея, поверхность вибрировала от внутреннего давления.

Я провела рукой по стеклу – изнутри мигнуло слабое свечение.

– Он жив, – сказала я. – Давление держит. Но герма на грани.

– Сколько у нас времени? – спросил Громов.

– Минут пятнадцать, если повезёт. Нам нужно МКР-11.

– Был в санях, – отозвался он. – Но…

Я остановилась.

Из рации послышалось короткое «Хм».

Я повернулась.

Фиски стояла чуть поодаль и держала в руках серебристый контейнер.

Свет от фонарей на шлеме отражался от него холодным, почти враждебным блеском.

– Фиски… – медленно сказала я. – Кто ты вообще такая, когда ты успела?

Она улыбнулась – устало, но спокойно:

– Машинально. Подумала, если что-то спасать первым делом – то это. Он ведь был рядом со мной.

Я вздохнула, кивнула.

– Ну, черт с тобой. Молодец, что взяла.

Стекло внутри затянуто инеем, но за ним можно было разглядеть лицо Зорина – бледное, но живое.

Он повернул голову, губы шевельнулись.

Связь ожила треском:

– Давление… падает.

– Не трогай ничего, – сказала я. – Мы сейчас передадим состав для ремонта твоего скафандра.

Фиски сняла внешний экран магистрали, аккуратно открыла клапан газообмена.

Тонкий пар вырвался наружу, и сразу же зашипел.

Она вставила контейнер внутрь.

– Зорин, слушай внимательно.

Он кивнул слабо.

– У тебя сбоку сервисная панель. Найди узел клапанов, там будет маленькая красная маркировка. Сними её и вытащи отсек. Внутри найдёшь контейнер, который я тебе только что передала.

– Принял, – с трудом выдохнул он.

Минуту слышалось только его дыхание и легкий треск пластика.

Потом – звук, будто кто-то вскрывает слой обледеневшей ткани.

– Вижу… контейнер… наношу.

Пошёл короткий шипящий звук.

Потом второй.

– Есть! Давление стабилизируется. Показатели в норму.

– Молодец, – выдохнула Фиски.

Я почувствовала, как с плеч будто свалился бетонный блок.

Песок всё ещё бил в визоры, но теперь казался мягче.

Громов стоял рядом, держал оружие наготове – по привычке.

– Знаешь, – сказал он тихо, – я начинаю верить, что мы сегодня всё-таки выберемся.

– Ещё рано верить, – ответила я. – Нас всё ещё нет на «Рейгале».

И будто в ответ на мои слова воздух вокруг дрогнул.

Сначала низкий гул – едва различимый. Потом – нарастающий, как шторм над штормом.

Свет на горизонте вспыхнул, и сквозь бурю прорезался чистый, мощный сигнал.

Прямо в шлемах – кристально, без помех, почти весело:

– Ребята… вы тут что устроили?

Я подняла голову.

Сквозь пелену пыли и света медленно спускалась огромная тень.

«Рейгаль».

Черный корпус, глянцевый, словно вырезанный из тьмы. Маршевые двигатели на стабилизаторах полыхнули синим, и буря, казалось, рассыпалась сама.

Он садился медленно, с тяжелым рокотом, поднимая волны песка.

Металлическая махина опустилась рядом, подчиняясь собственной воле, и на миг весь мир замолчал.

– Ну здравствуй, красавец, – сказала я тихо.

Фиски усмехнулась:

– Кажется, теперь у нас снова есть шанс.