Два брата, Верго и Ован-Горлан, сошлись на совет, чтобы судьбу Давида решить.

Сказал Ован:

– Верго! Ты старший брат. Твоё право – стать Давиду отцом.

– Что ты! – замотал головой Верго. – У меня уже есть сын. К тому же ты знаешь, что грыжа у меня. Почему бы тебе самому не усыновить племянника?

Ован не стал отказываться. Не пропадать же сироте!

Пришли к Овану сасунские матери, кормящие младенцев. Жалко им маленького Давида. Как же ему без материнского молока? Да вот беда, не берёт ребёнок ничьей груди.

Загоревал Ован-Горлан. Видно, не выжить Давиду, раз он есть отказывается.

Тут и посоветовали ему добрые люди отослать младенца во Мсыр. Во Мсыре Исмил-ханум живёт, семь лет она Мгеру женой была. Одного его сына вскормила, пусть и другого вскормит. А то ведь и впрямь умрёт Давид.

Только кто же его во Мсыр отвезёт?..

И вспомнил Ован про коня Джалали. Вывел его из стойла и поклонился коню:

– На тебя вся надежда, мой умный Джалали! Служил ты Санасару. Служил и Мгеру, сыну его. Послужи теперь и Давиду, сыну Мгера. Домчи малютку в далёкий Мсыр, передай его мсырской царице. Береги его, будь осторожен. В кусты не сбрось, об утёс не разбей, о скалу не ударь, в реку не урони! Надежду и будущее Сасуна я доверяю тебе!

Спеленали Давида. Привязали цветным кушаком к седлу. Осторожно тронулся с места Джалали, затем побежал и вскоре уже летел, как стрела.

Исмил-ханум у окна сидела. Вдруг видит: вихрь по полю мчится, пыль до небес поднимает, огнём во все стороны пышет.

«Нет, – догадалась царица. – То не вихрь, не буря, не гроза. Узнаю я бег коня Джалали. Только он так скакать умеет».

Приказала она поскорей распахнуть ворота. Во двор вбежал Джалали и встал как вкопанный. Заметила Исмил-ханум, что привязан какой-то свёрток к его седлу. Говорит сыну:

– Конь Мгера к нам прискакал. Что-то привёз на седле. Пойди возьми и мне принеси.

Подошёл Мелик к коню. Тот опустился на передние ноги, и увидел Мелик спелёнутого младенца. Отвязал его и матери принёс.

Наклонилась Исмил-ханум над спящим Давидом. Рядом с ним грамота лежит. Стала читать Исмил, что пишет ей Ован-Горлан:

«Дорогая невестушка! Горе у нас. Умер Мгер, и жена его умерла. Остался сын от них, наречённый Давидом. Ради Мгера прими его, вскорми. Окрепнет мальчик – возьму его обратно в Сасун».

Подумала Исмил-ханум. Сказала: «Мгер когда-то помог мне, должна и я сыну его помочь. Пусть растёт у меня. Пусть братом будет Мелику. Покорят они вместе весь мир!»

Так сказала Исмил-ханум.

А тем временем у Мелика, глядя на Джалали, разгорелись глаза. Приказал он поскорей затворить ворота, крикнул:

– Ловите его!

Тотчас сотня верховых окружила Джалали. Сняли арканы, вот-вот засвистят тугие верёвки.

Кинулся Джалали влево. Кинулся вправо. Нигде не прорваться, не выскочить из западни!

Взмолился Джалали: «О Господи! Помоги мне вырваться отсюда! Иначе пропаду я здесь!»

Подбежал он к стене в сорок аршин высотой. Присел на задние ноги, прыгнул и перемахнул через стену.

Мсра-Мелик ногами затопал:

– Держите! Уйдёт чудесный конь!

Бросились всадники вдогонку за Джалали.

Да куда там! Того уже и след простыл.

…День и ночь вглядывается Ован-Горлан вдаль. Ждёт, когда же вернётся богатырский конь? И с чем вернётся? Наконец показался на горизонте клубящийся пыльный вихрь. Отлегло у Ована от сердца. Только Джалали умеет так скакать. Когда же увидел он, что пусто перламутровое седло, вновь разволновался Ован-Горлан:

– Свет моих очей, Джалали! Если обронил дитя на чужой земле, если растерзал его хищный волк – сразу скажи, не томи душу! Что с ненаглядным моим Давидом?

Отвечал ему Джалали:

– Исполнил я твою просьбу. Ни в пропасть не уронил, ни о скалу не ударил, ни хищному волку не отдал я на растерзание дитя. Вручил его мсырской царице. Но сам едва спасся от плена. Мелик заарканить меня приказал, и если б не перескочил я стену в сорок аршин, навек бы остался в неволе!

В лоб поцеловал коня Ован. Сказал ему:

– Я спрячу тебя! Пусть Божье проклятье настигнет того, кто скажет, где прячешься ты!

И спрятал он Джалали за семью дверями, за семью замками. Ни одна душа в Сасуне не знала, куда пропал Джалали. Лишь Ован втайне от всех приходил к нему, кормил его и поил.

…Радовалась Исмил-ханум, глядя на Давида, сосущего грудь. Появился румянец на его щеках. Знать, здоровым ребёнок вырастет.

Три дня брал он грудь. А на четвёртый день перестал. Опять ничего не ест. Так и от голода можно умереть!

Загоревала Исмил-ханум, заплакала от бессилья помочь младенцу.

Сказал Мелик:

– Что ты, мать, так расстраиваешься? Не ест – ну и пёс с ним! Мы – арабы, он – армянин. Чувствую, вовлечёт он нас в беду.

– Если он умрёт, – говорит Исмил-ханум, – будем опозорены мы. Скажут, что не захотела я за добро отплатить добром.

– Ну, раз материнское молоко ему не по вкусу, – воскликнул Мелик, – пошли гонца в Сасун. Мало ли было у его отца скота, масла, мёда! Пусть дадут сасунцы масла бурдюк и мёда бурдюк. Смешай масло с мёдом и корми упрямого ребёнка.

Послала царица в Сасун пахлевана Батмана-Бугу. Тот мигом туда и обратно слетал. Принёс два тяжёлых бурдюка. Смешала Исмил масло с мёдом, и вновь начал есть Давид, сил набираться.

Полюбила Давида Исмил-ханум. Думала, что вырастет он надёжным помощником Мелику. Вдвоём они весь мир завоюют!

А Давид рос не по дням, а по часам. Обнаружилась в нём сила небывалая. Рвал он в колыбели свивальные ремни. Стали тогда его железной цепью обматывать. Но и цепь не выдерживала – рвалась. Тогда сплели канат из воловьих жил, канатом его в люльке удерживали. Вдохнёт грудью воздух Давид – растягивается, выдохнет – вновь стягивается канат жиляной.