Стали жить Мгер и Гоар-хатун в мире и согласии. Ничто не мешало их счастью. Враги больше не тревожили царство Пачика, знали, что плохо им придётся, если пойдут на него войной.

Одно лишь омрачало мирное счастье Мгера: не было у них с молодой женой детей. Сбывалось пророчество Давида Сасунского.

Как-то раз прискакал к Мгеру гонец, от Ована-Горлана письмо ему передал. Вот что писал дядя:

«Мгер! Стар я стал, не под силу мне Сасун защищать. На помощь приди! Осадили крепость внуки мсырского Козбадина. Дань требуют, гибелью нам грозят».

Тотчас стал Мгер собираться в путь. А когда был совсем готов, прислонил свою булаву к дверям и сказал Гоар-хатун:

– Вот, жена. Пусть моя булава здесь стоит. Увидят её враги, решат, что я дома, и не посмеют на вас напасть. А ночью свечу у двери зажигай, чтобы и ночью видна была булава.

Вскочил он на коня и поскакал. Чем ближе подъезжал к Сасуну, тем чаще билось его сердце. Разволновался Мгер. Едет он туда, где похоронены его отец и мать, где он сам вырос и где так долго отсутствовал!

Уже ночь наступила, когда подъехал Мгер к Сасуну. Не удержался и закричал:

– Э-ге-гей! Дядя Ован, вставай, просыпайся! Двери мне открывай!

Долетел голос Мгера до слуха Ована-Горлана. Проснулся он, сказал жене:

– Услышал я голос родной. Будто должен я дверь отпереть.

– Не было никакого голоса! – проворчала Сариэ. – Спи уж лучше, старый. Заперся на замок, а всё боишься!

– Конечно, боюсь, – согласился Ован-Горлан. – Я совсем стар стал, а Мгер далеко отсюда. Некому Сасун защитить.

А Мгер уже совсем близко подъехал. Вновь закричал:

– Э-ге-гей! Вставай, просыпайся, дядя Ован! Я жену оставил, дом свой оставил, одна булава его сторожит.

Вскочил Ован-Горлан. Отворил двери и Мгера увидел. Подбежал к нему, обнял, расцеловал:

– Мгер, мальчик мой! Стар я стал, на ухо туговат. Ты вроде сказал, что дом твой одна булава сторожит. Как же это может быть, объясни?

– О том, что я в Сасун уехал, лишь Господу Богу известно. На булаве моей есть драгоценный камень – джаваир. Днём солнце, а ночью свеча своим светом огонь из него высекают. Вот и отпугивает тот огонь врагов от моего дома.

– Ай да Мгер! – похвалил Ован-Горлан. – Достоин ты своего отца! Ты мне в Сасуне Давида заменишь.

– Кто же обижает тебя, дядюшка? – спросил Мгер.

И рассказал Ован-Горлан, что когда-то у мсырского царя Мсра-Мелика служил сборщиком дани злой человек по имени Козбадин. Рассказал и про то, как Давид Сасунский его проучил – зубы выбил и, к седлу привязав, отправил Козбадина обратно во Мсыр. А теперь четверо его внуков явились сюда, чтобы за деда отомстить. Что ни внук, то зверь. Если ворвутся в Сасун, никого не пощадят – ни старика, ни малого ребёнка.

– Четверо их, говоришь? – переспросил Мгер. – А скажи, дядя, живыми или мёртвыми их тебе доставить?

– Это уж как получится, лао, – сказал Ован-Горлан. – Будь осторожен с ними, себя и коня береги!

На рассвете сел Мгер на Джалали и поскакал в долину реки Лерва. Вскоре увидел он четверых внуков Козбадина, и те его увидели. Выхватили луки и пустили в него четыре стрелы. Одна стрела упала, не долетев. Вторая над головой Мгера просвистела. Третью он мечом отбил. А четвёртая вонзилась в копыто Джалали.

Соскочил Мгер с коня. Отрубил мечом полстрелы, но другая её половина крепко в копыте застряла.

Погнался Мгер за четырьмя Козбадиновыми внуками, отдубасил их хорошенько, связал и живыми к Овану-Горлану привёл.

– А конь-то твой, Мгер, захромал, – заметил Ован.

Нагнулся он над копытом, вынул осторожно обломок стрелы. Затем растопил изумруд и яхонт и влил их в рану. Превозмог боль Джалали, даже не застонал. Зато быстро зажило раненое копыто. Стал Джалали резвее прежнего.

А четверых непрошеных гостей решено было казни предать. Чтобы никому не повадно было идти в Сасун за данью. Чтобы знали враги, что не покорится Сасун никакому чужеземному царю со всем его войском и всей его злобой звериной.

Настала пора вернуться в Сасун.