Огонек погас. На этот раз окончательно.

Значит, вот так. Конец. Биологический отец Альмы, которого она так отчаянно искала, был мертв еще до ее рождения. И, выходит, своими поисками Оливия, вероятно, сама подтолкнула Валентину в объятия смерти.

И вместе с этими поисками — вместе с надеждой спасти жизнь Альмы — все заканчивалось здесь и сейчас, в ее минивэне. Этот автомобиль, который она терпеть не могла, — за исключением автономного отопителя, — по всей видимости, тоже закончит свой путь на дне какого-нибудь карьера, став для нее последней могилой. А до тех пор ей суждено было слушать самодовольные излияния нарциссического безумца.

— Я затолкал Оле в багажник угнанной тачки, — сообщил Штрахниц, — и знал, что ее вот-вот погрузят на контейнеровоз вместе с контрабандной валютой. Сомневаюсь, что получатель поднял тревогу, когда обнаружил труп между пачками отмытых долларов.

Он снова рассмеялся.

— Это было умно с моей стороны. Не так умно — забыть его чертов палец в печи. Я отрезал его от трупа. В качестве рычага давления, чтобы Валентина меня слушалась. Хотел сжечь до приезда полиции, но отвлекся. Ну да ладно… в итоге все равно обошлось.

— Потому что ваш отец препятствовал расследованию, — констатировала Оливия.

Теперь, когда все было кончено и лесная дорога, очевидно, вела к ее смерти, можно было не бояться его гнева. Но Штрахниц, похоже, не воспринял ее слова как упрек.

— Видите ли, это единственное, за что я по-настоящему могу быть ему благодарен. Все это время я думал, он хотел меня унизить, потому что не верил, что я сумею держать свой пропитый рот на замке. А перед смертью он признался: ему никогда не была важна ни опека над Валентиной, ни ребенок. Он с самого начала знал, что это я. Календарь-то он видел у моей матери. Он хотел меня защитить.

— Но вашего отца больше нет! — бросила Оливия.

Их подбросило на выбоине так, что они едва не взлетели с сидений. Дорога была покрыта девственно-чистым слоем снега. Судя по всему, здесь давно никто не ездил — вероятно, поэтому Штрахниц и выбрал этот путь.

— Теперь он вас не защитит, — продолжала Оливия, провоцируя его. — Вы один. Есть под рукой еще один контейнер с контрабандой, чтобы запихнуть туда и меня, как Оле?

— Нет, — ровно ответил он. — В этом-то и проблема. Смерть Валентины я еще мог бы как-то объяснить. Безумная возвращается на место своего безумия, чтобы покончить с собой. Она была такой слабой — я без труда перерезал ей вены. Но вы?..

Он ткнул в ее сторону стволом.

— Кроме того, ты мне очень нравишься, и я не хочу тебя убивать…

— ACH DU SCHEISSE! (вот дерьмо)

Оглушительный хлопок — и заднее стекло разлетелось вдребезги.

Глава 72.

Оливия от ужаса рванула руль вправо, задела ствол дерева, лежавший здесь вместо ограждения, прочертила уродливую борозду по-другому, доселе нетронутому боку машины и вдавила педаль тормоза в пол. Ремень безопасности больно впился в грудь и шею, но в ту секунду она уже ничего не чувствовала: минивэн, сорвавшись с колеи, замер в придорожной канаве.

Кто в нас стреляет?

Пока она сидела, вжавшись в кресло, Штрахниц развернулся и навел пистолет назад — через спинку заднего сиденья, в зияющую дыру, в раме которой еще торчали острые осколки закаленного стекла. Остатки, надо полагать, дождем посыпались в багажник и на дорогу.

— Давай, давай, давай, вперед! — заорал он.

Оливия судорожно пыталась завести двигатель, но он каждый раз глох, захлебываясь, словно машина тоже поддалась всеобщей панике.

— Так, секунду… погодите. — Штрахниц перехватил ее руку, которой она снова и снова давила на кнопку зажигания. — У меня есть идея!

Она подняла на него глаза, встретилась с ним взглядом — и похолодела. В его зрачках смешались самодовольство и чистое безумие, будто его только что осенило нечто дьявольски гениальное.

— Выходите и посмотрите, что там.

Глава 73.

Как просто.

Как умно.

Никакой стопроцентной гарантии, слишком много неучтенных переменных, но в одном Оливия не сомневалась: идея Штрахница сработает. По крайней мере, в одном пункте. Я умру.

Здесь и сейчас — на этой мокрой от снега лесной дороге, в оглушающей глуши.

Стрелок, затаившийся где-то между деревьями, тот, кто с грохотом вынес им заднее стекло, неминуемо попадет в нее. Даже если вокруг станет еще темнее и не останется ни единого огонька.

Попадет!

Она не знала, кто целится в них и как этому человеку удалось устроить засаду или незаметно следовать за ними, а потом исчезнуть, но была уверена в другом: лучшей мишени и не придумать. В этой алой, лакированно-блестящей пуховой куртке, которую Штрахниц заставил ее надеть, прежде чем она распахнула водительскую дверь.

Изощренная жестокость.

Как просто.

Как умно.

— Капюшон на голову, иначе словите пулю! — бросил он, выталкивая ее наружу. То же самое, очевидно, относилось и к попытке бегства. И пусть полицейскому, наверное, было бы приятнее, чтобы она умерла от чужой руки, Оливия не сомневалась: если потребуется, он без колебаний пустит в ход свой пистолет.

Снег предательски хрустел под ее ботинками.

Она медленно прошла несколько метров в ту сторону, откуда они приехали. Под снегом скрывались коварные корни — идти было все равно что по брусчатке; приходилось ступать с предельной осторожностью, чтобы не подвернуть ногу.

Хотя какая теперь разница?

Оливия огляделась. С ветки сорвалась черная птица, когда она прошла под деревом. Больше — ничего. Лишь ее собственное тяжелое, прерывистое дыхание — единственное свидетельство жизни в этом застывшем мире.

— Здесь никого! — крикнула она.

Она обернулась и не могла понять, где страшнее: здесь, в ледяном лесу, где, казалось, затаилась невидимая смерть… или там, в остывающем салоне, где сидело зло, обретшее человеческий облик.

— Возвращайтесь! — донесся голос Штрахница.

Она уже разворачивалась, когда краем глаза уловила на земле слабое мерцание. Сперва ей показалось, что судьба решила напоследок над ней посмеяться, подсунув в колею монетку на счастье. Но через мгновение стало ясно: она, должно быть, окончательно сошла с ума.

Другого объяснения просто не существовало.

— Назад! — рявкнул Штрахниц и распахнул пассажирскую дверь.

Оливия наклонилась, присела на корточки — и увидела свою семью. Юлиана. Альму. Себя.

— Я повторять не буду! — взревел он. — Сейчас же сюда, или я выстрелю!

— Вы обязаны это увидеть! — ответила она голосом, который даже ей самой показался чужим: ошеломленным, растерянным, испуганным — и отчего-то одновременно насмешливым.

Она не могла найти ни одного рационального объяснения тому, как предмет, который она только что подняла с дороги, оказался здесь. И все же он лежал у нее на ладони — тяжелый, как свинец.

— Что это у вас? — спросил Штрахниц и, не опуская пистолета, подошел ближе.

Оливия показала. Плексигласовый куб — тот самый, что должен был стоять на тумбочке у Альмы в их доме. С пошловатым, но милым 3D-голографическим снимком: они втроем, маленькая счастливая семья, навеки застывшая, словно в янтаре. Тяжелый, остроугольный, размером с кубик Рубика, — теперь перепачканный снегом и грязью. Когда-то он пугал ее своим весом и острыми гранями в руках Альмы.

Она показала куб Штрахницу иначе.

Рывком выпрямилась, до предела развернула корпус — и одним яростным, выверенным движением вогнала острый угол «черепокола» ему в висок. Раз. Два. Еще. И еще. Пока окровавленный куб не выскользнул из ее руки рядом с безжизненным телом психопата.

В каждой жертве дремлет палач, обожгло ее сознание. И она закричала, выплескивая наружу всю боль, всю ярость — и все отчаяние от осознания того, что совершила нечто необратимое. Сколь бы оправданным ни был ее поступок.

Она поднялась, задыхаясь. Легкие горели, как после марафонского забега. Она видела Штрахница: его ноги подергивались в предсмертных судорогах, лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Видела пистолет, лежавший рядом, — и подняла его, хотя полицейский уже никогда не смог бы до него дотянуться.

И увидела, как за ее спиной шевельнулась тень.

Оливия резко развернулась, навела пистолет на минивэн — и закричала снова.

Не от страха. Не от боли. Не от отчаяния. От безграничного облегчения. От счастья.

Никогда прежде она не испытывала такой радости. Никогда прежде так горько не плакала.

Оливия отшвырнула оружие в темноту, сорвала с себя ненавистную куртку психопата и, спотыкаясь, бросилась к минивэну.

Вдруг разрозненные обрывки сложились в цельную картину. Не до конца ясную, но, без сомнения, одну из самых прекрасных в ее жизни.

У ее мужа было много недостатков, но одного у него было не отнять: он не был плохим отцом. Он бы никогда не оставил Альму одну в Берлине. Никогда не заставил бы ее в таком состоянии карабкаться по тропе к дому «Лесная тропинка» — и уж точно не бросил бы ее дрожать в холодной машине.

Поэтому он уложил ее в багажник минивэна.

Туда, где она могла спокойно и в тепле уснуть. Благодаря автономному отопителю.

И потому меня не застрелили здесь, в лесу.

Потому что никакого стрелка не было.

Пуля не прилетела снаружи — удар пришелся изнутри, по стеклу. От Альмы, которая, спрятавшись, все слышала и отчаянно пыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь маме.

И тогда ей в голову пришла спасительная мысль: использовать острый край куба как аварийный молоток. Стекло разлетелось на тысячи осколков — а потом куб выпал из ее рук и выскользнул наружу.

Оливия шагнула назад, действительно подвернула ногу — но боль не имела значения. Она торопливо распахнула багажник и заключила дочь в объятия. Альма укрылась ее курткой, а дорожную сумку подложила под голову вместо подушки. Слава богу, в этот раз она не забыла куб дома — где бы теперь ни было это «дома».

В квартире на Оливаер-плац? В их доме в Кладове? Или вот здесь — в ее руках, которые обнимали Альму, прижимали ее к себе и не хотели отпускать больше никогда, до самого последнего вздоха.

Оливия плакала — как и ее дочь, которая никогда не была «чужой» дочерью, даже если у нее и были другие биологические родители.

Их слезы смешались, когда они целовали друг друга, прижимались щекой к щеке, впивались пальцами в одежду — но даже в этой эйфории Оливия не могла заглушить горькую правду, от которой рыдания становились только сильнее: она отправилась спасать дочери жизнь. А в итоге именно Альма вытащила ее с того света.

Глава 74.

Две недели спустя

В этом году четвертое воскресенье Адвента выпало на двадцать второе декабря. Год назад к этой дате Оливия уже переставала выходить из дома — более того, старалась даже не смотреть в окно. Семья, щадя ее, не ставила дома никакой рождественской мишуры, но в соседних садах наперегонки мигали и сияли снеговики, елки, оленьи упряжки и — с недавних пор — даже рождественские эльфы, опутанные гирляндами. В такие дни она с пугающей ясностью понимала, что чувствует завязавший алкоголик, которому на каждом углу плакат, коллега или гостиничный мини-бар шепчут: «Ну давай, всего один глоточек». Для человека, которого Санта-Клаусы пугали так же, как других — мысль поцеловать канализационную крысу, рождественское время было чистой воды шоковой терапией.

Но в этом году все было иначе. В этом году Оливия пересилила себя и впервые за много лет пришла на адвентскую вечеринку.

Юлиан поначалу решил, что ее намерение принять приглашение Элиаса — нелепая шутка. А по выражению лица Альмы было ясно: дочь и сейчас до конца не верила, что они втроем стоят на кухне крошечной студенческой квартиры в Гросберене.

— Либо она исцелилась, либо теперь совсем ку-ку, — услышала Оливия шепот Альмы, обращенный к отцу. Оба смотрели на нее с нарочито встревоженными лицами.

— И вам прекрасного четвертого Адвента, — рассмеялась Оливия и подняла в их сторону кружку с какао.

Альма сияла. Сейчас у нее была светлая полоса: случайный наблюдатель, не зная ее истории, не распознал бы с первого взгляда ее тяжелую болезнь. Не то что у Юлиана — он продолжал худеть. Когда-то идеально сидевшая рубашка болталась на его груди так, словно была куплена на вырост. И все же он тоже выглядел счастливым.

Пока что.

Возможно, именно поэтому Стив Джобс и называл смерть лучшим изобретением жизни: ее близость заставляет ценить каждое мгновение. Оливия тоже это чувствовала и не хотела тратить оставшееся им время на бессмысленные упреки — зачем, почему, как Юлиан мог так лгать. Большую роль в том, что она с Альмой снова вернулась к нему в семейный дом, сыграла, по правде говоря, Эви. Когда Оливия рассказала лучшей подруге, до какой умопомрачительной идеи с «двойным романом» додумался ее муж, Эви лишь пожала плечами:

— Он хотел, чтобы ты его ненавидела и потом меньше по нему убивалась. Да, это глупо. Но чего ты кипятишься, Оливия? Ты ведь и сама не лучше — годами кормила дочь «милосердной» ложью.

Больно. Точно в цель.

И правда: она скрывала от Альмы, что та была удочерена. Формально — чтобы уберечь ее от жестокой правды в раннем возрасте. По сути — потому что боялась, что их связь матери и дочери может ослабнуть.

Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад.

И рождественской мишурой.

Куда бы Оливия ни посмотрела — ее ждал кошмар.

Квартира Элиаса выглядела так, будто он вложил месячный доход средней семьи в праздничный китч: звезды из дерева, бумаги, соломы и проволоки; пряничные домики под искусственным снегом; резные подсвечники в виде оленей; декоративные саночки, на которых покоился венок Адвента; и пластиковая елка, увешанная так яростно, что ей стало бы стыдно даже в торговом центре. Чистая экспозиция страха на двадцати пяти квадратных метрах. Неудивительно, что Оливия вспотела, а ее пульс зашкаливал. Но она не хотела с криком убегать, не хотела запираться в ванной и следующие полчаса дрожать на унитазе. Она хотела исполнить одно из последних желаний Альмы: больше времени втроем. Больше времени с семьей.