Сначала я почти бежал по улице: так было легче не струсить и не вернуться обратно. Но на полпути почувствовал, что не струшу, пошёл не спеша и около аптеки неожиданно встретил Гарика. Заметив меня, он хотел спрятаться за газировщицу, но я крикнул: «Эй!», замахал руками, и ему пришлось с кислым видом дожидаться, пока я подойду. Я обрадовался, что он жив, хотя и нездоров.

Лицо у Гарика было каким-то серо-зелёным, а волосы на голове свалялись.

— Всё из-за тебя… — сказал он, скривившись.

— Что? Что из-за меня? — прикрикнул я.

— Живот. Вот что. Даже слону от корзины клубники стало бы плохо. И сутки ничего не ел.

— Не надо было лазить! Если бы я тогда заставил тебя съесть чучела малиновки и трясогузки, ты бы в сад не полез, — сказал я. — Ведь ты кто? Ты колонизатор. Туземцы сажали, сажали гвоздику, а ты один её ел. То есть он ел гвоздику, а ты клубнику. Понял? И у тебя, — я наклонился к уху Гарика, — знаешь что болит?

— Что?

— Не живот, а совесть… И будет болеть, пока ребятам всё не расскажешь. Лучше расскажи сам. Простят в последний раз.

— А ты? — хитро спросил Гарик.

— Что я?

— Я ночью домой боялся идти, чтобы не увезли… И видел, — Гарик толкнул меня, — сам с Пашкой по саду лазил! Ага! Съел? Сам признавайся сначала! И про лису!

У меня дух захватило от того, что он так думал.

Мы чуть не сцепились. Газировщица крикнула нам:

— Кыш! Оболью, как петухов! Кыш!..

— Колонизатор проклятый! — сказал я и пошёл в милицию, не оглядываясь.