Как я и ожидал, автомойка была открыта и пуста. Владелец был, вероятно, слишком скуп, чтобы платить за дополнительные лампы, потому что единственным источником света был уличный фонарь. Ну что ж – ура! Я останавливаюсь вне поля зрения камеры, беру перчатки из коробки на приборной панели и выхожу из машины под проливной дождь.

– Пол? – окликает Аманда, когда я уже собираюсь захлопнуть дверцу. – Куда ты идешь?

У меня вырывается стон разочарования. Куда, по ее мнению, я направляюсь? Если бы она не оборвала меня, когда я пытался ей сказать, она бы знала.

– Просто подожди, ладно? – Я захлопываю дверь, вымещая на ней всю свою досаду.

Развернуть одну камеру к стене – дело несложное. Я быстро оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, есть ли другие, но не замечаю ни одной. Я все равно мало что вижу из-за дождя, но это справедливо и для камер. Даже если есть еще и она засечет нас, запись вполне может оказаться совершенно непригодной для использования.

Я спешу обратно к машине, наступая по пути в несколько луж подряд, но мне уже все равно. Я промок, устал и напуган, и меня просто тошнит от всего этого. Я подъезжаю к кассе и выбираю опции «Обильная пена» и «Без высушивания», затем вставляю двадцатку рукой в перчатке, и автомат выдает мне десятку на сдачу.

Аманда снова берет махровое полотенце и прижимает его к трещине на стекле, словно готовясь к тому, что на машину вместо воды начнут падать камни. Въехав на мойку, я останавливаюсь на площадке и позволяю автомату выполнять свою работу.

Пена цвета жевательной резинки покрывает корпус «кадиллака». Нажатием кнопки я сворачиваю боковые зеркала и откидываюсь на спинку. Ненавижу, как липнет мокрая одежда к коже, как она портит кожаные сиденья новенькой машины. Хотя я предпочел бы думать об этом, чем о мучительном страхе, который скручивает внутренности в невыносимый узел.

Включается режим смыва, и вода начинает быстрее просачиваться сквозь щели в ветровом стекле. Мой смокинг все равно промок, я вполне могу им воспользоваться. Я снимаю склеившийся с рубашкой пиджак и кладу его на приборную панель, закрывая вентиляционные отверстия. Это немного задержит воду.

– Не понимаю, как ты можешь даже вообразить, что тебе все это сойдет с рук, Пол. – Аманда бросает на меня быстрый разочарованный взгляд. – Я знаю дорожных полицейских. Я видела, как жестко они обходятся с водителями, которые скрываются с места происшествия. Знаешь, некоторые из них попадают в отделение неотложной помощи. И офицеры не проявляют к ним милосердия.

– Ну, вряд ли они будут добрее к пьяным водителям, которые убивают пешеходов. – Я крепко сжимаю руки на руле и перевариваю произнесенную фразу. Жена, вероятно, не ожидала от меня подобного, и ахает, услышав их. Я и сам не ожидал, от себя такой острой реакции на собственные обличительные слова. Кажется, что отчаяние и страх внутри меня достигли точки кипения.

На автомойке загорается зеленый свет, и я объезжаю здание для очередного захода.

– Опять? – Она качает головой, затем трясущимися пальцами массирует лоб. – Сколько раз ты хочешь это повторить?

– Двух-трех раз, думаю, будет достаточно. Мы не можем допустить, чтобы на машине осталась хоть капля крови. Ты же знаешь, они и ее найдут.

– Ты ведешь себя неразумно, Пол. Загоняешь себя в угол. Неужели ты не понимаешь, что они все равно докажут…

– У меня не было выбора! – Голос эхом разносится по машине, заставляя ее вздрогнуть. Аманда отстраняется, точно я собираюсь ее ударить. Это нелепо. Я никогда не поднимал на нее руку. – Я много лет выступал против нетрезвого вождения, и теперь это? Они сдерут с меня шкуру живьем! – Я горько качаю опущенной головой. – Устроят мне публичную порку.

– А это чем лучше? Ты подумал о Тристане? Что с ним будет, когда ты отправишься в тюрьму?

– Это удар ниже пояса, и ты это знаешь. – Я быстро выдыхаю, чтобы подавить, закипающий во мне гнев. – Не смей втягивать в это моего сына!

– Нашего сына, Пол! И не смей об этом забывать, черт возьми. – Ее глаза сверкают яростью. Внутри покрытой пеной машины растеклась плотная тьма. – Тебе следовало подумать о нем раньше, когда уехал с места преступления. Когда столкнул тело той бедной женщины в овраг. Как ты это будешь объяснять?

Я ненавижу то, что она делает со мной: лишает последней оставшейся крупицы уверенности. Разрушает меня изнутри. Мы сидим в напряженном молчании, пока мойка не заканчивается, а затем я завожу двигатель и снова заезжаю на мойку.

Впервые с тех пор, как произошел несчастный случай, я начинаю сомневаться в правильности своего поступка.

– Может, мне и не придется этого делать, – бормочу я. – Кто найдет ее в этом овраге, а? Они не поймают меня, если ты не донесешь. Клянусь Богом…

– Никогда, – спокойно говорит она. Холодно. Но я верю ей. – Трус ты или нет, но ты все равно отец Тристана. В отличие от тебя, я думаю о нем, прежде чем принимать решения.

Новый слой трехцветной пены ложится на машину. Ее слова на мгновение лишают меня дара речи. Кажется, Аманда твердо решила презирать меня. Она так резко осуждает меня, словно только ее вердикт имеет значение и обжалованию не подлежит.

– Неужели ты не понимаешь? Даже если меня завтра поймают, никто не сможет доказать, что я превысил скорость. Получится, что я никого не убивал, а просто попал в случайную аварию. А потом запаниковал, поддался слабости и сбежал. С этим я бы справился. Но не с… – я затихаю, придавленный грузом стыда. Я бы не пережил публичного унижения, которое последовало бы за поимкой.

Она смотрит на меня, не говоря ни слова, но я вижу, как крутятся у нее в голове шестеренки. Мне нужно, чтобы она была на моей стороне – работала со мной, а не против меня. Мне нужно, чтобы она верила в меня, как раньше, любила меня так же сильно, как тогда.

– Значит, ты уже все просчитал? – В ее тоне сквозит отвращение. – Что мы будем жить как беглые преступники, скрывать правду, пугаться звуков полицейской сирены. Что последствия могут в любой момент настичь и разрушить наши жизни? – Она убирает с лица выбившуюся прядь волос и трясущимися пальцами заправляет ее за ухо. – Так, получается?

– Аманда, я…

– Я не буду никому звонить, но за тобой приедут. Ты ждешь, что я приму твою сторону и буду напропалую лгать полиции? А ради чего?

На долгое мгновение между нами повисает тяжелое молчание. В конце мойки загорается зеленый свет, но я не завожу двигатель, а смотрю на свои бледные, застывшие на руле руки.

Чтобы вернуть Аманду, потребуются работа и время, которого у меня нет.

– Ради Тристана, – в конце концов говорю я еле слышно.

– Будь ты проклят, Пол. Будь ты проклят.