Сидя на отцовском диване, я впервые за несколько недель чувствую себя в безопасности. Тристан лежит, положив голову мне на колени и дремлет, обхватив меня рукой за талию. Не осмеливаюсь даже шелохнуться, боюсь, что он убежит, а я еще не насытилась им. Слишком сильно по нему скучала.

Мои веки тяжелеют, и я испытываю искушение заснуть хотя бы на минутку, но не могу себе этого позволить. Глубоко вздохнув, заставляю себя взбодриться. Папа что-то готовит на кухне. Слышен знакомый стук посуды и дверцы шкафчика, затем звук открывающегося крана. Он все еще скрипит, когда его закрывают. Не могу вспомнить, когда было иначе.

Я оглядываю знакомую комнату. За эти годы почти ничего не изменилось, возможно, потому что папа частенько уезжал на несколько месяцев. Мамина фотография стоит на той же книжной полке, под таким углом, чтобы ее было видно с дивана, на котором я сижу. Другой снимок, на котором мы запечатлены втроем, висит в большой рамке над камином. Его сделали, когда мне было около двенадцати. Здесь все еще витает легкий запах сигарного дыма и сосновых шишек – папа собирает их на прогулках и оставляет в камине, чтобы они сохли и благоухали, наполняя комнату особым ароматом.

Тристан ерзает, зевает и потягивается. Затем поворачивается ко мне лицом, улыбается и трет глаза кулаками. Время объятий закончилось, понимаю я сожалением.

– Кто хочет горячего шоколада? – спрашивает папа, входя в гостиную с подносом. На нем стоят три больших кружки, украшенных шапками взбитых сливок с шоколадной крошкой.

Тристан вскакивает и бросается к нему с нетерпением человека, умирающего от жажды, а может, и от голода тоже.

– Я! – визжит он, подносит кружку ко рту и делает глоток. Взбитые сливки прилипают к его верхней губе.

– У вас растут молочные усы, молодой человек, – смеется папа.

Сын быстро вытирает рот рукой, затем облизывает пальцы. Я закатываю глаза.

– Отличные манеры, – говорю я с улыбкой и принимаю горячий шоколад. – Но уже поздно, пап. Он не будет спать всю ночь.

Я сегодня рано ушла с работы, но сейчас почти семь – не время для горячего шоколада.

Отец отмахивается от моего беспокойства и садится рядом на диван.

– В мире есть проблемы посерьезнее. Пусть это будет худшей из них.

Я делаю глоток. Напиток вкусный, с легкой ноткой корицы. Он напоминает мне, сладко и мучительно одновременно, о детстве, о рождественских каникулах, которые я проводила, скучая по отцу, об экзотических подарках, которые он привозил из разных мест.

– Восхитительно! Не могу поверить, как сильно мне этого не хватало.

Тристан подбегает к телевизору и включает его. Не раздумывая, пролистывает программу и останавливается на диснеевском мультфильме. Я подношу чашку ближе и вдыхаю аромат напитка, а потом подтягиваю колени и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на папу.

Замечаю, что он изучает меня с таким напряжением, какого я не видела уже очень давно – возможно, с тех пор, как сообщила ему, за кого выхожу замуж. Пол никогда ему особо не нравился. Теперь я жалею, что не послушала отца.

– Что происходит? – интересуется он тем низким, серьезным шепотом, от которого члены экипажа задерживают дыхание, чтобы расслышать его слова.

– Ничего, – отвечаю я слишком поспешно, тут же сожалея о своей лжи. Он этого не заслуживает, но правда причинила бы куда большую боль. – Нам просто нужно кое в чем разобраться.

Тристан поворачивает ко мне голову.

– Когда мне можно пойти домой?

Я думала, что он не слушает.

– Скоро, малыш, – вынужденно лгу, чтобы успокоить его. – Мы убираемся и красим кухню. Тебе бы это не понравилось. Там шумно и воняет.

– Замазываешь свежей краской трещины в фундаменте и мерзкую грязь? – спрашивает папа, его тон медленный, размеренный.

Я не могу сдержать улыбку. Он всегда умел подбирать слова.

– Ремонт дома, а не брака, папа, – тихо говорю я, указывая на Тристана.

Отец хмурится.

– Мне не нравится, как он с тобой обращается. Ты изможденная и бледная, наверное, плохо питаешься, – он на секунду замолкает, глядя на меня, пока я не опускаю глаза, признавая, что он прав. – Ты нервничаешь, а он общается со всякой швалью, нещадно используя тебя ради личной выгоды. Я таких зову паразитами.

И снова гнетущая тишина. Я борюсь со слезами, мне стыдно смотреть ему в глаза.

– Я не собираюсь спрашивать, счастлива ли ты, – продолжает он. – Я не слепой. Хочу только спросить, почему ты остаешься с ним?

Я дрожу несмотря на то, что горячий шоколад согревает руки. Я делаю еще один глоток, а затем смотрю на отца, замечая темные круги у него под глазами, его худобу, выделяющиеся скулы. За всем этим скрывается стальной стержень, сверхчеловеческая сила, которой я всегда восхищался. Он всегда был моим героем.

– Я хочу развестись, – в конце концов говорю я так тихо, что едва сама себя слышу. – Просила его об этом, но он уперся. – Я смотрю на сына, который сидит на полу, скрестив ноги, и не отрывает глаз от экрана. Мгновение наблюдаю, как он хихикает над красочным анимационным хаосом. – Я не могу потерять Тристана, папа. – Меня охватывает дрожь. – Просто не могу. А Пол пригрозил, что отнимет его.

Отец ставит чашку на стол и складывает руки на коленях.

– Сейчас не Средневековье, Мэнди. У женщин есть права. Права матерей защищены.

– Ты его не знаешь. Он могущественный человек. Он имеет влияние на людей, полицейских, судей… на всех, в общем-то. Он мог бы легко добиться опеки. Договорился бы об этом за моей спиной, а потом уехал неизвестно куда, просто чтобы разлучить меня с Тристаном. Он сам так сказал.

Папа сжимает челюсть. Теперь я сожалею, что разоткровенничалась. И не могу перестать беспокоиться, что сделала только хуже. Папа не знает всей ситуации: про аварию; про человека, которого я убила, защищаясь. Он не знает, какой я стала. Я и сама не знаю. Я внутренне содрогаюсь.

– Но со мной все будет в порядке, – глубоко вздыхаю я. – Я найду способ, не беспокойся.

Позже тем же вечером, покидая папин дом, я задерживаюсь, чтобы обнять их обоих, понимая, как сильно буду по ним скучать. Я вдыхаю аромат Тристана с закрытыми глазами, надеясь, что он останется со мной надолго, запечатлеется в моей памяти. Затем папа заключает меня в объятия и шепчет на ухо несколько слов.

– Ты достойна лучшего, Мэнди.

Он прав. На все сто процентов.