Ни одно место в средневековом городе не может рассказать нам о представлениях людей той эпохи так много, как кладбище. Кладбище — превосходный по своей обширности и полноте исторический источник. Огромные объемы информации дает нам его топография, устройство, внутреннее убранство, а также, что весьма немаловажно, законы, связанные с этим местом.
Но прежде чем говорить об уникальности средневекового европейского кладбища, нужно рассказать о том, что было до него, ведь как еще лучше всего понять всю яркость и неповторимость этого феномена, если не методом сравнения с тем, что было ранее?
А ранее был Рим. И хоронить римляне умели. Ведь душа умершего, если не оказать покойному должного уважения и заботы, обернется злобной ларвой и придет с той стороны, чтобы всем здесь жизнь медом не показалась. Первой такой душой был дух Рема, в честь которого его убийца Ромул учредил праздник ремурий (впоследствии он стал известен как лемурий или лемурия). Поэтому, чтобы духи предков не восстали мстительными тенями, необходимо было должным образом их похоронить. Это требовалось и для того, чтобы предки, оказавшись на той стороне, могли охранять дом и потомков, ибо тот, кто имеет силы навредить, имеет силы и помочь.
Сейчас мы взглянем, как умирал знатный римлянин, чтобы иметь представление о том, как должны выглядеть идеальные римские похороны. А потом мы уделим внимание тому, что могли себе позволить люди меньшего достатка.
Римлянин умирал у себя дома. А если нет, то тело старались доставить домой, где оно лежало в атриуме на ложе из слоновой кости. Если не было в доме того ложа, то старались, чтобы хотя бы ножки одра покойного были из этого благородного материала или были отделаны пластинками слоновой кости. Покойного омывали горячей водой и облачали в белую парадную тогу. На лицо накладывали косметику, а волосы тщательно завивали. В рот вкладывали мелкую монету — традиционную для греко-римской культуры плату Харону. Все эти обязанности исполняли либитинарии или фунерарии — похоронщики. Либитинариями их называли в честь Либитины — богини похорон и всего, что с ними связано. Жили они у Эсквилинских ворот, за городом. Это было связано с тем, что мертвое тело почиталось в Риме источником ритуальной скверны. По этой причине все, что касается похорон, должно быть удалено из города. И либитинарии мало того что жили за его чертой, так еще и были поражены в правах и не имели возможности избирать и быть избранными. А фунерариями — похоронщиками — их стали называть уже в районе I века нашей эры.
Итак, либитинарии готовят к погребению труп, осыпают его цветами, в идеале — розами и фиалками, убирают помещение еловыми и кипарисовыми ветвями — символами траура — и выставляют эти же ветви у входа в дом как знак утраты, которая постигла его обитателей, и как знак того, что сейчас дом этот нечист и в него не стоит заходить.
Но до того, как хозяева пошлют за людьми этой скорбной профессии, в доме случится важное. Ближайший родственник умирающего (еще пока умирающего) будет неотступно стоять у его ложа, ожидая последнего вздоха. И с последним вздохом он подарит ему прощальное приветствие — поцелуй, чтобы ухватить дыхание покойного и оставить его в этом мире и в этом доме. После чего громко трижды позовет умершего (уже умершего) по имени и, когда тот не отзовется, объявит дому, что их родственник мертв. И вот тогда пошлют за мастерами похоронного дела.
Римский мраморный надгробный рельеф с двумя портретными бюстами
ок. 13 г. до н. э. — 5 г. н. э. The Metropolitan Museum of Art
Именно за мастерами, а не за мастером. Ибо их много. Одни будут заняты приготовлениями тела: нужно привести в порядок внешний вид покойного, а если он знатен и знаменит, то много людей захотят прийти с ним проститься и услышать его последнюю волю, а это значит, что дома ему лежать дня три-четыре, поэтому, возможно, потребуется не только косметика, но и услуги бальзамировщика. Кроме того, обязательно необходимо снять посмертную маску — imago (от которой происходит наше слово «имидж»). Другие, музыканты и плакальщицы, будут петь и играть над покойным традиционные плачи. Третьи же, глашатаи, прокричат на форуме и на улицах, что такой-то квирит скончался. А кто-то отправится готовить костер.
В это время в доме собираются родственники, клиенты и друзья покойного — выразить соболезнования семье и услышать завещание. Римляне обожали писать и переписывать завещания. Это была не только юридическая практика, но и литературная игра. Завещание — это очень краткая биография. Мемуар с подарками по поводу собственной кончины. Завещания читались на пирах, обсуждались, оттуда убирались неудачные обороты, текст шлифовался до идеального состояния. И вот пришло время услышать последнюю версию.
В завещании обязательно нужно было упомянуть родственников, друзей, клиентов (или патрона). Также было принято упоминать общественных деятелей, писателей, поэтов и философов. Известно, что Луций Анней Сенека Младший получал ежегодно немалые средства, завещанные ему почитателями его таланта. А людям статусным стоило упомянуть в завещании еще и императора или сенат и народ Рима. Упоминая того или иного человека, ему следовало воздать должное: вспомнить яркое событие, которое связывало покойного и получателя наследства, выразить благодарность, дать совет и уже после этого что-то ему завещать. Императору могли оставить библиотеку, а народу — деньги или какую-то собственность, превратив ее из частной в общественную. И оставить следовало не абы что, а что-то подходящее именно этому человеку. Но чтобы будущий покойник не заигрался в этот аттракцион невиданной щедрости, закон обязывал его оставить детям не менее четверти всего своего имущества. Но это еще не все. Завещание — прекрасный способ напоследок сказать правду. Вот скопом, всем тем, кого ты не любишь. Сделать это можно было двумя способами. Первый, более легкий, — упомянуть в завещании, но ничего не завещать. И второй, более жесткий, — упомянуть так упомянуть, перечислив все, что накипело.
В качестве примера можно вспомнить завещание Гая Петрония Арбитра, автора великолепнейшего «Сатирикона», из романа Сенкевича «Камо грядеши». Петроний этого текста не писал, но Сенкевич сочинил его очень в духе римского завещания. Итак, Петроний узнаёт, что Нерон собирается его убить. И чтобы испортить тому праздник, кончает жизнь самоубийством заранее, отправив императору вот такой привет:
«Я знаю, о государь, что ты с нетерпеньем ждешь моего приезда и что твое преданное дружеское сердце днем и ночью тоскует по мне. Я знаю, что ты осыпал бы меня дарами, доверил бы мне префектуру претория, а Тигеллина назначил бы тем, для чего он создан богами: сторожем мулов в твоих землях, которые ты получил в наследство, отравив Домицию. Уж ты меня прости, но клянусь тебе Гадесом и пребывающими там тенями твоей матери, жены, брата и Сенеки, что не могу приехать к тебе. Жизнь, дорогой мой, — это огромная сокровищница, и из этой сокровищницы я умел выбирать самые чудесные драгоценности. Но есть в жизни и такие вещи, которых я долее сносить не в силах. О, прошу тебя, не подумай, будто мне мерзит то, что ты убил мать, и жену, и брата, что ты сжег Рим и отправил в Эреб всех порядочных людей в твоем государстве. Нет, любезный правнук Хроноса! Смерть — удел человеческого стада, а от тебя ничего иного и ожидать нельзя было. Но еще долгие, долгие годы терзать себе уши твоим пеньем, видеть твои домициевские тонкие ноги, дергающиеся в пиррейской пляске, слушать твою игру, твою декламацию и твои вирши, о жалкий провинциальный поэт, — вот что стало мне невмоготу и пробудило желание умереть. Рим, слушая тебя, затыкает уши, мир над тобою смеется, и краснеть за тебя я больше не хочу, не могу. Вой Цербера, милый мой, хоть и будет смахивать на твое пенье, меньше расстроит меня, потому что я никогда не был его другом и не обязан стыдиться за его голос. Будь здоров, но не пой, убивай, но не пиши стихов, отравляй, но не пляши, поджигай, но не играй на кифаре — такие пожелания и такой последний дружеский совет шлет тебе арбитр изящества».
Никого, кроме императора, Петроний в завещании не упомянул, чтобы гнев императора не обрушился на них. И более того, он уничтожил все самые ценные предметы в своем доме, которые Нерон хотел бы заполучить.
Но это исключительный случай. Обычное завещание было более завещанием, нежели политическим манифестом. Но — что тоже важно, — чем знатнее человек, тем большего от его последнего слова ждет народ Рима.
Итак, завещание оглашено, время похорон выкликнули на форуме, родственники и друзья покойного собрались в его доме — пришло время выноса тела, которое называлось помпой. И не только называлось. Оно действительно напоминало помпу, парад, триумф — все сразу.
Во главе процессии шел десигнатор, распорядитель похорон и главный фунерарий, он распределял места и следил за тем, чтобы все было сообразно. За ним шли музыканты (преимущественно флейтисты), плакальщицы и хор. Если хоронили кого-то очень важного, то честь идти в таком хоре предоставлялась мальчикам из лучших римских семей. Они пели скорбные песни, как традиционные, так и сложенные по случаю в честь этого конкретного римлянина, которого сейчас провожают к праотцам. Слагали песни те же самые фунерарии, за отдельные деньги.
А следом шел сам покойник, радуясь тому, что так много людей пришло его проводить. Я сейчас не особо шучу: дело в том, что за хором шел, сопровождаемый мимами и актерами, архимим в маске и одежде покойного, пародируя героя дня.
Да, как и в ритуале триумфа, так и в ритуале похорон смешное шло с трагическим и патетическим рука об руку. Известно об архимиме по имени Фавор, который на похоронах императора Веспасиана, знаменитого своей прижимистостью, исполнял роль покойного. Фавор поинтересовался у кого-то из мимов, во сколько обошлись ему его похороны. Тот ответил, что в миллион сестерциев. Тогда «Веспасиан» делано и невероятно смешно возмутился, воскликнув: «Что? Миллион?! Дайте мне одну десятую того, и можете смело выбросить мое тело в Тибр!»
За радующимся и откалывающим шутки «покойником» чинно шли его благородные «предки». Точнее, актеры в масках, одетые в парадные доспехи и тоги предков, которые для такого случая и для памятных дат специально сохранялись дома. И чем старее, богаче и знатнее был род, тем больше триумфаторов, цензоров, консулов и преторов шло в этой процессии.
А за «предками» шли потомки. Ближайшие родственники мужского пола несли тело, облаченное в белую тогу и уложенное на красивые высокие носилки. Среди несущих обязательно должен быть наследник покойного. А следом шли скорбящие родственники и друзья, сопровождаемые факельщиками. Которые, символизируя угасшую жизнь гражданина Рима, несли свои факелы погашенными и обращенными долу. И эта часть процессии идет в черном — и факельщики, и скорбящие родственники. Но не в тогах, а в пенулах — дорожных плащах с капюшоном. Обычай предписывал скорбящему римлянину покрывать голову, а скорбящей римлянке — быть простоволосой. Но примерно со времен династии Юлиев-Клавдиев римлянка в знак траура одевалась в белое и не носила украшений, мужчины же оставались в черном. За процессией шли зеваки и любопытствующие.
И в таком виде похоронная процессия выходила на форум. Носилки с телом ставили у ростр, наследник поднимался на ораторское возвышение и произносил laudatio — похвальную речь по покойному. И, в годы ранней Республики, случалось то, ради чего и шли зеваки, — munera. Это были гладиаторские бои в честь покойного, вид похоронного жертвоприношения, которое римляне скопировали, вероятно, у этрусков. Лязг оружия и пролитая кровь должны были умилостивить подземных богов и улучшить участь усопшего. Но в 105 году до нашей эры игры стали частью публичного зрелища, и просто так, в ходе похорон, их уже не устраивали.
Гладиаторские бои. Побежденный гладиатор молит толпу о пощаде
The New York Public Library
Отвлечемся на минуту. Даже тогда, когда игры перестали быть лишь похоронным ритуалом и стали массовым зрелищем, их устроитель, по давней традиции, давал их в память о ком-то из своих великих предков. Даже если все понимали, что игры приурочены, скажем, к выдвижению римлянина на пост консула, де-юре они давались в качестве поминальной жертвы. К примеру, император Тит, открывая Колизей в 80 году нашей эры, устроил стодневные игры. Официально же они были организованы в память его отца Веспасиана, упомянутого выше.
После речей и боев, если они были, процессия следовала за городские стены. Люди среднего достатка и люди откровенно небогатые устраивали погребальный костер на locus publicum — общественном кладбище у Эсквилинских ворот, недалеко от того места, где обитали фунерарии. Люди же состоятельные заранее выкупали место вдоль одной из дорог, что вели в Вечный город. Самой популярной из них была Аппиева дорога, ведущая на юг, в Капую. На ней располагались (и располагаются поныне) семейные склепы и могильные плиты. Там, на заранее установленном месте, похоронная команда уже приготовила костер. Эти костры, равно как и количество музыкантов, постоянно упоминаются в законах против роскоши, но законы остаются законами, а престиж семьи, важнее которой для римлянина практически ничего нет, — престижем семьи.
Костры часто устраивали многоярусными, затейливо сложенными и украшенными тканью. Когда носилки устанавливали на костер, все пришедшие складывали на его бревна подношения. Обычно это была дорогая одежда, духи и ароматы, которые возливали на дерево или прямо на покойного. Ветераны могли принести своему полководцу те трофеи, которые взяли с ним в бою, или те дары, которые получили от него. У римлян бытовал обычай иногда возвращать особо уважаемому мертвецу знаки отличия, полученные от него.
Примерно в это время покойному отрезали палец. Римляне считали, что раз уж мертвому теперь вечно вековать под властью подземных богов, то хотя бы часть его тела должна быть предана земле. Этот палец потом не хоронили вместе с костями, а зарывали отдельно. Здесь же, но отдельно. И вот дары возложены, палец отнят, десигнатор зажигает факел и передает его наследнику. Тот подходит к костру и, не глядя на него, зажигает. Собравшиеся в скорбном молчании наблюдают за тем, как пламя пожирает дерево и тело. После того как костер прогорит, его заливают, десигнатор объявляет, что обряд закончен и все могут расходиться. У кострища остается лишь семья. Они выбирают из огня косточки покойного, омывают их молоком и вином и складывают в урну. Само слово «урна» нам невольно говорит об этом, так как происходит от глагола urare — «сжигать».
Урна захоранивалась в склепе или под плитой. А на девятый день, когда траур заканчивался, семья давала пир по покойному. При этом близкие собирались у могильной плиты, которая называлась mensa — стол; на ней были специальные углубления, чтобы возливать вино и масло, символически передавая их напрямую покойному. А для всех остальных рабы готовили огромное количество простой еды, раздаваемой у дома, прямо на улице. И чем знатнее был римлянин, тем больше человек требовалось накормить. Что обходилось семье очень и очень недешево.
Аппиева дорога (Appia Antica) в Риме
Shutterstock / essevu
Да, а почему кладбища вдоль дорог? Чтобы проходящие по ним могли отдохнуть у могильной плиты, перекусить из своих припасов и поделиться с покойным. Чем больше людей ходит по дороге, тем спокойнее покойнику. По этой же причине лучшими местами считались те, что располагаются, как бы мы сказали по поводу курортов, на первой линии. И чтобы обратили внимание именно на твою могилу, нужно ее как-то пометить, как-то заинтересовать прохожего. Поэтому римляне любили выбивать на могильных камнях эпитафии. Причем эти тексты — не посвящение умершим, а как бы слова с того света. Речи мертвых, обращенные к живым. Вот некоторые из них:
Секст Перпенна Фирма, из Сергиевой трибы: «Я жил, пока хотел. Как умер, не помню».
Луций Анний Октавиан, человек наилучший, здесь погребен: «Жизнь — это благо и зло, а Смерть — ни то, ни другое. Если умен, рассуди: в чем облегчение нам?»
Тит Цессоний, сын Квинта, ветеран V Галльского легиона: «Жил покуда, пил я вволю. Пейте, кто остался жив!»
«Прожил 52 года. Богам Манам Тиберия Клавдия Секунда, императорского вольноотпущенника. Здесь у него все с собой. Бани, вино и любовь разрушают вконец наше тело, но и жизнь создают бани, вино и любовь. Меропа, императорская рабыня, сделала гробницу своему дорогому сожителю, себе, своим близким и потомкам».
«Аврелий Никета Аврелии Элианете, дочери, достойно заслужившей, соорудил надгробие. Землекоп, смотри, не копай! Бог имеет большое око, смотри, и у тебя ведь есть дети!»
Но что мы все о богатых да о богатых? Большинство римских граждан не могло позволить себе такие похороны, которые я описал выше. Даже из числа тех, кого хоронили днем. Да, приличных людей хоронили днем, а всяких нищих вольноотпущенников, рабов, гладиаторов, актеров, проституток — исключительно ночью. И без плакальщиков, чтобы похороны всякого отребья не перегораживали днем дороги, а ночью не оскорбляли добропорядочных римлян неуместными стенаниями.
Большинство простых граждан, не обремененных богатой семьей и широкой сетью клиентелы, объединялись в похоронные товарищества (collegia funeratitia), что-то вроде групп взаимопомощи. Когда кто-то из членов братства умирал, остальные скидывались ему на похороны и помогали в их проведении: кто-то свинью на погребальный пир организует, кто-то тогу достанет, кто-то найдет хороших сухих дров по сходной цене. И после похорон их обязанности не заканчивались: в дни поминовения усопших они ходили к могилам и приносили положенные жертвы.
Это же братство, если оно было крупным, могло выкупить участок земли и устроить под ним колумбарий — чисто для себя. В этих колумбариях делались loculi — ниши, которые отмечались именем покойного. В эти ниши и устанавливалась урна, весьма часто дополненная бюстом или просто посмертной маской. Так что эти колумбарии изнутри выглядели как Черно-белый дом в Браавосе, куда приходит Арья Старк в известном сериале: множество ниш, откуда смотрят бесчисленные лица. Да, самые большие колумбарии были созданы коллегией вольноотпущенников семьи Юлиев-Клавдиев — императорской фамилии. Они вмещали тысячи урн с прахом, в то время как обычные общественные — около восьми-девяти сотен.
Римский колумбарий Торре Пинта с подземными нишами для захоронения погребальных урн
Shutterstock / Stefano Bolognini
Там же располагались и катакомбы — подземные могилы для тех римлян, которые предпочитали более древнюю форму захоронения — трупоположение вместо трупосожжения. Именно в этих катакомбах, у могил мучеников первых веков, собирались первые христиане.
Средневековье — очень длительный период развития европейской цивилизации. И название ему дано весьма и весьма условно как времени между Античностью и Новым временем или как времени срединному и основополагающему — неважно. Важно понимать, что никакого единого и неделимого Средневековья нет и никогда не было. Ни одному историку не придет в голову сваливать в одну кучу людей и феномены века VIII с людьми века XV — слишком уж разные люди и феномены.
И кладбища раннего Средневековья будут разительно отличаться от кладбищ Средневековья позднего. И мы попробуем проследить, как возник феномен европейского христианского кладбища и как он развивался в течение нескольких столетий.
В римскую эпоху христиане хоронили своих мертвых в тех же катакомбах, что и римляне, однако предпочитали не колумбарии, где находят последнее пристанище урны с прахом сожженных, а подземные галереи, в нишах которых можно класть тела, не сжигая их. Для христиан это было очень важно, так как они верили в воскресение плоти, а для римлян не было чем-то особо необычным. Во-первых, римляне знали и такой обряд похорон, а во-вторых, в Вечном городе кто только не жил и каких только обрядов не видели его стены.
Катакомбы Неаполя
Жан Луи Деспре, конец XVII века. Albertina
Кроме того, что катакомбы были для первых христиан кладбищем, они были для них и местом молитвенных собраний. Туда они спускались служить литургию — таинство Тела и Крови Христа. Дело в том, что ночью, будучи де-юре членами одного из множества похоронных братств, они могли спокойно выходить из города и возвращаться в него уже с рассветом. От этих ночных (по необходимости) служб и сложилась традиция, что самые важные и торжественные службы и сейчас свершаются именно в это время суток. И ночные крестные ходы есть рудимент той же необходимости, как и принесение свечей в храм. Тогда их несли просто из-за того, что в катакомбах было темно.
Но для нашей темы важно то, что христиане не считали нечистыми места упокоения своих братьев (коих, как и себя, именовали святыми). Наоборот, на саркофагах мучеников служили литургию, делая сам саркофаг алтарем, что для римской религиозной мысли было и кощунственным, и святотатственным. Но не для христиан. Для них катакомбы — место сна святых, а гроб мученика — вполне себе алтарь. К слову, при освящении престола (алтарного столика) в православном храме туда до сих пор вкладывают частицу мощей, а католики перестали так делать только в ХХ веке. Но вообще, русское слово «мученик» — это не вполне верный перевод греческого слова martyros, которое означает скорее свидетеля. То есть martyros — человек, который засвидетельствовал свою верность Христу тем, что принял позор, истязания и смерть. Да, он принял мучения, но акцент не на них, а на том, для чего и во имя Кого он это сделал.
Итак, в Риме христиане хоронят в катакомбах, а как поступают за его пределами? Там, где есть возможность хоронить в катакомбах, — хоронят в них; если такой возможности нет, то хоронят по римскому же обычаю, но на своем, отдельном христианском кладбище. Дело в том, что христиане по всей ойкумене стараются хоронить своих покойных рядом с мучениками. Мучеников же обычно хоронят за городом и за пределами городского кладбища. И так, вокруг могил святых, вырастают христианские некрополи.
И здесь начинается интересное. После Миланского эдикта императора Константина от 313 года христианство становится легальным и на месте этих некрополей, точнее на месте могил мучеников, возникают часовенки, в которых служат службы и к которым стекаются толпы паломников, дабы испросить у святого мужа или же у святой жены помощи в какой-либо житейской нужде.
А потом на месте этих часовенок возникают базилики. А затем и монастыри. Дело в том, что раннее Средневековье — эпоха монашеской колонизации Европы. Монахи святого Бенедикта и их ирландские собратья идут по Старому свету и основывают обители в подходящих местах. Могила святого, находящаяся за городскими стенами и отмеченная часовней или небольшим храмом, — вполне удачное место.
Усыпальница капуцинов в Палермо
1839. Wellcome Collection
Святитель Максим Туринский, первый епископ Турина, так писал о пользе быть похороненным у захоронения святого мученика:
«Мученики нас охраняют, пока мы живем во плоти, и они же берут на себя заботу о нас, когда мы покидаем свою плоть. Здесь они мешают нам впасть во грех, там они защищают нас от ужасов ада. Вот почему наши предки позаботились о том, чтобы присоединить наши тела к останкам мучеников. Тартар их страшится — и мы избежим кары; Христос их прославляет — и Его свет отгонит от нас тьму».
В приведенной выше цитате мы видим надежду на посмертное участие мучеников в судьбе тех, кто похоронен рядом с ними. Автор как будто экстраполирует их возможность оказать помощь верующему при его жизни и на загробную участь. Вполне логично для христианского сознания, ибо у Бога живы все; так что какая разница, по какую сторону от смертной черты ты находишься, — святой поможет всегда.
Кроме того, существовала бытовая причина хоронить ad sanctos: гробокопатели и кладбищенские воры (которые были всегда) откровенно побаивались заниматься своим ремеслом под самым носом у почитаемого святого мужа, который способен не только быть милостивым заступником, но и осложнить жизнь до чрезвычайности.
Но не все церковные иерархи и интеллектуалы разделяли мнение Максима Туринского. Августин считал, что кладбище (где бы оно ни находилось) и ритуалы по покойному — это, конечно, не очень плохо, но это нужно не ему и не его бессмертной душе, а скорбящим родственникам, чтобы хоть как-то изжить скорбь от постигшей их утраты. Пусть, конечно, хоронят, как им нравится, хоть рядом со святыми, если им от этого спокойнее, но главное, по мысли Августина, чтобы они постоянно молились о покойном. Молитва Церкви помогает его душе, а не место упокоения тела.
Ему (правда, уже в начале XII века) вторит Гонорий Отёнский, немецкий богослов, историк и ученый-энциклопедист, являющий собой соцветие всевозможных интеллектуальных добродетелей. Вот что он пишет:
«Ни в чем не вредит праведникам, если они похоронены не на церковном кладбище, ибо весь мир есть храм Божий, освященный Кровью Христовой. Какова бы ни была участь их тел, праведники всегда пребудут в лоне Церкви. И все же полезно быть похороненным в местах, освященных погребением каких-либо святых».
Это очень важный текст, хотя он и не имеет прямого отношения к раннему Средневековью. Смотрите, праведнику все равно, где лежат его кости. Но на то он и праведник. А мы — ни разу не он. И по этой причине будет лучше подстраховаться и найти место поближе к святому. И заметьте, уже не к мученику, а вообще к любому святому. Но это-то понятно: в начале христианской истории других угодников Божиих, кроме мучеников, мир и не знал почти, они позже появились. А раз есть святые, способные оказать нам помощь по ту сторону смертной черты, лучше лежать к ним поближе.
Так что приведенная выше мысль Августина, как ни велика ее богословская высота и справедливость, не стала modus operandi для христианского мира. А мысль туринского епископа — вполне стала. И христиане раннего Средневековья с упоением начинают строить аббатства и базилики на чтимых местах, где в римское время были упокоены мученики.
Примеров тому масса. Приведем несколько. В 450 году возникает малая базилика над могилой святого Дионисия, первого епископа Парижа. Возникает на том месте, где пало его обезглавленное тело. В 630-м она будет перестроена и изрядно увеличена, а потом превратится в место упокоения французских королей. Да, я сейчас говорю об известнейшем аббатстве Сен-Дени.
Аббатство Святой Женевьевы
Анджело Гарбицца, ок. 1798–1808 гг. Paris Musées
В 502 году под Парижем возникнет еще одно аббатство — аббатство Святой Женевьевы, а в 541-м — аббатство Святого Германа, известное нам по романам Дюма как Сен-Жермен-де-Пре, название которого (Saint-Germain-des-Prés, «святой Герман на лугах») говорит нам о том, что оно возведено за городом. На изначально загородное положение указывает нам название еще одного парижского аббатства, Saint-Martin-des-Champs («святой Мартин в полях»), основанного в 710 году.
И не только Париж отмечается строительством пригородных базилик и возникновением вокруг них монастырей у могил святых. В 680 году в Руане над могилой святого Одона (Уэна) возникнет храм и аббатство Сент-Уэн. В 848-м в Лиможе будет построено аббатство в честь святого Марциала. Примерно в 800-м в Труа будет создано аббатство в честь святого Лупа. И эти примеры можно множить и множить, но я боюсь вас утомить.
И все эти аббатства имеют ряд сходных черт: они расположены за городом, они стоят на могиле святого, которая располагается в алтарной части храма, — точнее, храм построен так, чтобы алтарь оказался у гробницы. В эти монастыри приходят паломники. И эти монастыри — центры городских некрополей. Да, горожане долгое время хоронят за городом. И не потому, что испытывают какую-то неприязнь к покойным, просто города по планировке во многом остаются римскими, то есть там просто нет организованного места для мертвых. А за городом — пожалуйста: вот аббатство, вот могила святого, у которой и нужно хоронить.
Стоит отметить важный момент. Вокруг этих аббатств активно начинает селиться ремесленный люд, ибо где паломники, там и торговля. Кому-то нужно остановиться на ночлег, у кого-то прохудился башмак, кому-то надо починить одежду, а кто-то захотел увезти домой что-то на молитвенную память: статуэтку, крест, четки, медальон. И таким образом живые начинают спокойно селиться рядом с мертвыми. Теперь их отделяют друг от друга не городская стена и несколько десятков (а то и сотен) метров нейтральной земли, а лишь улочка да кладбищенская стена. Хотя специально стену можно было не строить: территория кладбища часто ограничивалась стенами храма и другими монастырскими постройками. Кладбище, занимавшее часть внутреннего двора аббатства, более не похоже на римский некрополь. Это центр земли живых. И это мы отметим особо: христианское кладбище — не римский некрополь, отнесенный за городские стены, редко посещаемый и отданный на волю стихий, духов предков и подземных богов. Можно сказать, что христианское средневековое кладбище — вообще не некрополь. Оно представляет собой новый тип взаимоотношения живых и мертвых. Об этих взаимоотношениях мы, безусловно, еще будем говорить.
Но сейчас остановимся на том, что мир мертвых не оторван от мира живых и в нем, как и в мире живых, есть своя иерархия. Да, все мертвые лежат при храме. Можно даже сказать, что кладбища как такового, без церкви, помыслить себе было нельзя. В 870 году король Людовик Немецкий пишет о необходимости возводить церкви на тех местах, где должны быть кладбища для умерших. А веком ранее, в 777-м, Карл Великий в своем Капитулярии о Саксонии предписывает, чтобы тела саксов-христиан обязательно относили именно на церковные кладбища, а не на языческие курганы. Так что король Людовик просто развивает и повторяет повеление своего предка.
Но не вся кладбищенская земля одинаково почетна. Как мы уже отметили, здесь, как и в мире живых, есть своя иерархия. Не везде, правда, одинаково соблюдавшаяся. Место в храме изначально самое почетное. Тело покойного полагали под плитой пола. Делалось это так: некто заблаговременно договаривался о том, что будет лежать на определенном месте. Могильщики заранее убирали плиту, рыли яму, закрывали ее плитой, и могила ждала своего часа. Когда время приходило, тело клали в яму, засыпали землей, плиту возвращали на место, выбивая на ней имя покойного. В Европе довольно много старых храмов, полы которых представляют собой сплошное надгробие: плиты положены плотно, одна к одной. Но гораздо больше тех, где погребения есть у порога и ближе к алтарю.
Ближе к алтарю старались класть по причине двойной святости этого места: там лежит святой и там приносится бескровная жертва святой евхаристии. А у порога клали для того, чтобы всякий входивший в храм молился о том, по чьей могиле он сейчас ступает. Тут на память сразу приходит история святого Доминика, который был изначально погребен под порогом храма.
Но есть в храме место, где хоронят лишь епископов, священников и монахов, — это пресвитерий, то есть алтарная часть, отделенная от пространства для мирян алтарной преградой, которая также называется лекторием. Священники предстояли алтарю Господа при жизни, а после смерти нашли упокоение у алтарных же плит — очень логично. Около пресвитерия также находился вход в крипту в тех храмах, где она была. И при ее наличии хоронили именно в ней.
Если мы говорим о храмах маленьких, возведенных у небольших городов, то крипты там, само собой, не было. Но если речь идет о серьезных аббатствах, то она там, конечно же, была. При этом называться она могла и sepulchrum, то есть гробница, и нижняя церковь. В ней тоже был алтарь, но служили там преимущественно поминальные мессы.
Крипта собора Богоматери в Байе, Франция
Wikimedia Commons
Итак, в пресвитерии или в крипте под пресвитерием хоронят клириков. Мирян же кладут у порога или же у стены, но тогда по возможности поближе к алтарю. На хорошее место могли рассчитывать жертвователи и строители конкретного храма. И большое количество церковных зданий было построено сильными мира сего именно с целью лечь под его святыми сводами.
Но места внутри храма априори не хватит для всех. И кладбище практически сразу же выходит за его стены и начинает располагаться за алтарной апсидой. К слову, даже сейчас именно там, если есть возможность, хоронят православных священников, служивших в этом храме, — сразу за алтарем.
Великолепные историки Филипп Арьес и Жак Эрс видят в этом возможность оказаться хоть и снаружи храма, но максимально близко к его самому святому месту: пресвитерию и алтарю. При этом Эрс добавляет еще одну замечательную деталь: слово «атриум» (латинское atrium — внутренний двор дома, а также так назывался церковный двор, в который входило заалтарное пространство) — то слово, от которого произошло старофранцузское aitre — кладбище.
Я всецело с ними согласен, но мне видится в этом еще один важный аспект, связанный с религиозным мировоззрением средневекового человека. Чтобы я мог поделиться с вами своим видением, прошу вас представить перед своим мысленным взором торжественную средневековую мессу. Утро, вы пришли в храм и видите алтарь, освещенный лучами солнца, которые проникают внутрь через окна (или окно) алтарной апсиды — по-другому и быть не может, ведь храм ориентирован на восток. Даже само слово «ориентировать» происходит от этой особенности средневековой архитектуры — строить храм с запада на восток (oriens).
И вот священник воздевает дары горе, потир блестит золотом и каменьями, и мысль устремляется туда, к этой апсиде, на которой изображен Господь и святые. К апсиде, которая знаменует собой рай и являет религиозному сознанию как бы стену рая, райские врата, что должны нам распахнуться — каждому в свое время. И захоронение покойного за алтарной апсидой — продолжение этой мысли. Мы распространяем в своем сознании литургическое пространство за храмовую территорию и полагаем наших усопших за алтарной апсидой в некоем богослужебном (не то слово, но у меня нет более подходящего) подобии рая. Можно сказать, что для христианского сознания заалтарное пространство — икона, то есть образ рая. Место вне нашего мира, ибо наш мир во время богослужения обрамлен стенами храма; место на востоке, ибо оттуда воссияло солнце истины; место за стеной, невидимое место, куда мы сможем попасть только после смерти. И этот аспект расположения могил за алтарем, по моему скромному мнению, тоже должен быть учтен.
Алтарная апсида церкви Святой Троицы в Саккарджиа, Северная Сардиния, Италия
Wikimedia Commons
Мне могут возразить, заметив, что не всегда европейские храмы ориентированы на восток. На это возражение отвечу следующее: даже в тех случаях, когда топографические особенности местности или внутренняя планировка города мешали сориентировать храм с запада на восток, именование его сторон происходит так, как если бы он был ориентирован на восток. То есть «восточная стена» — стена алтарная, даже если там север.
В итоге мы получаем следующую картину: в пригороде над могилой святого возникает аббатство, храм которого и пространство за его апсидой становятся кладбищем для почивших верных.
Но это не вся история, а только начало.
Храм — центр средневекового города. И не только символически. Храм часто становится фактическим центром поселения. Жак Эрс пишет об огромном количестве епископских бургов, которые выросли на территории Западной Европы, преимущественно Франции в V–IX века. Но такие города были и на германских землях. Вокруг резиденций преосвященных выросли, к примеру, Бремен, Бове, Лангр и Гамбург. А в иных городах были епископские кварталы. В Париже это Сен-Жермен-л’Осеруа. И это может показаться удивительным лишь при первом взгляде.
В ходе Великого переселения народов, после падения римской администрации, на той или иной территории варварские племенные вожди и рексы в массе своей не стремились селиться в городах — они были им непонятны. И единственным лидером городского сообщества вынужденно становился епископ, который селился в городе (если до этого жил за стенами), возводил укрепленный храм, где могли укрыться горожане, строил не менее прочный епископский дом, дома клириков и школу. Подчас не одну: простую школу и школу певческую. И так возникал епископский квартал, вокруг которого строились кварталы ремесленников. А центром этого поселения становился храм и площадь перед ним. На площади устраивали торговлю в отведенные ярмарочные дни, там читали проповеди, проходили религиозные процессии и вершился суд. При этом близкое расположение храма легитимировало наличие торга именно на этом месте: раз здесь стоит церковь, значит, здесь не обманут, не обсчитают и не подсунут плохой товар. Эрс упоминает и о том, что во многих городах была традиция держать эталонные весовые гири для торговли именно на паперти собора в знак того, что клир на этом рынке выступает в роли беспристрастного третейского судьи.
И получается следующая картина: есть город, а в нем параллельно существуют два центра духовного притяжения: собор и епископ, с одной стороны, и аббатство в пригороде — с другой. И вот тут важно заметить следующее: монахи как бы не городской клир и епископу подчиняются не слишком охотно. А потом, в ходе Клюнийской реформы, дойдет и до того, что монастыри захотят подчиняться напрямую Папе, минуя местного преосвященного. Да, до этого еще не дошло, но конфликт интересов уже наметился.
И города начинают создавать свои кладбища, выделяя для них ту же самую территорию, которую выделяют аббатства в пригороде: сам храм и церковный двор. Ведь страха перед мертвыми и античного брезгливого отношения к ним уже нет. Но чтобы здесь, в городе, начали хоронить, нужны мощи святых.
Мощи покупались, их получали в дар, и, что важно, тех своих умерших, которые могли претендовать на святость и быть позже канонизированными, перестают хоронить на кладбище аббатства и предают земле в черте города.
В качестве иллюстрации не могу не привести историю святого епископа Ведаста Аррасского, он же святой Вааст или Гастон. История сия приключилась в 540 году. Когда этот достойный епископ опочил в своем кафедральном городе — в Аррасе, носильщики не смогли поднять носилки с его телом. Что-то мешало им вынести его из городского храма и отнести за город, чтобы упокоить на общем кладбище. Видя происходящее, клирики, служившие мессу по покойному, обратились к нему со словами, смысл которых заключался в том, что если епископ столь явно демонстрирует свое нежелание быть похороненным за городом, то не угодно ли ему будет остаться внутри города и обрести покой под плитами родного собора. После этого вопрошания носильщики вновь подступили к своей ноше и без труда подняли ее. Ведаста, впоследствии канонизированного, захоронили в храме, вокруг храма выросло кладбище. Историки очень по-разному трактуют это событие. Критически настроенные слуги Клио настаивают на том, что носильщики были куплены и устроили спектакль, менее критично настроенные допускают возможность чуда. Как судить об этом будете вы — исключительно ваше дело. Железных доказательств не имеет ни одна из версий.
Иаков Ворагинский в «Золотой легенде», агиографическом и легендарном сборнике середины XIII века, описывает весьма чудесную кончину и погребение сего мужа, не упоминая случай с носилками:
«На сороковой год своего епископства, обратив многих к вере словом и делом, Ведаст увидел огненный столб, нисходящий с неба на его дом. Рассудив, что кончина близка, святой вскоре упокоился в мире в лето Господне 550-е. Когда переносили мощи Ведаста, ослепший по старости Авдомат опечалился, поскольку не мог увидеть Святые Дары. Слепец тотчас прозрел, но затем по своей молитве вновь утратил зрение».
Нам же здесь интересна не возможность или невозможность чуда, а сам факт того, что история фиксирует оставление тела очень статусного покойного в городе, что создает место под покровительством святого, которое притягивает к себе тех, кто захочет упокоиться рядом с ним. И да, не стоит забывать про паломников, у которых теперь появится лишний повод зайти в город, а не удовлетворяться одним лишь аббатством рядом.
Так возникли и развивались городские и пригородные кладбища раннего Средневековья. Те же некрополи, рядом с которыми не воздвигли церквей, пришли в запустение. Камни и саркофаги с них будут перенесены на новые кладбища. А о них самих будут вспоминать только во время эпидемий, чтобы рыть там страшные рвы братских могил.
А о том, как выглядели кладбища Высокого Средневековья и его Осени, наша следующая глава.