Пришло время рассказать вам о том, как люди готовились к смерти и встречали ее — свою или чужую. И говорить мы будем с вами о европейском городе Высокого и позднего Средневековья, о том, как встречали смерть именно его обитатели. И поступим мы так, а никак иначе по той причине, что и я, и вы горожане (я точно, а вы — с очень большой вероятностью), следовательно, именно горожане нам интересны в первую очередь. Человеку всегда любопытна та деятельность, которую практиковали люди максимально близкой для него социальной среды. Мы, конечно, скажем несколько слов о дворянах и монахах, но основное внимание уделим именно средневековому городу и его обитателям.
Париж в XVI веке
Paris Musées
Итак, что вообще из себя представляет средневековый город? Согласно определению великого социолога Макса Вебера, город — место, в котором постоянно действует рынок. Горожане не выращивают еду сами, они заняты тем трудом, реализация плодов которого позволит им купить еду. Ту еду, которую регулярно поставляют в город жители окрестных сел. И этим город принципиально отличается от села: горожанин — в основном ремесленник или торговец, а сельский житель занят работой на земле. И это отличие любого города, и средневекового, и античного, и современного: мы едим не то, что вырастили сами.
Также общим признаком городов можно назвать разрушение (хотя бы частичное) большой родовой семьи: человеку не нужно жить в окружении огромного числа родственников, так как со своей работой он прекрасно справляется один. И он не ждет внезапного нападения врагов, от которых большой род его оборонит.
Но были у средневекового города и свои специфические черты, делающие его совершенно непохожим на тот город, который мы видим из окна. Во-первых, город практически всегда обнесен стеной. Но он растет — не растут лишь мертвые города, остальные неизбежно расширяются. Следовательно, в этом городе будет довольно тесно, потому что стена является как бы его естественной границей. Да, со временем стену переносят дальше и то, что было пригородом, врастает в город, но это происходит далеко не сразу, ведь очень уж это дорогое удовольствие — раздвигать городские стены.
На улицах тесно и не очень светло, так как город активно растет вверх. Высокие (относительно ширины улицы) дома заслоняют солнечный свет и не дают ему попасть в окна первых этажей. Особенно учитывая тот факт, что земля в городе стоила довольно дорого, так что первый этаж строили на меньшем участке земли, а второй и третий выдавались за фасад первого этажа благодаря балкам. Так что улицы часто почти смыкались над головами горожан.
Самый старый дом во Франции
Wikimedia Commons
Отметим также и то, что на улицах не очень свежо: идея о том, что площади и сады — легкие города, придет лишь в Новое время, а до той поры городское пространство стараются использовать максимально. В ту же эпоху дойдут и до мысли, что прямые улицы гораздо лучше продуваются ветром. В Средневековье же на улицах значительно грязнее и душнее, чем сейчас, но речь не идет о той жуткой грязи, которую рисуют перед нами авторы XVII и XVIII столетий.
Дело в том, что они жили в эпоху взрывной урбанизации, когда благодаря открывающимся фабрикам в город потянулось огромное количество сельского населения. Это были очень бедные люди, которые ехали на заработки. И не на те заработки, которые позволят им жить лучше, а на те, что не дадут им просто умереть с голоду. И случилось так, что средневековые по своей планировке города, рассчитанные, скажем, на полторы сотни человек на одну небольшую улицу, резко увидели на этой улице пять или семь сотен человек. Просто представьте, во что бы превратилась ваша квартира, если бы численность ее населения резко бы возросла в четыре — как минимум — раза. И новые жильцы весьма мало бы напоминали выпускниц курсов благородных девиц. Пропал бы Калабуховский дом, как есть пропал.
Так что средневековые по своей архитектуре и инфраструктуре города заросли грязью по самые крыши именно во время взрывной урбанизации, а не во время собственно Средних веков. Но это не значит, что в интересующую нас эпоху там так же чисто, как к тому привыкли мы. На улицу выливали грязную воду, там бегали крысы, нередко паслись свиньи, проезжали всадники, а сами улицы далеко не везде мостили, что превращало путешествие по ним в то еще приключение. Особенно в ненастную погоду.
Итак, город тесен, но эта теснота не воспринимается людьми той эпохи как что-то совершенно негативное. Ричард Сеннет, прекрасный урбанист и историк городской культуры, в своей книге «Плоть и камень», которую я вам настоятельно рекомендую и к которой неоднократно прибегал, пишет, что город Средневековья — место тесного контакта, дружеских объятий, жизни плечом к плечу. И это во многом правда. Город стал местом незнакомцев именно во время упомянутой выше взрывной урбанизации, до этого город — место друзей, соседей, родственников.
Но в рамках одной улицы или одного района. Дело в том, что города состояли из цехов, производивших тот или иной товар. Бронники, мечники, красильщики (имеются в виду красильщики шерсти — очень уважаемое и прибыльное дело), сапожники — все жили улицами, самих цехов набиралось несколько десятков, а в крупных городах и за сотню. Цех регулировал качество и количество товара, которое изготавливал мастер, цех решал, у кого закупать сырье и по какой цене отпускать продукт, цех решал и даже особо прописывал, какую одежду может носить жена мастера в будние дни и какое платье надевать к мессе. Само собой разумеется, что у цеха была своя церковь, посвященная их небесному покровителю. Блаженного Августина, к примеру, весьма чтили пивовары, а Екатерину Александрийскую считали своей покровительницей изготовители колес и тележные мастера. Вообще, удивительно и интересно то, что того или иного святого чтили в народе не в связи с его делами, а в связи с теми предметами, с которыми его принято изображать на иконе или в скульптуре. Святая Екатерина приняла муки на колесе, с колесом изображалась и так стала покровительницей тех, кто эти колеса делал. Святой мученик Себастьян, изображаемый пронзенный множеством стрел, стал покровителем мастеров, изготавливающих арбалеты, а день святого Петра в узах стал профессиональным праздником стражи Лондонского Тауэра.
Но вернемся к городской улице. Днем на ней кипит жизнь. Первые этажи обычно заняты мастерскими и лавками. Часто это одно помещение: у огромных окон выложен товар, а в глубине комнаты кипит работа. Окна раскрыты в том числе для того, чтобы дать работникам как можно больше дневного света. Подмастерья и мастера склонились над верстаками, по улице тарахтят телеги и бегут мальчишки, отправленные куда-то с архиважными поручениями, у колодца болтают служанки, а почтенные матери семейств возвращаются с рынка с корзинами товара, которые помогают нести дети или слуги.
Мужчина — хозяин дома — царит на первом этаже в мастерской и лавке, где постоянно кто-то есть: другие мастера заглядывают переброситься парой слов, приходят покупатели, под ногами крутятся дети, а расторопные подмастерья трудятся в поте лица. Зато второй и третий (если он есть) этажи — полностью во власти хозяйки. Туда нет хода чужакам и даже просто соседям. Это место семьи. Там жена и служанки (если они есть) готовят еду, дочери помогают им или рукодельничают. А поговорить с соседкой можно и через открытое окно, благо ставень убран, дневной свет попадает в комнату, а до окна, что на другой стороне улицы, — рукой подать. Иногда буквально.
Но картина полностью преображается с приближением вечера. Тяжелыми деревянными ставнями закрываются окна, изнутри запираются двери. Семья и подмастерья собираются на втором этаже, зажигаются свечи, все рассаживаются на лавки вокруг стола, ужинают и обсуждают всякую всячину. К ужину, равно как и к обеду, хозяйка подает одно-два блюда — в прямом смысле этого слова. Это огромные тарелки, на которых лежит вареное и жареное мясо, овощи, разнообразные пироги и пирожки. Средневековая Европа была весьма плотоядна, о чем подробно писал Фернан Бродель (первый том труда «Материальная цивилизация»). Мало у кого есть личная посуда, за исключением ложки, ножа и стакана, так что все едят руками с одного блюда. А супы и похлебки зачерпывают из большой общей миски. К этой теме мы еще вернемся, когда будем говорить об эпидемиях, так как еда и болезни, увы, часто ходят рядом.
Но засиживаться не принято, все уходят спать достаточно рано. И свечи беречь нужно, и завтра вставать спозаранку. Семья укладывается в общую большую кровать, которая закрывается пологом. Это нужно и для тепла, и чтобы уберечься от насекомых. Слуги и подмастерья устраиваются кто где. Кто-то ложится на соломенном тюфяке, который днем лежал под кроватью, кто-то расстилает в углу старый хозяйский плащ. Да, мебели в средневековых домах было не очень много: хозяйская кровать, один-два сундука на замках, шкаф для посуды, рукомойник, стол, две скамьи, пара табуретов да котел (который вполне считался частью обстановки). Стоит добавить, что стены в богатых домах могли быть украшены и утеплены гобеленами или коврами. Под ноги такую ценность, как ковер, никто не бросал.
Улицы же перегораживаются цепями, рядом дежурит нанятая цехом стража, которая следит за тем, чтобы ни один чужак не проник на охраняемую территорию. К слову, стражу необязательно нанимали. Сами представители цеха могли по очереди патрулировать свой район, благо оружие было у многих. Делалось это по той причине, что не всегда районы и цеха жили друг с другом в единомыслии братской любви, как бы к тому ни призывали священники. Да и банальных воров никто не отменял. Как никто не отменял и дерзких попыток молодежи выяснить наконец, кто тут самый сильный, смелый и решительный: бронники или кожевенники, к примеру. А выяснения такие обычно происходят, как мы знаем, коллективно, что ничем хорошим не заканчивается, особенно в мире, где у каждого юноши и мужчины на поясе нож или кинжал. Так что ночью по средневековой городской улице никто обычно не ходит. И не только из-за того, что это опасно, а еще и потому, что дальше своего района ты не уйдешь. А все дела на своей улице можно сделать и при свете дня. И даже пропустить с друзьями и приятелями кружечку пива или стаканчик вина после работы.
Но вся жизнь улицы решительным образом меняется, когда некий почтенный мастер понимает, что конец его близок.
И это уже очень хороший знак — почувствовать приближение смерти заранее. Да, средневековый человек весьма боялся внезапной или, как говорили в Отечестве нашем, напрасной смерти. В православном молитвослове до сих пор есть строка во избавление от напрасной смерти. Эти слова адресуются и к Господу, и к архангелу Михаилу как защитнику людей. Смерть — главное событие жизни, и к ней нужно быть готовым. Нет ничего хуже, чем нелепо утонуть, купаясь в реке, попасть в руки разбойников, погибнуть от удара молнии, поскользнуться и упасть под тележное колесо, сгореть за пару дней от неведомой хвори, умереть от обжорства после пиршества (весьма частая, к слову, причина кончины в ту далекую эпоху). Ты не успеешь должным образом подготовиться к длительному путешествию, которое тебе уготовано. Поэтому благословлена болезнь, которая предуготовляет человека к финалу его земного пути.
Пациент в постели
Средневековая миниатюра. National Library of Medicine
Итак, человек Высокого Средневековья сильно заболел, доктора и магистры медицины испробовали на нем всю свою врачебную хитрость и ничем не смогли ему помочь. И он понял, что пора. Что он делает и что происходит вокруг него? Чем заняты семья и близкие?
Начиная со времени поздней Античности до VI–VII веков человек умирал в относительном спокойствии за свою душу. Он не был язычником, не был еретиком, следовательно, он мог рассчитывать на то, что будет похоронен ad sanctos — у святых, молитвами которых он будет спасен. Погребение ad sanctos — погребение внутри церковной ограды, а если повезет, то и внутри церковных стен, поближе к алтарю и мощам мучеников.
Кроме того, святыми считались все почившие верные, к сонму которых готовился присоединиться наш герой. Так что человек раннего Средневековья умирал скорее не в ожидании суда, а в ожидании обетований господних о Воскресении. Но про кладбища и посмертные ритуалы есть отдельная глава, а сейчас мы не будем забегать вперед и остановимся у скорбного одра умирающего.
Да, теперь кровать в доме — его и только его кровать. До той поры, пока он не восстанет с нее не иначе как чудом или не отправится путем всея земли. Пребывает он на ней отнюдь не спокойно. Те времена, когда смертельно больной закрывал глаза и пред его мысленным взором раскрывались врата рая, уже прошли. Если смерть для христианина раннего Средневековья — триумфальное вмешательство Бога, которое положит конец испытаниям и трудам земного бытия, то теперь у его ложа творится его личный Страшный суд. Комната умирающего превращается в сцену, на которой разыгрывается последняя торжественная драма его бытия. И эта драма должна стать моментом разрешения последнего кризиса. Его личный конец времен, когда само Небо сворачивается как свиток, свершается здесь и сейчас. И этот кризис должен быть разрешен самим умирающим при помощи других людей. Но не ими за него, а им при их помощи.
Люди XIII–XV веков пытаются по-новому осмыслить смерть, так как этого не делали их предшественники. На миниатюрах той эпохи появляется ангел с книгой добрых и злых дел человека, появляется архангел Михаил, который взвешивает его дела, появляется Христос, исполняющий обязанности судьи. Дева и Иоанн, те, кто стоял у Креста Господня, выступают в роли адвокатов умирающего, а Дьявол и его присные — в роли прокуроров.
Самое важное для нас здесь — тема книги и тема суда. Многие исследователи видят в этом мотив быта и обыденных практик средневековой жизни, которые проникли в область сакрального. Книга есть у сборщика податей, книги есть у банкиров и глав цехов и гильдий; логично предположить, что в представлении горожанина появится некий гроссбух, куда ангелы и демоны будут вносить его дела. Суд — тоже вполне обычное явление для средневекового человека, он видел его много раз и весьма возможно, что даже принимал в нем участие. Иногда этот суд свершается у постели умирающего и книги его дел раскрываются там, а иногда это происходит на кладбище — у места последней постели.
Святой Михаил и Дьявол сражаются за душу человека
Средневековая миниатюра. The Walters Art Museum
И уже там высокие (и низкие) тяжущиеся стороны будут предъявлять свои аргументы, пытаясь заполучить душу человека.
Но есть и другое видение последних дней жизни умирающего, такое, где ему представлена роль не только молчаливого наблюдателя, но и активного участника. Здесь смерть, а точнее, умирание, представляется как последнее искушение, финальное и самое напряженное сражение с Сатаной. К человеку, лежащему на скорбном смертном одре, приходят искушающие его бесы, напоминающие о том, что его богатство растащат родственники, дела рук его пустят по ветру наследники, жена отдастся другому, а для дочерей не будут искать достойных партий, а просто выдадут их замуж за каких-нибудь нищих — лишь бы быстрее выставить за порог. Ну а о нем самом никто и мессы потом не отслужит. Бесы будут одолевать его отчаянием, жадностью, раздражительностью, гневом, будут сподвигать его хулить Господа и умереть нераскаянным. Этим демонам будут противопоставлены ангелы — они напомнят человеку о милосердии Творца, который готов раскрыть ему свои объятия, если он захочет, подобно блудному сыну, вернуться в обитель Отца.
И этот сюжет, и это видение стали настолько популярны и так отозвались в душе Средневековья, что в XV веке советы о том, как правильно вести эту последнюю борьбу и как во всеоружии встретить врага, превращаются в книгу Ars moriendi — «Искусство умирать». Этот текст был составлен по поручению Констанцского собора, того самого, на котором сожгли Гуса и выбрали Папу Мартина V, положив тем самым конец Великой Схизме Запада. Составил трактат некий безымянный доминиканский монах. И он его не написал, а именно составил из фрагментов существовавших ранее поучений о благой смерти. Трактат этот, снабженный поучительными и понятными ксилографиями, стал так популярен, что был переведен на все европейские языки и бытовал в качестве утешительной литературы до XVII века.
Иллюстрация из Ars moriendi
Bibliotheca Palatina
Изначально трактат Ars bene moriendi состоял из краткого вступления и шести достаточно пространных глав. Первая часть посвящалась утешению умирающего, вторая говорила о пяти искушениях Дьявола, третья содержала семь вопросов, которые готовящийся к смерти должен адресовать себе, четвертая увещевала человека подражать в своей смерти страданиям Христа, пятая давала советы семье, а в шестой содержались молитвы.
Но текст в таком виде, по причине большой пространности, не приобрел той популярности, какую приобрела краткая редакция трактата, которая и называется Ars moriendi. Он состоит из небольшого введения, пяти дьявольских искушений, которым противостоят пять ангельских увещеваний, и короткого заключения. На русском языке мы можем прочитать этот текст благодаря работе Ирине Ковригиной.
И вот на этих пяти искушениях и пяти увещеваниях я хотел бы остановиться. Они интересны. Начало вполне обычно для текстов подобного рода: составитель ссылается на Аристотеля и Августина (как доброму доминиканцу и положено) и говорит о том, что главное — не потерять душу, ибо ее потеря страшнее, чем утрата множества тел. Такое предисловие вполне можно прочесть и в книге VI века, и в книге века XIX. А вот искушения, которые люди представляли себе, отличаются от эпохи к эпохе.
Но сначала давайте посмотрим, как автор книги советует приготовиться к последнему часу. Он пишет, что нужно провести испытание совести, ибо крайне тяжело встретить Дьявола. А если ещё и не быть к этой встрече готовым, то шансов сохранить душу вообще нет. Особенно учитывая тот факт, что второй попытки уже не будет.
В ходе этого испытания человек должен последовательно совершить несколько шагов: понять, что он оскорбил Бога своими прегрешениями, и искренне в них раскаяться. Простить обидчиков. И, самое интересное, — добиться прощения от тех, кого обидел сам и кого ввел в напасть. Смотрите: не самому простить обидчиков, а добиться прощения. То есть предполагается, что в течение жизни наш герой кого-то мог оболгать, на кого-то возвести напраслину и так далее, чем нанес ущерб их доброму имени и их финансовому состоянию — в Средние века иначе не бывало, институт репутации работал весьма хорошо. И теперь умирающему нужно призвать свидетелей и публично раскаяться в том, что он сделал, восстановив тем самым нарушенную честь.
Продолжается подготовка к смерти тем, что человек должен принять свои страдания, как страдания распятого за нас Господа. И речь идет не только о страданиях физических, но и о страданиях моральных, страданиях самоуничижения, когда умирающий призывает тех, перед кем согрешил, или их наследников (если первые умрут раньше него), приглашает свидетелей и раскрывает перед ними не самые приятные страницы книги своей жизни. При этом считалось (правда, не в этом конкретном тексте, а в других трактатах, посвященных благой смерти), что при искреннем раскаянии и действительном публичном раскрытии постыдных тайн те страницы сгорают, и Лукавый теряет свои аргументы на последнем суде — так человек уничтожает улики против себя.
Необходимо было также обращать мысль к страданиям Христа. И если Он был изъязвлен и мучим за грехи людские безвинно, то лежащий ныне на одре мучим болезнью и совестью вполне за дело. И мучим гораздо слабее и меньше, чем Спаситель.
Готовясь к смерти подобным образом — испытывая совесть, принимая таинства Церкви, — человек должен помнить, что именно в это время у его ложа присутствуют и ангел, и бес. Даже не бес, но бесы. И они вовсе не хотят упускать свою добычу. Долгие годы они сподвигали человека на ложь, гордыню, уныние, чревоугодие, блуд и лихоимство. Подобно ловким и умелым рыбакам, они приманивали его душу прикормкой грехов извинительных на стальной крючок грехов смертных. И делали они это вовсе не для того, чтобы в последний момент добыча сорвалась.
Первым делом бесы атакуют веру. И нашептывают человеку, что Писание врет, из ада и рая еще никто не возвращался и вообще, язычники не так уж и не правы: будут тебе спокойные луга и цветочки, уж не грешнее ты прочих, чтобы сразу в бездну. Вон Ганс — тот точно в тартар, а ты не так уж и лихоимствовал, и жену поколотил всего дважды. Так что не надо тут распинаться в делах милосердия, думать о каком-то Распятом полторы тысячи лет назад еврее (если он вообще был). И поп, что тебе про того Распятого говорил, он же каждый пост тайком окорок в дом проносит, о том вся улица шепчется. Тоже мне, учитель святости. Но тут против них ангелы и святые возвышают свой голос, напоминая человеку, что Дьявол — Лжец и Отец всякой лжи. И человекоубийца от начала времен. И все, что он говорит, — ложь. Но Сатана опытен в борьбе с людьми, по этой причине он разбавляет свою ложь капелькой правды. Так что поповские окорока в пост — поповские окорока, а Писание остается Писанием.
И это было первое, самое простое искушение Лукавого. Когда он видит, что не преуспел, то стремится ввергнуть уставшего от борьбы человека в уныние. Он рисует пред мысленным взором умирающего картины содеянного им и говорит: «Ты блудодей, ты клятвопреступник, ты убийца, ты жил в скупости». К телесной боли Дьявол добавляет боль душевную, стремясь сломить человека. Он напоминает все нераскаянные и постыдные грехи, рисуя перед человеком картину того, что спасение для него невозможно, а исповедать те грехи в смертный час — ложь и лукавство. Но ангел советует обратить оружие Дьявола против него самого: напомнил черт грехи — превосходно, зови священника. Ибо как ни велики наши грехи, они камень, который утонет в океане Божьего милосердия без следа. И не стоит забывать про разбойника, распятого одесную Спасителя. Он, именно он, первым вошел в рай. И про притчу о работниках одиннадцатого часа тоже не следует забывать.
Не преуспев и здесь, Сатана искушает гневом и нетерпением: как жесток Бог, что заставляет тебя, слабого человека, столько страдать. Ведь сам он и дня не провисел на том кресте, но искупил все грехи мира. А ты уже неделю тут лежишь. Тебя бьет лихорадка, тебя мучает озноб, ты не можешь есть, вино потеряло вкус, а слуги, олухи, даже не могут вовремя омочить полотенце в уксусе — довольно страданий. И вообще, все эти люди, что собрались здесь с весьма постными физиономиями, — они тебе не сочувствуют. Даже друзья ждут твоей смерти, завидуя твоему благосостоянию. Ангел на это отвечает, что милосердный Бог накладывает на тебя временное наказание здесь, на земле, чтобы сохранить тебя для рая. Он делает так, чтобы твоя казнь ни в коем случае не оказалась вечной. Моли Господа, чтобы он жег и сёк тебя здесь, но сохранил для жизни вечной, благословляй свою болезнь, а не хули ее.
А потом Сатана подступит к умирающему с тщеславием: «Как ты стоек в вере, как крепок в надежде, как неизменно терпелив в страдании». И бесы угодливо будут нести к смертному одру корону, предлагая человеку грех гордыни. И лишь ангел будет говорить ему о том, что он лишь человек — не хуже и не лучше прочих людей, что живут сейчас и что были до него. И не худо вспомнить слова Господа, который говорил, что, если не будете как дети, не войдете в Царство Небесное.
Смерть скупца
Иероним Босх, ок. 1485–1490. The National Gallery of Art
Если и здесь Дьявол потерпит неудачу, он подступит с последним искушением: искушением алчностью. Как трудно оставить все накопленное за годы тяжкого труда! Как оставить свой почти ни разу не надетый упелянд, подбитый новгородским мехом, как бросить серебряный стакан, из которого еще и года не пил? Гобелен на стене, у которого еще даже не начали выцветать краски, — разве нити его цветного узора порадуют меня в гробу? Но и этого мало: Марта, милая моя Марта, как мне без тебя, как мне будет без шуток моих друзей и без смеха моих детей, особенно без старшего Йозефа, рука которого уже так хорошо держит инструмент, что на него можно было бы оставить мастерскую, а самому испить заслуженный отдых почтенной старости. Но стоит помнить, что это все глаголы Лукавого, на которые ангел отвечает словами Писания, гласящими, что, если кто любит что-либо более Господа, недостоин Господа. Молись же, человек, чтобы Он разрешил узы, связывающие тебя. Скажи Ему: «Господи, ты разрешил мои узы, Тебе возношу жертву хвалы».
Когда же придет последнее время, человеку предлагаются две молитвы. Одна приписывается святому Августину, вторая же составлена во Франции и не имеет установленного автора. Молитва Августина, текст которой мы приводим ниже, завершает трактат Ars moriendi:
«Мир Господа нашего Иисуса Христа и сила мучений его, и само крестное знамение, и целомудрие Пресвятой Девы Марии, и благословение всех святых, защита ангелов, мольбы избранных пусть встанут в смертный час между мной и всеми моими врагами, как видимыми, так и невидимыми. Аминь. Господи, в руки твои передаю дух мой».
Предложение молитвы умирающему
Иллюстрация из Ars moriendi. Bibliotheca Palatina
Вторая же молитва не входит в этот трактат, она составлена на заре Высокого Средневековья. Ее часто рекомендовали читать умирающему, и весьма часто она входила в чин заупокойной службы:
«Избавь, Господи, душу слуги твоего, как ты избавил Еноха и Илию от смерти, общей для всех, как ты избавил Ноя от потопа, Авраама, выведя его из города Ур, Иова от его страданий, Исаака от рук его отца Авраама, Лота от содомского пламени, Моисея от руки фараона, царя Египта, Даниила от львиного рва, трех еврейских отроков от печи, Сусанну от ложного обвинения, Давида от рук Саула и Голиафа, святых Петра и Павла от темницы, блаженную деву святую Феклу от трех ужасных мук».
Сравнивая два этих текста, бытовавших примерно в одно и то же время, мы можем обратить внимание на их принципиальную непохожесть. Если в первой молитве говорящий не надеется на себя и уповает лишь на заступничество святых, то во второй, гораздо более ранней, значительно больше оптимизма раннего Средневековья: ее автор не упоминает Дьявола, но перед его взором проходят картины чудесного избавления праотцев, пророков и апостолов. Это можно воспринять и как свидетельство того, что человек раннего Средневековья умирал с большей надеждой и меньшим страхом, о чем мы говорили выше, и как свидетельство того, что традиции, возникшие в разное время, могли бытовать одновременно.
Да, для XIX–XV веков было более характерно восприятие смерти как последнего суда, чем как ожидаемого радостного избавления, но нельзя сказать, что второй мотив к Осени Средневековья исчез вовсе.
Чем нам еще интересен разговор о тексте Ars moriendi? Тем, что это свидетельство индивидуализации человека. Смотрите, человек Средневековья никогда не остается один. Физически он постоянно окружен другими людьми. Он не может уйти в некую другую комнату, где никого нет. И это, к слову, воспринимается не как ужасная теснота, а как великое благо. Ольга Игоревна Тогоева писала, что заключенные, ожидающие суда в камере, более всего страдали не от условий содержания, а именно от одиночества. Человек той эпохи мыслит себя всегда как часть. Часть цеха, семьи, города, прихода. Он до ужаса корпоративен. Об этом много писали великие. И Лотман, и Ле Гофф, и Бродель. И чуть менее великий Сеннет.
А опыт смерти — опыт индивидуализации. Опыт мысли о себе самом не как о части сколь угодно малой или сколь угодно великой корпорации, а как об отдельно взятом человеке. Вообще, начало индивидуализации в Европе связывают с именем Аквината, который творил во второй половине XIII столетия. Он был тем, кто настаивал на личной исповеди и активно вводил ее в практику. Да, личная, частная исповедь, которая сейчас представляется безальтернативной нормой, вовсе не была таковой очень долгое время. До нее бытовала исповедь общая, когда священник зачитывает перед паствой список грехов, а паства коллективно кается. Точнее, так: священник зачитывает список, а человек, слыша свой грех, в душе сокрушается. После чего все по очереди подходят к предстоятелю под благословение и отпущение, которое преподается лично. Но никакого диалога между исповедующимся и священником здесь нет.
А личная исповедь — первая ласточка этой индивидуализации. Можно сделать предположение, что и Ars moriendi, и восприятие смерти как суда над человеком, и книга, где записаны его и только его дела, — ласточки того же процесса. Длительного процесса появления и проявления личности в культуре Европы.
Но так как никто не умирает один, посмотрим на то и на тех, кто собрался у кровати больного. Во-первых, это ближний круг: жена, дети, подмастерья. И они вовсе не сидят у ложа со скорбными лицами. Им есть чем заняться. Супруга будущего покойника — самый занятой человек в доме: ей нужно послать подмастерьев оповестить дальнюю родню и пригласить священника, рассчитаться с врачом, накрыть стол для друзей умирающего — цеховых мастеров. Да, чтобы он не чувствовал себя оставленным, их вечерние посиделки за кружечкой пива переносятся из их любимого кабака прямо в спальню, на ту территорию, которая всегда была закрыта от посторонних. И они не сидят в скорбном молчании, а ведут привычные разговоры, рассказывают те истории, которые больной любил слушать, строят планы, дают умирающему советы по завещанию.
Причастие умирающего
Средневековая миниатюра. The Walters Art Museum
Завещание — еще один важный индивидуализирующий момент. Оно должно быть. И на него, как было и до того и будет после, много у кого есть виды. Что-то захочет получить Церковь, представители которой сподвигают умирающего к щедрым пожертвованиям, что-то нужно оставить жене, за чем проследят ее родственники, которые обязательно прибудут в эти скорбные дни. Большую часть, конечно, получат сыновья. Старший унаследует дело, но нужно и о младших как-то позаботиться. Вообще, в завещании по возможности надо упомянуть всех, каждому члену семьи оставить хоть что-то на помин души.
Семья в Средневековье — это не малая ячейка общества, а огромные концентрические круги родственников, друзей, членов клана, домочадцев, клиентов, соседей. Их всех можно объединить словом consortes — люди одной судьбы. Но можно и разделить на familia — людей, связанных кровными узами, и amicitia — сотоварищей. И вся эта семья приходит в движение в момент приближения смерти одного из своих членов. В движение физическое, клерикальное и юридическое.
Физически нужно добраться до родственников, которые живут в другом городе, а если живут прямо здесь, то дать семье хоть бочку пива. Или помочь хозяйке со стряпней на всю ораву. Нужно пригласить священника, чтобы тот исповедал умирающего и преподал ему таинства. Но приходской священник и так поспешит к постели своего прихожанина, а члены семьи могут сходить в монастырь за монахом, так как считалось, что их молитвы действеннее. Если город университетский, то сбегают и туда, заплатят студентам и магистрам, чтобы те внесли имя умирающего в свои поминальные списки и, как только тот испустит дух, начали о нем возносить молитвы. Считалось, что университетский люд знает латынь гораздо лучше, чем приходской священник, и их молитвы почти так же надежны и верны, как молитвы монахов. Ибо студент — клирик. И клирик не в пример лучше образованный, нежели священник и монах. Но священник — он свой, местный, и молиться будет как за родного, монах — муж святой жизни, и его молитва — всем молитвам молитва, а школяр образован, так что, если где поп или монах неправильно помолятся, этот донесет все в лучшем виде. Такие вот тройные усилия.
Нужно договориться с главой местной школы, чтобы за гробом шли дети и пели псалмы. Дети за это получали мелкую монету или сладость, так что внакладе не оставались. Нужно было найти место на кладбище, но об этом мы поговорим отдельно. Обе эти договоренности свершались или в церкви, или рядом с ней, ведь и школа там, и кладбище. Гроб в большинстве случаев не покупали, но хоронили покойного нагим, завернув тело в саван, который мог быть сшит из дорогой ткани, но мог представлять собой и простые льняные пелены.
Родне по линии жены следовало договориться с родней по линии мужа о довольно щекотливом деле. Manus — рука, право владения мужа и его семьи не теряло свою силу над женой после его смерти. Она должна была получить весьма изрядную вдовью долю и жить во многом на попечении братьев мужа. И семья жены за этим зорко следила. Но могло решиться и иным образом: супруга получала меньшую вдовью долю, но как бы возвращалась в семью своего отца и приобретала право на очередное замужество. Ситуация сложная, спорная и щекотливая. В разных регионах Европы и в разные века ее решали по-разному, мы же просто отметим, что к вопросу вдовьей доли и дальнейшей вдовьей судьбы относились серьезно. Особенно если вдова была молодой.
Считаю важным подчеркнуть, что главной ценностью средневекового города был мир, и одна из задач смертных ритуалов и обрядов состояла в том, чтобы сплотить родственников и друзей покойного. Сделать так, чтобы клан не распался после смерти одного из его членов.
В этих ритуалах огромную роль играло примирение некогда враждовавших друг с другом людей у смертного одра. Помните, я писал, что умирающему предписывалось каяться и стремиться исправить то зло, которое он сотворил? Он призывал к себе тех, против кого он совершил нечто предосудительное, тех, с кем вместе он это совершал, приносил покаяние, просил покаяться и того соучастника неправедного деяния, кто пришел. Церковь, в лице своих служителей, активно поощряла это, как и включение потерпевших и претерпевших в число наследников. Что не вызывало бурю восторга у наследников прямых. И они старались по возможности минимизировать эти покаянные приступы дражайшего родителя или дедушки. Но это вызывало кучу сплетен на всей улице, ведь часто вскрывалось такое, о чем только на исповеди и говорят. Но человек умирал, и ему было уже не до стыда.
И умирающий, и клирик стремились всех, насколько это возможно, примирить. Примирение имело место и на заупокойной мессе, куда шли все, кто приходил проститься, даже если они и не принадлежали к одному приходу. Месса, проповедь священника, приветствие мира, совместное причастие — все должно было подвигнуть людей к тому, чтобы простить друг друга. Но вот месса отслужена, носилки с телом выносят из храма на кладбище. Последуем за ними и мы.