Я плакала. Плакала так долго и безутешно, что глаза перестали различать цвета этого мира. Всё вокруг стало безжизненно‑серым.

Серый снег хрустел под ногами, не тая даже от тепла моих слёз. Серое небо нависло низко, будто придавливая к земле. Серые деревья тянули голые ветви, словно скелеты, умоляющие о пощаде.

Мне не хотелось жить.

Потеря Арона прибила меня к земле так, что казалось, ни одна сила в мире не сможет поднять меня. Каждое движение требовало невероятного усилия – будто я пробиралась сквозь вязкий туман, который душил, не давал дышать, не позволял думать.

Если бы не дух Севера, который упорно тащил меня вглубь леса, прочь от дома Арона, я бы просто осталась там – на полу.

И плевать я хотела, нашёл бы меня там Владимир или нет. Моя жизнь только обрела смысл – и снова его потеряла.

– Аврора! – раздался спереди голос старика. – Ты можешь идти быстрее? Нам нужно успеть!

– Мне уже никуда не надо! – огрызнулась я, едва переставляя ноги. – Можешь забрать свой рюкзак и оставить меня в покое!

Старик не остановился. Не замедлился. Его фигура в сером мареве продолжала удаляться, но голос донёсся так отчётливо, будто он стоял рядом:

– Твоя мать бы этого не оценила.

Я пропустила мимо ушей его комментарий. Внутри всё онемело, будто душа покрылась ледяной коркой.

Все мои мысли были только об Ароне. Раз за разом я мысленно переносилась в те мгновения, когда его руки обнимали мою талию, губы касались шеи, а взгляд – тихий, тёплый, всепонимающий – ласкал меня без единого прикосновения. Бессознательно я трогала запястье – там, где ещё недавно мерцал его узор. Теперь лишь бледный след, будто выцветшая тень былого тепла, напоминал о том, что всё это было по‑настоящему.

Чем дольше я думала о нём, тем сильнее разгоралось во мне пламя злости. Оно жгло изнутри, искало выход. Я злилась на него – за то, что ушёл, не оставив мне выбора. На себя – за беспомощность, за неспособность уберечь. На весь этот мир – за его жестокие правила, за магию, которая требует жертв, за судьбы, сплетающие людские жизни в безжалостный узор. И, конечно, на старика – на этого бесстрастного духа Севера, который не имел права вмешиваться в человеческие дела…

– Эй! – резко остановилась я. – Ты ведь не должен помогать людям! Давай, загадывай ещё свои загадки и проваливай!

Старик обернулся. В этот раз его глаза оказались такими же серыми, как всё вокруг – только оттенки различались: один чуть светлее, другой глубже, словно два осколка зимнего неба. Он не спешил отвечать, просто смотрел, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни снисхождения – лишь холодная ясность, от которой становилось не по себе.

– А ты сразу пойдёшь их решать? – наконец произнёс он, и в голосе не звучало насмешки.

– Даже не подумаю! – резко ответила я, и голос сорвался на крик. – Арона больше нет! И корона мне не нужна, и вся ваша магия! Мне в вашем грёбаном мире нужен был только он! И его больше нет!

– Аврора! – ледяной голос старика, заставил вздрогнуть. – Арон Лэнорд знал, что делает!

Руки затряслись от ярости – не просто дрожали, а ходили ходуном, будто пытались вырваться из собственных суставов.

– Ты бы мог мне ещё тогда в пещере всё рассказать! – выкрикнула я, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не позволяя им пролиться. – И сейчас он был бы жив!

– Он любил тебя, Аврора. И никогда бы не позволил…

– Замолчи!!!

Мой крик вырвался вместе со всем воздухом из лёгких. Горло обожгло, в груди закололо, но я не могла остановиться. Я просто не могла слышать эти слова – «любил», «никогда бы не позволил» – будто он уже в прошлом.

Тяжело дыша, я рухнула на снег. Холод пронзил до костей, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Каждая клеточка кричала от боли, каждая мысль билась об одно: его нет. Нет его рук, нет его голоса, нет его взгляда, который делал мир ярче.

Я уткнулась лицом в ладони, пытаясь спрятаться от всего – от старика, от этого серого мира, от самой себя.

– Как ты не понимаешь… – прошептала я, и слова выходили хрипло, надломленно. – Без него всё это бессмысленно. Вся магия, все загадки, все пути… Зачем?

Старик медленно подошёл и остановился рядом. Снег под его ногами даже не просел – будто он и не касался земли.

– Потому что смысл не исчезает, – сказал он тихо, но твёрдо. – Он меняется. Арон не перестал существовать – он стал частью тебя. Его любовь, его жертва, его выбор. Всё это теперь твоя сила.

Я подняла голову, глядя на него сквозь пелену слёз.

– Не нужна мне такая сила! Я не хочу её!

– Девочка, – опустился он на одно колено, глядя снизу вверх. Его движения были непривычно мягкими, почти человеческими. – Ты так много не знаешь… Без этой короны тебе не выжить.

Я подняла на него замутнённый слезами взгляд. В груди клокотала ярость, но сквозь неё пробивалась глухая, изматывающая усталость.

– А я и не хочу, – прошептала я, и слова вышли безжизненно, как последний выдох. – Какой смысл?

Старик тихо вздохнул. В этом простом движении было столько невысказанной тяжести, что я невольно замерла.

– Ты абсолютно не похожа на свою мать, – произнёс он и неожиданно протянул руку, осторожно погладив меня по голове. Прикосновение было странным – не тёплым, но и не холодным, словно ветер, несущий память о чём‑то давно ушедшем. – Когда‑то ей пришлось точно так же собирать корону по кусочкам.

Я хотела возразить, но он продолжил, не дожидаясь ответа:

– В то время народ гарпий объявил войну всему Северу. Их, конечно, разбили, но один из их генералов… Он смог убить мать Клариссы и уничтожить корону.

Его голос звучал ровно, но в паузах между словами я чувствовала глубину пережитого. Это не была просто история – это было воспоминание.

– Тогда твоей матери едва исполнилось двадцать, – продолжал старик. – И ей пришлось создавать корону заново, чтобы магия не покинула Север. На это у неё было всего несколько дней – всё случилось в преддверии праздника снега и льда. Той самой ночи, когда все духи собираются вместе, чтобы напитать землю своей силой.

Нас окутала снежная позёмка, кружась вокруг, словно пытаясь вплестись в его рассказ.

– Кларисса сделала выбор, который предопределил судьбу всего Севера, – голос старика стал тише, но от этого лишь весомее. – Дело в том, что гарпий и фениксов объединяет одна деталь.

– Искра, – догадалась я.

– Да. Кларисса в то время уже была влюблена в твоего отца, – продолжил старик, глядя куда‑то вдаль, словно видел перед собой картины давно минувших дней. – Их чувства были взаимны, но он был не свободен. У него были отношения с Валеной – она была гарпией, и у них уже был общий ребёнок – Владимир. Но твоя мать, ради своего счастья, решила использовать не искру феникса, а искру гарпии. Она извлекла её из Валены.

Я ахнула, словно от удара в грудь. Воздух будто сгустился, стал колючим, обжигающим при вдохе.

Если Владимир знал эту историю… Теперь становится ясно, почему он так сильно меня ненавидит. Не знаю, что бы я чувствовала на его месте. Преданная мать. Разбитый отец. Украденная искра. И ребёнок, который никогда не узнал настоящей матери.

– Неужели эта корона имеет такое значение, чтобы жертвовать ради неё кем бы то ни было?! – голос дрогнул, но я не отступила. – Чтобы ломать судьбы, уничтожать жизни?!

– Имеет, девочка, – старик медленно поднялся, отходя на несколько шагов. Его фигура почти растворилась в снежной пелене, но голос звучал отчётливо, безжалостно ясно. – Когда духи начнут напитывать своей магией землю, она вся устремится к тебе – как к той, что является королевой. Но её будет слишком много. Без короны тебя разорвёт.

Я резко встала и стряхнула снег с ног. Сделала шаг к старику, глядя ему прямо в глаза.

– Нет. Я не королева.

– Ты являешься единственной наследницей королевского рода, и в день своего двадцатилетия ты стала королевой. А теперь идём!

Старик, не обращая больше на меня внимания, пошёл вперёд.

– Стой! – крикнула я ему вслед. – Я не понимаю, причём здесь корона?!

– Сила короны уравновешивает магию, – прошелестел старый голос. – В твоём случае она ещё и удержит её в нашем мире. А теперь идём, до праздника льда и снега, осталось совсем немного!

Идти сквозь лес, засыпанный снегом, было непросто. Каждый шаг давался с трудом – ноги проваливались в рыхлую массу, холод пробирал до костей, а ветер норовил сбить с ног. Но когда день пошёл на убыль, мы вышли на странную ледяную поляну.

Снега на ней не было вовсе. Лишь гладкий, зеркальный лёд простирался до самого горизонта. Деревья по краям стояли словно замороженные во времени – их ветви покрывал лёд. В самом центре поляны возвышался покрытый узорами ледяной алтарь – будто высеченный из единого куска хрусталя.

Старик, не произнося ни слова, направился к нему. Я последовала за ним, но, приблизившись, вдруг ощутила, как взгляд затуманивается, а сознание уносится в прошлое.

– Что это за глыба?! – спрашиваю я у брата, который завёл меня глубоко в лес, на ледяную поляну.

Владимир сидел на этой глыбе, покачивая ногой, и выдыхал в воздух облачка пара. Странно. Сегодня он не сказал мне ни одного грубого слова – что совершенно не свойственно ему.

– Это не глыба, а алтарь, – ответил он, глядя куда‑то вдаль.

– А для чего он?

Он спрыгнул с алтаря, резко схватил меня подмышки и усадил на своё место. Я вскрикнула, вцепившись в лёд руками – он был холодным, почти обжигающим.

– Это место сделает меня королём Севера, – произнёс Владимир, и в его голосе звучала странная, пугающая уверенность. – А ты, Эванджелина, станешь той искрой, что свяжет нужные артефакты в короне.

– Но мама говорит, что корона переходит только по женской линии, – возразила я, чувствуя, как внутри зарождается тревога.

Смех Владимира прозвучал неестественно, отрывисто.

– Ты не поняла. Мне не нужна именно ваша корона. Я сделаю свою.

Он обхватил меня за плечи, пальцы впились в кожу с такой силой, что я едва сдержала крик. В ушах зазвенела магия – тонкий, пронзительный звук, от которого голова закружилась, а тело начало неметь.

– Брат, – прохрипела я из последних сил, пытаясь вырваться.

– Я тебе не брат! Мелкая дрянь! – его лицо исказила зловещая ухмылка. – Вот она!

Он радостно воскликнул, и моё тело резко сковало холодом.

От внезапного воспоминания меня замутило. Я покачнулась, хватаясь за ближайшее дерево, чтобы не упасть.

Лицо Владимира до сих пор стояло перед глазами – его ледяная ухмылка, безжалостный взгляд, пальцы, впивающиеся в мои плечи. Слова Арона о том, что на моей спине шрамы от крыльев, а не от огня, теперь звучали убедительнее. В них была истина, которую я долго отказывалась видеть.

Тогда, в детстве, на этой ледяной поляне, Владимир лишь подтвердил свою догадку: во мне есть искра феникса. А спустя несколько дней он напал на моих родителей. Его жажда власти перечеркнула всё: родственные связи, честь, человечность.

– Аврора, подойди, – раздался голос старика, вырывая меня из водоворота воспоминаний.

Я несмело вышла в центр поляны, где возвышался ледяной алтарь. На его гладкой поверхности лежал обруч из белого золота – ещё не корона, но уже её предвестник. Холодный блеск металла словно манил и одновременно предостерегал.

– Достань все твои находки и положи их на алтарь так, как посчитаешь нужным, – старик протянул мне рюкзак.

Я сжала лямки рюкзака, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста.

– Мне не нужна эта корона! – уверенно повторила я, глядя ему в глаза. – Я не хочу этой власти, этой судьбы!

– Аврора, – устало произнёс дух Севера, – у тебя нет времени для слабости. Прими свою судьбу.

С его словами воздух на поляне изменился. Зимний холод отступил, уступая место невиданным здесь ароматам: свежих яблок, сирени, скошенной травы и мяты. Послышались трели птиц, журчание воды и тонкий, звенящий звук – словно тысячи хрустальных колокольчиков пели в унисон. Магия пульсировала вокруг, наполняя пространство жизнью, которой здесь не было веками.

– Поторопись, королева, – голос старика стал строже. – Духи идут.

Закрыв глаза, я залезла в сумку и достала сапфир. Повертев его в руках, положила прямо в центр обруча.

Этот камень ничего не значил для меня – я даже ничего не почувствовала, глядя на него.

И тут сердце дрогнуло.

Перед взором вспыхнул образ Арона – его улыбка, тёплый взгляд, прикосновение пальцев к моей щеке. Я словно снова ощутила запах зимнего леса и его рук, когда он вручал мне этот цветок. Рука с подснежником задрожала. Лепестки, замороженные во льду, казались хрупкими, как воспоминание. Я осторожно положила цветок перед обручем, боясь сломать – не цветок, а ту нить, что связывала меня с ним.

Первая слеза скатилась по щеке, когда пальцы в сумке наткнулись на искру феникса.

Я достала её с такой бережностью, словно держала в руках дыхание самого Арона.

– Люблю тебя, – прошептала я, касаясь искры губами.

Слёзы упали на мерцающую поверхность. И тогда искра едва потеплела, затрепетала, словно отвечая. Словно он действительно слышал, словно он действительно успокаивал меня сквозь грань миров.

Скрипя зубами, я положила тёплую искру на сапфир.

В тот же миг, когда все артефакты, оказались вместе, алтарь вспыхнул. Искра начала пульсировать, и с каждым ударом по моей коже пробегали волны жара и холода.

В груди появилось странное чувство – будто что‑то во мне тянулось наружу, рвалось на свободу. Сердце заколотилось так, будто его подгоняло невидимое течение, будто оно пыталось вырваться из рёберной клетки.

Уши заложило от резкого звука – негромкого, но пронзительного, как звон тысячи хрустальных нитей. Я упёрлась в алтарь руками, тяжело дыша. Все нервы внутри болезненно натянулись, будто струны, готовые лопнуть. Кости затрещали, словно лёд под ногами, когда мороз проникает в самую сердцевину.

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. И даже сквозь сомкнутые веки увидела вспышку – ослепительный свет, разорвавший тьму.

Мир растворился.