Возвращение воспоминаний оказалось мучительным – будто кто‑то рвал изнутри старые раны, вытаскивая на свет то, что было скрыто даже от меня самой.

Тринадцать лет я жила, не зная своего прошлого. И вот завеса тайны отодвинута. Но хочу ли я принять своё прошлое? Хочу ли снова стать Эванджелиной Дэ Лейд?

Нет! Определённо нет!

И всё же у меня остались вопросы, на которые может ответить только Арон. А это значит, я должна найти его – во что бы то ни стало!

Ну, молодец я, конечно! Отлично придумала. Но даже если иней на руке приведёт меня к нему, то как я попаду в мир Севера? Не думаю, что он находится где‑то между Аляской и Чукоткой!

Так, ладно! Для начала мне нужно разобраться с насущными проблемами – понять, где всё‑таки ночевать. Не на чердаке же оставаться! А уже завтра подумаю, как добраться до Севера.

Я начала расхаживать по чердаку, меряя шагами пыльные доски, и мысленно перебирала варианты. Их было не много. А если точнее – всего один.

В моей квартире ещё сохранилась ванная комната – почти целая, без серьёзных повреждений. И главное – от змеевика с горячей водой шло спасительное тепло.

Вернувшись в квартиру, я собрала всё, что могло сойти за спальные принадлежности, и устроилась в ванной, предварительно выбросив оттуда стрелу гарпии. Добыв из холодильника остатки продуктов и поставив телефон на зарядку, я наконец смогла расслабиться и уснуть.

Во сне я то и дело возвращалась в беседку. Снежные витражи на стенах мерцали, отражая лунный свет, а Арон… Его взгляд, такой внимательный, такой серьёзный, будто он видел во мне не испуганную девочку, а кого‑то большего. И чем чаще я вспоминала эти мгновения, тем яснее понимала: маленькая Эва была влюблена в него. Не детской влюблённостью, не мимолётно – а глубоко, отчаянно, всем существом.

Проснулась резко, от навязчивого шёпота, доносящегося из комнаты. Сперва подумала – это эхо сна, отголосок забытых слов. Но шёпот не исчезал. Слов было не разобрать – лишь бессвязное бормотание, прерывистое, словно речь сквозь сон. И ещё слышала едва уловимый звук, будто льдинки стучали друг о друга, как хрустальные колокольчики на ветру.

Сдержав порыв забаррикадироваться в ванной – хоть за стиральной машинкой, хоть за стопкой полотенец, – я тихо‑тихо отодвинула щеколду и, едва дыша, вышла в комнату.

В ней никого не было – кроме вихря снежинок, круживших в лунном свете. Они танцевали в воздухе, то сбиваясь в плотную завесу, то рассеиваясь, обнажая тёмные углы комнаты. Только теперь шёпот стал яснее. И это был не шёпот, а колыбельная. Знакомый женский голос отдавался острой, щемящей болью в районе сердца, будто касался давно зажившей, но так и не забытой раны..

Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг. Мелодия лилась, словно из самой сердцевины снежного вихря – тихая, дрожащая, но отчётливая.

Спи, моя девочка, спи под луной,

Где северное сияние – как пелерина из ткани ночной.

Оно опускается тихо, как сон,

Освещая тебе путь, как закон.

Ключ твой – не железо, не медь,

Он – из хрусталя, что может открыть.

Его ты соберёшь по крупицам света —

Из маминой песни, из северного лета.

Он откроет не дверь, а судьбу,

Где ты – не потерянная, а найдена вновь.

Где страх – не враг, а лишь тень,

А ты – свет, что не гаснет в снегах.

Спи.

Пусть снится тебе, как сияние ложится

Кольцом вокруг сердца, как нить.

Ты – не одна.

Ты – север.

Ты – свет.

Спи…

Я с тобой.

Всё внутри меня дрожало. Я узнала этот голос, узнала эту колыбельную. Новое воспоминание накрыло меня с головой, словно ледяной вихрь, уносящий в прошлое.

– Милая, – мама допела свою колыбельную и провела ладонью по моим волосам. Её прикосновение было таким тёплым, таким настоящим. – Ты чего не спишь?

– Мам, поспи сегодня со мной. Мне страшно.

Она не стала спорить, не стала уговаривать лечь спать. Просто откинула одеяло и легла рядом, придвинувшись ближе.

– Ты ведь на Севере, здесь тебе нечего бояться.

– А если так случится, что я потеряю Север? Он ведь скрыт за Северным сиянием.

Мама тихо рассмеялась – звук, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков. Она повернулась ко мне, и в её глазах отражалось сияние, пробивающееся сквозь оконное стекло.

– Эва, – она улыбнулась, прижимая меня к себе. Её объятия были такими нежными и мягкими, что мои глаза начали смыкаться. – Ты разве забыла, чему тебя учит папа? Каждый, кто покидает Север, имеет ключ, с помощью которого потом может вернуться.

Щёлкнул внутренний переключатель, и я очнулась. Щёки были мокрыми от слёз. Узор на руке пульсировал – мягко, настойчиво, будто хотел поддержать меня, успокоить, сказать: «Я здесь. Ты не одна».

А я растерянно смотрела, как вихрятся снежинки над полом, медленно оседая и растворяясь в лунном свете. Их танец угасал, оставляя после себя лишь холод и тишину.

– Мама… – еле слышно произнесла я, чувствуя, как внутри всё трепещет.

Боль накрыла волной – острой, всепоглощающей. Больно от того, что я каким‑то образом забыла о своих родителях, о своём доме, о себе. Как можно было утратить то, что составляло саму суть моего существования?

Всё пережитое за последние сутки навалилось разом – тяжесть неизвестности, страх, одиночество, обрывки воспоминаний, которые то вспыхивали, то гасли, не давая собраться в цельную картину. Ноги подкосились, и я опустилась на холодный деревянный паркет, словно вся сила вдруг вытекла из меня.

Слёзы лились градом, обжигая щёки. Я бы сейчас всё отдала за то, чтобы оказаться рядом с мамой – почувствовать её тепло, услышать её голос, уткнуться в плечо и просто быть с ней. Мне это было жизненно необходимо. Потому что теперь, зная, кого я забыла, моя душа разрывалась от необъятной боли – боли утраты, боли вины, боли возвращения памяти.

И в этот миг, сквозь шум в ушах и биение сердца, снова прозвучали слова – отголосок колыбельной, тихий, но ясный:

– Ключ твой – не железо, не медь,

Он из хрусталя, что может открыть.

Мамин голос звучал эхом, отдаляясь, растворяясь вместе с последним вихрем снежинок.

– Аврора, камень, – в голове вдруг послышался голос Арона. Он был тихим и далёким, будто доносился сквозь толщу воды, из‑за горизонта, из другого мира.

Подняв руку, я уставилась на узор на запястье. И вздрогнула.

Он менялся. Плавно, словно оживая, линии перетекали, выстраивались, повторяя до мельчайших изгибов очертания того самого камня, что я нашла на чердаке. Узор пульсировал, подсвечивая кожу мягким голубым светом, будто пытался что‑то сказать.

Дрожащими пальцами достала из кармана заветный камень. В тусклом свете он казался обычным – матовый, чёрный, с едва заметными прожилками. Это точно не хрусталь. Но при более внимательном рассмотрении…

Приблизила его к глазам. Да. Точно. На поверхности были выгравированы руны.

– Арон! – в отчаянии закричала я в пустоту. Голос дрогнул, сорвался. – Где ты, когда так сильно нужен?!

Тишина. Только снег за окном, только лунный свет, только биение моего сердца.

Мне нужен был ключ. Тот, что откроет путь домой. Но как его найти? Как сделать? Что значат эти руны?

Я прижалась к холодной стене, уткнулась головой в колени. Мыслей было так много, что они просто не умещались в моём сознании – сталкивались, рассыпались осколками, снова собирались в хаотичные узоры.

И вдруг – лёгкое прикосновение к плечу. Еле ощутимое, как дуновение ветра. Я вздрогнула, резко подняла голову.

От этого движения небольшая снежная птичка испуганно взлетела, взмахнув полупрозрачными крыльями. Она зависла в воздухе на мгновение – искрящаяся, словно сотканная из морозного тумана – и медленно опустилась на подоконник.

Узнавание пришло моментально. Это был тот самый снежный феникс, которого Арон создавал в детстве.

Я протянула к нему свою руку. Феникс посмотрел на меня своими ледяными глазками и осторожно приземлился на раскрытую ладонь. Его коготки сжали шнурок, на котором висел камень.

– Ты хочешь что‑то показать? – спросила я, уже не беспокоясь о том, что разговариваю с птицей. Хоть и не настоящей.

Она вновь потянула за шнурок и замахала крыльями. Сняв с руки камень, я положила его на пол. Феникс тут же слетел с моей ладони и опустился к камню. Клювом он начал указывать на символы, вырезанные в поверхности.

– Они что‑то значат, да? – прошептала я.

Феникс замахал крыльями, будто кивая.

– Допустим, что это «да». Но как же мне найти, что они означают?

Он вновь взлетел и сел на моё запястье, где пульсировал узор.

– Ладно, – выдохнула я, оглядываясь по сторонам. – Давай попробуем использовать современные технологии.

Поднявшись с пола, я достала из куртки телефон. Сделала кучу фотографий символов на камне – под разными углами, при разном освещении. Экран мерцал, пока я листала снимки, пытаясь уловить закономерность.

Затем погрузилась в поиски. Часами прокручивала страницы форумов, научных статей, мифологических справочников. Глаза уже слипались, но я не могла остановиться.

Феникс не оставлял меня. Время от времени он подлетал, легонько клевал меня в руку – будто говорил: «Не туда смотришь». Я вздыхала, закрывала очередную бесполезную вкладку и начинала новый поиск.

И вот – после бесчисленных «нет», «не то», «близко, но не совсем» – на листке был написан список того, что может потребоваться для ключа.

Мне нужен был камень из горного хрусталя, северное сияние и моя кровь.

Я невесело усмехнулась, оглядывая пустую комнату. Из всего списка реальным была лишь моя кровь – тёплая, текущая по венам, совершенно обычная. Остальное казалось недостижимой фантастикой: где взять горный хрусталь? Как вызвать северное сияние посреди городской ночи?

Словно в ответ на мои мысли, феникс резко клюнул меня в запястье – не сильно, но ощутимо.

– Ай! Снежик! – вскрикнула я, инстинктивно отдёрнув руку.

Птица склонила голову, будто удивляясь моей реакции. В этот момент в сознании вспыхнул насмешливый голос Арона: «Вспомнила!»

И тут меня накрыло волной воспоминаний.

Да. Я вспомнила имя птицы. Снежик. Маленькое, почти детское прозвище, которое я придумала, когда Арон впервые создал эту снежную сущность из вихря метели.

Но это было не всё.

Вместе с именем птицы в памяти всплыло ещё одно – кольцо. То самое, что висело на металлической цепочке у меня на шее с самого детства. Его нашли на мне после пожара. И я всегда считала его обычным стеклом, но всё равно хранила.

А вдруг…

Вдруг это и есть горный хрусталь?

Я замерла, пытаясь вспомнить, куда могла положить кольцо. В детдоме всё было просто – прятала его в спичечном коробке, заталкивала поглубже в ящик с бельём. Но потом… потом была квартира. Новая жизнь. Хаос первых дней, когда вещи разбрасывались где попало.

– Только вот куда я его убрала… – пробормотала я, оглядывая комнату.

Взгляд упал на старый шкаф, где лежала одежда. Привычка прятать кольцо никуда не исчезла – значит, искать надо там, где привычно. Где безопасно.

Подойдя к шкафу, я начала рыться в вещах. Где‑то здесь…

И вот – под стопкой аккуратно сложенной одежды блеснул знакомый картон. Спичечный коробок. Тот самый.

В этот момент феникс издал странный звук – не звон, не щебет, а что‑то среднее между трелью и скрипом. И снова клюнул меня в плечо – на этот раз ощутимо больнее.

– Снежик, отстань! – отмахнулась я, убирая коробок в карман. – С ума сошёл, что ли?

Но феникс не успокоился. Он начал хватать меня за волосы, царапать своими льдинками‑коготками руки, будто пытался разбудить, встряхнуть, заставить понять.

– Отстань! – закричала я, но мой голос утонул в рёве гарпий.

Я вскинула голову – и замерла.

Разбитое окно превратилось в портал в иной мир. За его рваными краями раскинулось ночное небо, расцвеченное северным сиянием. Оно пульсировало, переливалось, то вспыхивая изумрудом, то гаснув лазурью, то растворяясь в пурпуре. Но красота была обманчива.

В этом свете на меня летели гарпии. Их крылья резали воздух с визгом, от которого закладывало уши.

Не долго думая, схватила куртку, на ходу запихивая в карман спичечный коробок с кольцом, поймала феникса и бросилась бежать из квартиры.

Адреналин стучал в ушах, отдаваясь пульсацией в висках. Я перепрыгивала через ступеньку, лишь бы поскорее вырваться из этого дома. Холодный воздух лестничной клетки обжигал горло, но я не сбавляла темп.

Феникс трепыхался в моих руках, бился крыльями, царапал льдистыми коготками кожу. Я сжимала его крепче, чувствуя, как под пальцами пульсирует странное тепло – не птичье, а какое‑то иное, почти магическое.

– Хватит! – вскрикнула я, когда острая боль пронзила ладонь. Птица прокусила кожу – из ранки тут же выступила кровь.

Лишь на первом этаже я притормозила, задыхаясь от бега. Резким движением раскрыла ладони – феникс вырвался на свободу, взмыл к потолку, издав звенящий крик, похожий на разбитое стекло.

– Ты какого чёрта творишь? Мне ведь больно! – выдохнула я, разглядывая кровоточащую ладонь.

– Аврора! – голос Арона в моей голове прозвучал жёстче, чем когда‑либо. – Надень кольцо!

Дрожащими пальцами – то ли от страха, то ли от холода, пронизывающего лестничную клетку – я выхватила спичечный коробок из кармана. Крышка поддалась не сразу, будто сопротивляясь. Кольцо выскользнуло на ладонь. Не раздумывая, надела его на палец. Кровь из прокушенной ладони тут же окрасила хрусталь в багровый цвет. Камень на миг вспыхнул, словно впитывая влагу, а потом окрасился в ярко‑алый цвет.

Сверху донёсся пронзительный крик гарпий – такой громкий, что зазвенели стёкла в окнах подъезда. Я рванула наружу, не оглядываясь.

Кольцо оказалось немного большевато – приходилось сжимать кулак, чтобы оно не свалилось. Каждый шаг отдавался эхом в пустой улице, а за спиной, казалось, всё ещё слышался свист крыльев. Снег хрустел под ногами, ветер хлестал по лицу, но я упрямо двигалась вперёд.

Очередной крик чудовищ едва не оглушил меня. Я бросилась бежать со всех ног – туда, где северное сияние было лучше видно. Оно пульсировало над головой, переливаясь изумрудными и лазурными всполохами. Остановилась лишь тогда, когда лёгкие горели огнём, а ноги подкашивались.

Сверху со здания посыпались осколки и камни. Я подняла голову – и сердце ухнуло в пропасть: две крылатые гарпии неслись прямо на меня, рассекая воздух острыми когтями. Их рты были разинуты в беззвучном крике, а в лапах мерцали стрелы, отливающие ледяным блеском.

Отвлекшись на это, я оступилась. Нога скользнула по наледи, и я по инерции полетела вперёд, раскинув руки. Снег встретил меня жёстко, впиваясь в кожу, но я даже не успела ощутить боль – всё внимание было приковано к стрелам, летящим прямо в меня.

Одна из них уже почти коснулась моей груди, когда я вдруг заметила нечто странное: кольцо на указательном пальце плотно обхватило его, словно ожило, и засветилось мягким белым светом. Камень внутри пульсировал, будто маленькое сердце, и вокруг меня взвилась метель – не хаотичная, а словно подчинённая неведомой силе.

Белый свет вспыхнул ослепительно ярко в тот самый момент, когда стрела должна была вонзиться в меня. Я закрыла глаза, сжимая кулаки, и начала считать до десяти, ожидая жгучей боли, пронзительного удара…

Но вместо этого – невесомость.

Тело стало лёгким, словно лишённым веса. Воздух вокруг изменился: он больше не резал лёгкие холодом, а наполнял их чем‑то тёплым, знакомым, как дыхание родного дома. Я медленно открыла глаза – и замерла.

Вместо мрачных городских улиц, вместо тёмных силуэтов домов и зловещего сияния гарпий – передо мной расстилались серебряные снежные горы. Их вершины, укутанные вечным снегом, сверкали в свете невидимого солнца, переливаясь всеми оттенками перламутра. Воздух был прозрачным, почти звенящим, а тишина – глубокой, как забытая колыбельная.