После ошеломительного успеха синхронизации Кайл объявил перерыв – его трясущиеся от возбуждения руки и бегающие по монитору глаза, говорили о том, что ему требуется время, чтобы записать все показания датчиков, которые он наставил на них во время упражнения. Пользуясь моментом, Алиса махнула головой в сторону одного из провалов в крыше ангара, откуда вела узкая, почти разрушенная лестница наверх.

– Пойдем, подышим, – просто сказала она Роману.

Он, все еще чувствуя себя выжатым после ментального контакта, молча последовал за ней. Лестница вилась по внешней стене ангара, открывая вид на бескрайнюю долину за пределами их укрытия. Наверху оказалась небольшая бетонная площадка – бывший смотровой пост, теперь забытый и пустынный.

Ветер здесь был сильнее, он гудел в ушах, сдувая с лиц пот и запах ржавчины. Отсюда, как на ладони, лежала Этера. Не багровые огни боев, а бескрайнее море серо-коричневых тонов, усеянное остовами мертвой техники и уходящее к горизонту, где небо медленно перетекало из грязно-оранжевого в болезненно-лиловый. Вид был одновременно подавляющим и освобождающим. Здесь, на высоте, война казалась далекой, почти абстрактной, пока не вспоминалось, что они – ее крошечная часть.

Они молча стояли несколько минут, опираясь на ржавые перила, позволив ветру остудить разгоряченные лица. Восторг от успеха понемногу утихал, сменяясь глубокой, пронизывающей усталостью.

– Знаешь, – тихо начала Алиса, не глядя на него, – когда я прыгаю… в самый последний момент, перед тем как мир меняется… там есть доля секунды полной пустоты. Ни света, ни звука, ни ощущения тела. Просто… ничто.

Она замолчала, подбирая слова.

– И я каждый раз боюсь, что однажды застряну там. В этом «ничто». И не смогу выбраться. Что я навсегда останусь кусочком сознания, затерянным между здесь и там.

Это было первое по-настоящему уязвимое признание, которое Роман слышал от нее. Не ворчание, не сарказм, а чистый, незащищенный страх. Он посмотрел на нее. Ветер трепал ее непослушные пряди, а в глазах, обычно таких насмешливых, стояла откровенная, почти детская тревога.

Он глубоко вздохнул, глядя на горизонт. Если она поделилась своим страхом, он был должен ответить тем же.

– А я… – его голос прозвучал хрипло. – Я боюсь не потерять себя. Я боюсь… найти в себе слишком много чужого.

Он повернулся к ней, и его лицо было искажено внутренней болью.

– Тот первый раз, в разломе… это был не просто образ, Алиса. Это было чувство. Я… я чувствовал их. Тех, кто управляет рифтами. Их отчаяние. Их ужас. Это не была злоба. Это было… – он сжал кулаки, пытаясь выжать из себя слова, – …как будто ты тонешь в ледяной воде, и над тобой – единственный спасательный круг, а кто-то другой пытается его отнять. И ты готов убить за него, потому что иначе – смерть. Не для тебя одного. Для всех, кого ты знаешь. Это… всепоглощающее.

Он ждал, что она отшатнется, увидит в нем чудака, который сочувствует монстрам. Но Алиса слушала его с предельной сосредоточенностью. Ее взгляд был серьезным, анализирующим. В нем не было ни капли жалости.

– И после этого, – медленно проговорила она, – ты все равно здесь. Ты не сбежал обратно на Землю и не спрятался в своей квартире, пытаясь забыть. Ты не сбежал тогда. И сейчас не сбегаешь.

Она сделала шаг к нему. Ее рука, та самая, которую он массажировал вчера, легла поверх его сжатого кулака, лежавшего на холодном бетоне перил. Ее прикосновение было теплым, живым, настоящим. Оно не было мимолетным или случайным. Оно было осознанным, твердым и продолжительным.

– Это многое значит, Роман, – тихо сказала она. – Куда больше, чем любая суперспособность.

Он посмотрел на ее руку, покрывающую его, потом поднял глаза на нее. Ветер выл вокруг, а в этом маленьком углу, на краю крыши, воцарилась хрупкая, но невероятно прочная тишина. В ней не было страсти, не было романтического порыва. Было нечто гораздо более глубокое – признание. Признание в том, что они видели самые темные уголки страха друг друга, и это не оттолкнуло их, а, наоборот, связало.

Он медленно разжал кулак и повернул ладонь вверх. Ее пальцы мягко легли в его. Они не сжимали друг друга. Они просто были вместе. Две руки, две судьбы, две пары глаз, глядящие на разоренный мир, который они теперь были готовы принять как свой. И в этом молчаливом согласии была сила, способная противостоять и пустоте между мирами, и отчаянию целой цивилизации.