Тишина после боя была тяжелой. Она не приносила облегчения, а лишь подчеркивала масштаб случившегося. Медленно, словно нехотя, дым и пыль начали рассеиваться, открывая взору картину тотального разрушения. Зал, еще несколько минут назад бывший хрупким пристанищем, теперь больше походил на скотобойню. Пол, прежде относительно чистый, теперь был усеян телами. Одни лежали неподвижно в неестественных позах, другие тихо стонали и шевелились, их кровь, медленно растекаясь по дренажным канавкам, предназначавшимся для сточных вод. Воздух, прежде пропитанный запахом плесени и металла, теперь был отравлен – в нем висела едкая гарь от плазменных разрядов и сладковатый, тошнотворный, медный запах свежей крови.

Роман стоял, прислонившись спиной к холодной трубе, и его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Он смотрел на обугленные, безликие останки у стены, на алое пятно, растущее вокруг тела молодой девушки с пустыми, застывшими в вечном удивлении глазами. Его желудок сжался в тугой, болезненный комок, слюна во рту стала вязкой и противной. Он сглотнул, пытаясь подавить подкатывающую тошноту.

Алиса стояла поодаль, бледная как полотно, почти прозрачная. Она обхватила себя за плечи, и ее пальцы впивались в кожу сквозь ткань куртки так сильно, что костяшки побелели. Ее грудь тяжело и прерывисто вздымалась, она дышала как рыба, выброшенная на берег. Даже Марк, чье лицо обычно ничего не выражало, кроме сосредоточенной решимости, сейчас смотрел в залитый кровью пол. Он медленно сжимал и разжимал окровавленные костяшки пальцев, и в его глазах, обычно таких ясных, стояла мутная тяжесть, груз вины и беспомощности.

Они победили. Они убили двух Рифтов. Но в этой победе не было ни капли торжества, ни намека на облегчение. Это была не победа – это было выживание, грязное и постыдное, купленное ценой жизней тех, кого они, по идее, должны были защищать.

По залу, хромая, медленно двигался командир отряда, Каэл. Он был высоким и сухожилистым мужчиной с лицом, высеченным из гранита невзгод. Сейчас этот гранит был расколот – осколок или шальная пуля рассекла ему бровь, и струйка крови, густая и темная, медленно стекала по его виску, заливала глаз и высыхала на щеке липкой полосой. Он не обращал на это внимания. Он подошел к ним и остановился, его фигура отбрасывала длинную, зловещую тень в свете коптящих аварийных фонарей.

–Вы отлично сражались, – его голос был низким, хриплым от вдыхаемой пыли и абсолютно пустым, беззвучным, как скрип двери в заброшенном доме.

Он медленно, с трудом, как будто суставы его заржавели, поднес руку к лицу и провел ладонью по кровавой маске, смазав ее, но не стерев. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, словно раскаленный штырь, снова уставился на них, переходя с Романа на Алису, с Алисы на Марка.

–Они пришли не за нами, – произнес Каэл с леденящей душу, безжалостной ясностью, от которой кровь стыла в жилах. – Этот сектор… он пуст. Мы здесь – призраки. Шорох в руинах. Нас здесь давно списали со счетов, мы не представляем тактической ценности. Мы – мусор, который еще не вымели. – Он сделал паузу, давая им прочувствовать каждый слой этого унижения. – Они проложили разлом сквозь реальность. Прямо к вам. Мимо всех наших постов, мимо всех засад. Они пришли за вами.

Эти слова, простые и страшные, повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые гири на весах их судьбы. Роман, Алиса и Марк переглянулись. И в этот миг, под взглядом Каэла, в зловонии смерти и в гнетущей тишине, все разрозненные части головоломки, наконец, встали на свои места с оглушительной, неумолимой ясностью. Целенаправленное сканирование, которое поймала Алиса. Точечный, хирургически точный разлом прямо в сердце их убежища, в обход всех внешних защит. Необъяснимое, иррациональное внимание Рифтов к этой, в общем-то, забытой богом и захватчиками точке на карте Тарна.

Их часы. Их уникальная, чуждая этому миру природа. Их связь с Часами. Это был не дар. Это не было благословением или оружием. Это был маяк. Яркий, мощный, неумолкающий сигнал, который Рифты научились ловить и пеленговать. Их присутствие здесь, среди этих людей, в этом убежище, было смертным приговором для всех, кто их окружал. Они были не защитой. Они были мишенью, которая притягивала смерть.

Роман с трудом отвел взгляд от пронзительных глаз Каэла. Он обвел взглядом зал, этот импровизированный морг. Он увидел мальчика, которого он успокаивал всего час назад. Тот сидел, вжавшись в стену, обхватив колени, и смотрел на Романа. Но в его больших глазах не было больше ни капли того хрупкого успокоения, которое Роман сумел ему дать. Там был только чистый, немой, животный ужас. И вопрос. Немой вопрос: «Почему из-за вас?».

Он увидел старую женщину, которая раньше раздавала пайки. Она сидела на корточках рядом с раненым молодым бойцом, пытаясь заткнуть окровавленной тряпкой рваную рану на его плече. Ее руки дрожали, а губы беззвучно шептали что-то, может быть, молитву, а может быть, проклятие.

Он увидел всех их. Выживших. Испуганных, израненных, потерявших товарищей. И этих людей, их хрупкую, едва зародившуюся надежду, связанную с именами «посланцев», они только что превратили в расходный материал. В щит. В пушечное мясо.

И он все понял. Окончательно и бесповоротно. Бегство на Землю, попытка спрятаться, затеряться в толпе, вернуться к старой жизни – это больше не было вариантом. Они принесли с собой эту бурю. Их метка, их проклятие, уже было на них выжжено. И если они сейчас сбегут, щелкнув рычажками своих Часов, Рифты не уйдут. Они просто уничтожат всех, кто остался здесь, всех, кто оказался рядом с этой аномалией, и продолжат свои поиски, сея смерть и разрушение на своем пути, пока снова не наткнутся на их сигнал.

Они не были жертвами обстоятельств. Они не были даже просто солдатами, затянутыми в чужую войну. Они были причиной. Причиной, по которой гибли невинные. По которой дети смотрели на них глазами, полными ужаса. По которой кровь лилась рекой.

И единственный способ искупить эту вину, единственный способ сделать так, чтобы эти смерти не были напрасны, – это принять свою судьбу. Принять ее со всей ее чудовищной тяжестью.

Они действительно стали последней надеждой. Не по велению судьбы, а по страшной, неумолимой логике войны, по жестокой необходимости. Они были ядром проблемы, и только они же могли стать ее решением.

И теперь, стоя среди дыма и трупов, они понимали: пути назад нет. Отступить – значит обречь на смерть тех, кто уже верит в них, и похоронить последний шанс этого мира. Выбора не осталось. Его сделали за них – выстрелами, криками о помощи, тяжестью этих часов на запястье. Оставалось только принять это и двигаться вперёд.