Дан переступил порог хижины, и его вновь окутала слепящая снежная мгла. Но на этот раз всё ощущалось иначе. Снег падал крупными, тяжёлыми хлопьями, ветер исступлённо бил в лицо, вырывая воздух из лёгких, а мороз мгновенно схватывал влагу на ресницах. Стужа была живой, осязаемой, злой – и от неё совершенно не хотелось укрыться. Ею хотелось дышать. Глубоко, полной грудью, ощущая каждый обжигающий, целительный укол.

Он оглянулся. Позади не осталось ровным счётом ничего: ни двери, ни бревенчатой постройки, ни даже намёка на следы на снегу. Лишь пологий, бескрайний склон, утопающий в белизне, и низкое серое небо над головой. Лабиринт остался позади. Сделка не состоялась.

Дан присел на корточки, коснулся ладонью снега. Лёд моментально прилип к коже, вызывая знакомое острое жжение. Холодное, но до боли родное ощущение. И вдруг он понял, что плачет. Слёзы текли по обветренным щекам легко, не замерзая, возвращая тепло коже, давно отвыкшей его чувствовать. Он не стал их вытирать. Просто замер на коленях в снегу, позволяя себе вновь – впервые за долгое время – почувствовать себя живым. Не беглецом. Не жертвой. Не храбрецом. Просто – живым человеком, который помнит, любит и страдает. И в этом – его сила.

Дан сделал глубокий прерывистый вдох… и где-то внизу, сквозь нарастающий вой ветра, до него донеслись слабые голоса:

– Эй!

– Кто-нибудь… видит его?!

– Жив… Господи, он идёт! Он сам идёт!

Раздались помехи рации, короткие, чёткие команды, которые тут же рвал ветер. И вот из снежной круговерти, словно призраки, начали появляться фигуры в ярких куртках. Спасатели.

Первыми, кто пробился к нему сквозь плотную снежную стену, были Алекс и Макс. Макс шёл впереди. Увидев друга, он остановился на секунду, а потом бегом преодолел оставшиеся метры.

– Чёрт… Дан… – его голос сорвался на полуслове.

Он схватил друга за плечи и крепко прижал к себе. Дрожь в его руках говорила больше любых слов.

Алекс подошёл следом. Его обычно твёрдый взгляд стал болезненно внимательным. Он не сказал ни слова – просто смотрел на Дана, словно читал на его лице всю историю пройденных испытаний. Потом медленно снял перчатку и крепко сжал его шею, притягивая лоб к своему плечу.

Кто-то из спасателей коснулся его плеча, спросил, сможет ли он идти самостоятельно. Дан кивнул.

– Да, – ответил он тихо, хрипло, но уверенно. – Могу.

И только сейчас, в полной мере, осознал, как много значит это простое, выстраданное «могу».

Но никто почему-то не спешил спускаться вниз. Алекс посмотрел на Дана и тихо сказал:

– Микки здесь, Дан. Я набрал его сразу, как только стало понятно, что ты пропал.

– Он прилетел первым же рейсом, – добавил Макс. – Сказал, что без полной связки мы отсюда не уйдём.

Дан молчал, вбирая в себя эти слова. Ветер яростно бил в спину, подгоняя их вниз, к спасению, но тяжесть внутри только нарастала.

– Он был с нами ещё час назад, – Алекс говорил сухо, перекрывая гул ветра. – А потом рванул вперёд. Сказал, что видит твои следы там, где мы видели только пелену. Мы пытались его остановить, но он просто исчез. Прямо у нас на глазах. Его следы оборвались в пустоту.

Дан медленно повернулся к тому месту, где только что было жилище Хранителя. Теперь он понимал: Микки вошёл в Лабиринт вслед за ним. Старая связка не разорвалась – она затянула друга в ту же воронку.

– Надо расширять квадрат поиска, – Макс коротко кивнул в сторону склона. – Если он где-то там…

– Его там нет, – отрезал Дан.

Он смотрел в белую пустоту, которую не видел никто, кроме него. Потом обернулся к невидимому входу в Лабиринт и произнёс негромко, но твёрдо:

– Микки… только не соглашайся. Слышишь? Что бы он ни предлагал – только не соглашайся.