Был он высок и прям, с безмерно усталым лицом и глазами, полными скорби. Мы, честно говоря, ждали увидеть какого‐то косматого бродягу, чурающегося человеческого общества, а он выглядел, как старый, разочаровавшийся в жизни волшебник – строгий, опрятный, правильный.

– А чего вы тут, а не в космопорте? – буркнул Трис.

– Это интересная история, – ничуть не удивился вопросу старик. – Здесь есть радиоприёмник – такое старинное средство связи. Вот он, – и Отшельник указал на висящую на стене круглую коробку, которую я, честно говоря, сперва приняла за какое‐то растение. – Другой, настроенный с этим на общую частоту, находится у меня дома – в том самом заброшенном космопорте, где я живу. Он молчал с тех пор, как это здание было покинуто его обитателями. И вдруг сегодня утром он ожил, и в нём послышался очень странный голос, дребезжащий, как старинная пластинка. Я, правду сказать, не разобрал ни слова. Это не вы говорили?

– Нет, утром мы были далеко отсюда.

– Странно, кто же это мог быть? В любом случае, я посолил сапоги и отправился сюда.

– Простите, – я поневоле вытаращила глаза, – но зачем вы посолили сапоги?

– Извините, – спохватился старик, – совсем позабыл, что вы не местные. Это традиционные земные выражения, которых в Ойкумене не используют. «Посолить сапоги» значит собраться в дальнюю дорогу.

– Теперь я понимаю, – кивнула я. – Спасибо. Вы пришли очень вовремя.

– Это дело рук судьбы, а не моя заслуга. А вас что сюда привело? Я много лет не видел здесь ни одного человека.

– Мы в бегах. За нами гнался один галактический пенсионер и двое его подручных. У них был целый план, но вдруг что‐то пошло в пятак. Нашим преследователям в пятак, я имею в виду, – объяснил Трис.

Я вдруг поняла, насколько неоценима в разговорах с чужими людьми его манера выражаться. Он вроде ответил на вопрос, но так, что никто ничего не понял. Гениальный способ хранить секреты, не обижая собеседников.

– Ясно, – не стал вдаваться в детали Отшельник. – А где ваш корабль?

Такой прямой вопрос меня насторожил, но я брякнула ответ, прежде чем догадалась схитрить:

– Мы не можем его вызвать, потому что не знаем своих координат.

– Понятно, – кивнул Отшельник. – Связь на планете есть всего в одном месте – как раз там, где я живу. Компания, которая владеет этой линией, наверное, попросту забыла её закрыть. Можем пойти туда, но вам придётся съесть камень.

– Извините, я вас снова не понимаю.

– Я имею в виду – запастись терпением. Путь неблизкий.

Мы с Трисом дружно вздохнули.

– Но есть и другой способ, – вспомнил Отшельник. – Я включу радио, свяжусь с компьютером космопорта, и он мне продиктует координаты монастыря. Это очень хороший компьютер, отзывчивый. Он ещё ни разу мне не отказывал.

Он посмотрел на чёрное небо, а затем покачал головой.

– Но тогда нам придётся подождать, пока гроза закончится. Помехи наверняка такие, что поговорить не получится.

– Давайте подождём, – согласилась я.

– Тут есть очаг, можно его разжечь и посидеть до утра. – Старик ушёл в тёмный угол и стал там чем‐то шуршать. Всмотревшись, мы увидели, что он складывает на широком железном листе старые сухие ветки.

– У вас есть кресало? – обернулся к нам старик. И, увидев наши озадаченные физиономии, спросил иначе. – Огниво? Кремень?

Триса осенило: шагнув к железному листу, он навёл на него свой пистолет и поджёг хворост.

– Можно и так, – согласился старик. Он присел возле очага, грея длинные белые пальцы, а потом вдруг стал всматриваться в меня при свете костра. – Ваше лицо, дитя моё, кажется мне знакомым. Вы случайно не та девочка, которая погибла в поезде? Недели две назад в новостях показывали.

– Да, та самая, – созналась я. – Но я не погибла, как видите.

– Столько вранья вокруг, – вздохнул Отшельник. – Там что‐то корпорация «Авичи» по поводу вашей гибели слёзы пускала: перевела вспомоществование цирку, в котором вы росли, – копейки какие‐то, а разрекламировали как великое благодеяние. «Авичи» так обычно делает, когда хочет что‐то замять. Вы не её главу галактическим пенсионером назвали?

Мне стало не по себе от такой прозорливости.

– Ну, в общем, его, – кивнула я, так и не сумев взвесить, что безопаснее – солгать или сказать правду.

– Барон Гримальди – неприятный тип, – пожевал губами старик. – Даром что старый, небось, уже. Мы же с ним две мартышки в одном сундуке.

– Ровесники, – догадалась я, начиная привыкать к его манере изъясняться.

– Да, ровесники. Ему тоже около семидесяти должно быть.

– Возраст никого не делает лучше, если ты не кусок дорогого прокисшего сыра, – глубокомысленно заметил Трис.

Костёр преображал мрачный зал на глазах: темнота отступила в углы, на стенах проступили яркие цветы, которыми они оказались разрисованы, вокруг пламени начали виться белые мотыльки. Мы присели у железного листа, отогреваясь и отходя от недавних событий. Трис почему‐то сидел насупившись, а у меня по телу разливалось идиотское блаженство: снова мы были на волосок от гибели, и всё же спаслись.

– А я – редкий житель этой планеты. А раньше был монах обители Белоснежных Лилий.

– А, так вы из ордена Белоснежных Лилий! – почему‐то обрадовался Трис. – Говорят, что вы знаете всё на свете и для вас нет никаких тайн.

– Так говорят, – улыбнулся Отшельник.

– А скажите тогда, раз всё знаете… – у Триса на лице вдруг нарисовалась гаденькая ухмылочка. – Вот у меня в кулаке мотылёк. Он жив или мёртв?

Это была одна из поганых шуток, которые он видел у кого‐то из своих любимых затейников. Игра в мотылька была беспроигрышной. Бабочка, которую Трис зажал в кулаке, пока что была живой. Если ответить: «Мёртв», он ответит: «Жив» – и выпустит бедняжку. Если сказать: «Жив», то раздавит – и отвечающий снова не угадает.

– Мёртв! – поспешно сказала я. – Это глупая шутка, немедленно прекрати!

– Я не у тебя спрашиваю, – упрямо возразил Трис. – Я спрашиваю у нашего всезнающего спасителя.

Отшельник помолчал.

– Я не знаю, жив мотылёк или уже нет, – мягко отвечал он. – Но я знаю, что всё в твоих руках. И не только судьба мотылька.

Таким пристыженным Триса я ещё не видела. Он медленно разжал кулак, и мотылёк улетел, оставив у него на ладони золотистую пыль.

– Не собирался я его давить, – признался он. – Просто пошутил.

Отшельник кивнул, показывая, что не обижается.

– Пойдёмте принесём хворосту, – предложил он. – Тут его неисчислимые запасы в одной из комнат.

– Трис, ты зачем это? – шёпотом возмутилась я, пока мы поднимались за стариком по бесконечным лестницам мрачного здания в поисках нашего балкона.

– Он же монах! Монах! – так же шёпотом воскликнул Трис.

– И что?

– Такие, как он, думают, что знают, как правильно поступить в любой ситуации. А сами даже элементарной логикой не владеют: помогают не тому, кому нужнее, а тому, кто, например, девочка… Чего бы его не подколоть?

– Вообще он нам жизнь спас! – И тут только я сообразила, в чём дело. – Ты что, на него обижаешься за то, что он меня стал ловить, а не тебя? Но это же глупо совсем! Я была к нему ближе, вот он меня и схватил.

Трис покраснел, но, как обычно, принялся всё отрицать.

– При чём тут это? Я просто не люблю всяких зануд, которые полжизни провели взаперти, а под старость делают вид, что всех умнее. Они же ничего толком не видели! Любой мальчишка, который шустрит по Всесети, знает в сто раз больше.

– Ага, знает все последние шутки Акакия и дебильную игру в мотылька.

– Ты что, ему веришь? Не забыла, кем доктор Зерван оказался?

– Никому я не верю. Но и исходить из того, что все люди – негодяи, тоже не собираюсь.

– Ну и прекрасно. Я надеюсь, он не будет пытаться сразить нас умозаключениями вроде «Если Бога нет, то кто создал глобус? Шах и мат, атеисты!» – не сдавалсяТрис.

– Ой, прекрати, – отмахнулась я.

Набрав хворосту в одной из тёмных комнатёнок, мы вернулись на балкон и подложили веток в костёр. Стало ещё веселее, и всё равно у меня не получалось отделаться от ощущения нереальности происходящего – ещё вчера утром мы были в уютной чистенькой рубке нашей яхты, а сейчас беседуем с малознакомым стариком в тёмном зале зловещего здания.

– Гримальди умеет своего добиваться, – рассуждал Отшельник. – Он же вундеркинд: появился из ниоткуда и в семнадцать лет возглавил огромную корпорацию, ни дня там до этого не проработав. Не знаю уж, за какие заслуги его вдруг пригласили возглавить совет директоров. Тёмная история. Всё прежнее руководство в один день вдруг уволили, а никому не известный юноша стал главным. Вот и привяжите верёвку к пятке, за какие заслуги.

– Пораскиньте мозгами, – в ответ на недоуменный взгляд Триса перевела я шёпотом.

– Ты что, понимаешь эти его поговорки?

– Как видишь.

– Да-да, – кивал старик. – Сущий гений, да и только. Но недаром говорят: нижнее бельё не греет, а верхнее не красит. Уж лучше будь нормальный человек, чем злой гений. Не знаю, чем вы ему досадили, но он так просто не отступится. Один из самых могущественных людей в Ойкумене, да вдобавок ещё владеет компанией, которая занимается связью. Ему ничего не стоит отследить вас на любой населённой планете. Всё, что вам остаётся, – это скрываться на таких необитаемых мирах, как этот. Но это ведь очень непростая жизнь – тут много смертельных опасностей, по сравнению с которыми даже барон Гримальди – ёж в кожаной шляпе.

– Неудачник, пустое место, – снова перевела я Трису.

– Как? Как ты это делаешь? – подскочил на месте мой друг.

– Сама не понимаю. Просто догадываюсь. Спасибо, – поблагодарила я старика. – Наверное, мне так и придётся путешествовать с одной необитаемой планеты на другую. Но рано или поздно я всей Ойкумене расскажу правду о том, чем занимается этот мерзавец барон.

– Многотрудная это задача, дитя, – вздохнул Отшельник и подбросил ещё веток в костёр. – Богатых защищают их деньги.

– Я прилягу, – известил Трис. – Забудусь сном.

Его явно раздражал наш разговор. Не буду отрицать, что облегчённо вздохнула, когда он захрапел.

– А вы на планете один? – осторожно поинтересовалась я.

– Нет, по ту сторону гор живёт один учёный. Но он несчастный заблудший в плену тёмных сил, я с ним не общаюсь.

«Точно», подумала я. И хотела было побольше расспросить о докторе Зерване, но глянула на лицо нашего нового знакомого – и осеклась. Он пристально смотрел на меня, и взгляд его был полон жалости.

– Бедняга, – Отшельник наклонился ко мне и погладил по голове. – Твоя мама была очень хорошим человеком – отзывчивым, готовым на всё ради других…

В его глазах стояли слёзы.

– Но откуда вы знаете? Вы были знакомы с моей мамой?

– Нет. Но я немного знаком с глоццами.

– Как? – я вскочила на ноги. – Так значит, и вы с ними дружите?

И вдруг сообразила, что давно уже поняла, кого доктор Зерван называл своим другом.

– Дружу? – поразился Отшельник. – Как с ними можно дружить? Нет, моё знакомство с ними совсем иного рода.

Я продолжала стоять, готовая к любому повороту событий.

– Ты же наверняка видела то стерео из монастыря Белоснежных Лилий. Его все видели. Я тот юный послушник, который зажигает свечи в самом начале.

– Вы? – я вглядывалась в испещрённое морщинами лицо.

– А ты думала, что тот симпатичный монашек всё так же молод? Полвека прошло как-никак. Это было самое первое нападение глоццев на людей, эти чудища тогда только появились.

Я снова присела на своё место у костра. Отблески играли на лице Отшельника, он задумчиво молчал.

– Никто, кроме нас, выживших, не знает, что произошло, – произнёс он наконец. – Все думают, что мы жили – не тужили, а потом в обитель вдруг ворвался этот страшный зверь. Нет, мы сами его впустили – в свою жизнь и свои сердца.

Наш добрый учитель, отец Бартоломео, основал монастырь на Земле около шестидесяти лет назад – пригласил на уединённую, скорбную планету всех, кто устал от мирской суеты. Сюда слетались те, кому опротивела пустая жизнь в играх и безделье. Долина, где мы воздвигли обитель, была одной из немногих на планете, где можно было дышать без скафандра. И мы мечтали превратить её в райский сад.

Я прибыл сюда совсем юношей – уже успел я пострадать от себялюбивых устремлений сердца и всей душой хотел от них исцелиться. Наша жизнь была трудной, но светлой – среди степей мёртвой планеты мы проводили дни в труде и радостных молитвах.

Раз весенним днём отец Бартоломео вышел с братьями на поляну, чтобы высушить отсыревшие за зиму подушки и матрасы. Тут и предстал их глазам глоцц – мы и не заметили, откуда он взялся. Как ни твёрды были братья, но все они устрашились чудовища. И лишь отец Бартоломео подошёл к нему и заговорил с ним, и зверь, словно послушный пёс, пошёл с нами в монастырь. Братья шептались: что это за невидаль? зачем вы, отец, привели его сюда? Но наш настоятель не внимал ропоту. «Да, он страшен, бедняга, – говорил он нам, – но ведь он тоже творение Божье, и мы должны быть добры к нему».

И слова эти казались нам справедливыми. Несмотря на свой пугающий облик, глоцц был тих и дружелюбен, и мы видели, что отец Бартоломео уже привык к нему и полюбил его, как любят умных и добрых животных. И мы тоже заставляли себя радоваться глоццу – водили его с собой то в сад, где молились, то в трапезную, где седлали вилки… я имею в виду – обедали. Ему все было интересно, он увязывался то за одним из нас, то за другим и смотрел на всё, что мы делали, своими пустыми глазницами – так жадно, будто хотел украсть нашу жизнь и спрятать её в своём уродливом черепе. Он обитал здесь, в монастыре, целый год – иногда уходил, а потом снова появлялся.

– Здесь? Монастырь был здесь? – удивилась я.

– Так вот же он, – монах окинул жестом помещение. – Мы сидим в том самом зале.

Мне стало не по себе. У этого места была давняя злая история, и кошмары, которые мы видели ночью, коренились в ней.

– То был хороший, счастливый для всех год. Именно в тот год отец Бартоломео обрёл чудесный дар, который принёс славу нашей скромной обители. Раньше я и не подозревал, что люди, какими бы праведными они ни были, способны творить чудеса в буквальном смысле этого слова.

Монастырь строился медленно – мы возили большие камни откуда могли. За много лет мои товарищи возвели только два этажа, и нам приходилось ютиться в досадной тесноте. И вот случилось удивительное: отец Бартоломео сообщил, что наши труды окончены и мы наконец можем отдохнуть от стройки. Вскоре мы поняли смысл его слов: на сложенных нами стенах взошли стальные цветы. Словно живые растения, становились они день ото дня крупнее и выше, и стебли их принялись сплетаться между собой, образуя новые этажи – и вот вместо скромной двухэтажной постройки поднялось над землёй это здание.

Глядя на него, мы не могли решить, прекрасно ли оно или отвратительно – уж слишком не похоже оно было ни на одно из жилищ человеческих. Но потом мы привыкли к нашему новому дому и с удовольствием обживали новые этажи. В самом верхнем помещении, где мы с вами сидим, создал отец Бартоломео своё величайшее чудо – Цветок белоснежной лилии. Каждый год на праздник Высокой Луны из-под лепестков этого цветка вылетали удивительные птицы. Уж не знаю, откуда они брались и какое волшебство за этим скрывалось. Этот цветок сделал наш монастырь знаменитым на всю Ойкумену.

Мы радовались нашей новой жизни, и слава нашей обители была нам приятна. Да уж недаром сказано умными людьми: заяц свинье не крот. Чем больше времени проходило, тем чаще замечали мы странности в речах и делах отца Бартоломео. Приобрёл он привычку подолгу прогуливаться с глоццем по коридорам монастыря, и не раз бывало, что кто‐либо из братьев вскрикивал в ночи, просыпаясь от мысли, что совсем рядом, за стеной, бродит этот таинственный зверь.

Внешне отец Бартоломео, казалось, не изменился: всё так же руководил он обителью и делал все обычные дела – но теперь с необыкновенным усердием, с особенным тщанием, как будто для того, чтобы надёжнее скрыть от всех перемены, в нем происшедшие. Встречая братьев, он приветливо кивал им, словно радовался – а на самом деле точно и не замечал их. Казалось, будто видит он вместо обычного мира что‐то своё, недоступное нашему взору. И если он и заговаривал с кем‐то, то вёл речь о материях жутких и непонятных, и мы, ученики, чувствовали, что готовит он нас к чему‐то, чего ждёт и страшится.

Умнейшие из нас тогда догадались, что не обычного зверя пригрел на своей груди отец Бартоломео. Всё больше времени проводил он в прогулках с чудовищем, и мог часами рассказывать ему о чём‐то – а потом вдруг останавливался и молча смотрел на своего жуткого спутника, словно не мог вспомнить, как они оказались вместе. И возникло в речах его это страшное «мы». «Мы посоветовались», «мы решили», «мы придумали», – говорил он, имея в виду себя и глоцца. А когда братья укоряли его тем, что предпочёл он людям столь странное существо, только кротко улыбался в ответ.

Но что радовало нас – глоцц стал бывать в монастыре всё реже. Утром он приходил откуда‐то к вратам обители, спускался к нему отец Бартоломео – и уходили они на весь день неизвестно куда. Иные братья, терзаемые смесью любопытства и беспокойства, пытались выследить, куда они исчезают, – и быстро теряли след, хотя вокруг нашего жилища не было ни густых лесов, ни высоких гор. Так прошло ещё два года, и мы даже немного успокоились: ведь вечером отец Бартоломео всегда возвращался домой, и страшилище не делало ему ничего плохого.

Лицо Отшельника стало древним, как пустыня.

– Накануне великого праздника чудище всех нас перессорило. В том году мне впервые доверили зажигать свечи перед этим алтарём, и меня переполняла радость. А вот остальные братья разделились, точно враги. Дело в том, что отец Бартоломео собирался пригласить на торжество глоцца: он-де тоже трудился ради украшения монастыря и достоин праздновать вместе с нами. И тогда даже те, кто был юн и слеп, как я, заподозрили неладное: мы вдруг увидели со всей ясностью, как очаровало чудовище нашего доброго учителя, проникнув в самые глубины его души. Братья поставили отцу Бартоломео ультиматум: если он пригласит зверя на праздник, они покинут обитель и поселятся отдельно. Но это не смутило моего учителя – он объявил, что и сам собирался покинуть монастырь и уйти странствовать по планете, и лишь попросил братьев провести с ними этот великий день – последний перед его уходом. Ошеломлённые решением нашего учителя, готовились мы к празднику.

Но на следующий день глоцц не явился. Утром он даже не пришёл к вратам обители, как обычно, – и все вздохнули с облегчением. Мы начали подозревать, что это было какое‐то испытание, придуманное отцом Бартоломео, чтобы проверить нашу твёрдость в вере. И когда я зажёг свечи и церемония началась без глоцца, мы все устыдились того, что так противились нашему настоятелю и боялись зверя, которого он приютил. Но недаром говорят в народе: седой чёрт две колбасы не утопит. Берцовая кость лучше косматой спины. Взялась баба за огурец, а волк из-под платка да в помидоры, – развздыхался старик.

– Пожалуйста, не говорите поговорками, – взмолилась я. – Что дальше‐то было?

– Извини. Дальше было так: распахнулись двери, – Отшельник указал на тёмный выход на лестницу, откуда он сам к нам явился этой ночью, – глоцц ворвался в зал, где мы собрались на праздник, и стал нас истреблять… После бойни мы, выжившие, разбрелись по разным планетам. И только я остался здесь, рядом с монастырём.

– А почему все монахи улетели с Древней Земли? – спросила я. – Если люди пережили какую‐то травму, им лучше держаться вместе.

– Потому что нам стыдно, – тихо ответил старик.

– Чего же вам стыдиться? – не поняла я. – Это могло произойти с каждым.

– Уцелеть мог каждый, – поправил монах. – Погибнуть могли лишь избранные.

Он поворошил палкой угли костра, вздохнул, на что‐то решаясь, и продолжал:

– Кажется, что глоцц обращал в пар всех, кто попадался на его пути. Но это не так. Любой из нас, монахов, подтвердит это. Он уничтожал строго по плану. Монстр недаром жил среди нас так долго – он наблюдал за нами, выбирал. И мою судьбу решила трусость.

Теперь морщинистое лицо монаха выглядело как старая, разрушенная ветром и временем скала.

– Глоцц испепелил брата Шаня, а затем прыгнул и дунул на брата Хундуня. Настиг и лишил жизни престарелого, добрейшего брата Велизария. Никто из них не бежал – они выводили из зала других, молодых монахов, которым очень хотелось жить. А потом он вернулся ко мне и отцу Бартоломео. Мы стояли в самом центре зала: он – спокойно глядя в пустые глазницы смерти, я – дрожа, прижавшись к нему. Я был молод, но решил, что не побегу, и преисполнился решимости защищать нашего учителя. Но когда глоцц приблизился и передо мной возникла его страшная, в переливчатых огнях морда, я дрогнул. Рыдая в душе своей, я отскочил, а отец Бартоломео закрыл меня собой. И когда его не стало, я бежал, бежал со всех ног, пока обитель не скрылась на горизонте.

Когда я доплёлся до единственного космопорта на этой забытой Богом планете, там уже собрались многие мои уцелевшие товарищи, и прибывали всё новые. Встречая друг друга, мы опускали глаза и проходили мимо, как незнакомцы. Когда им удалось вызвать корабль, они погрузились на него и отправились в добровольное изгнание – в вечное молчание. Никто из них, насколько я знаю, не появлялся во Всесети, чтобы рассказать, что произошло. Нигде нет ничего, кроме одного-единственного стерео, снятого автоматической камерой монастыря. Поэтому никто так и не узнал правду.

– А вы? Почему вы не улетели?

– Я… Я понял, что должен остаться. Поселиться пусть и не в самом монастыре – это было бы слишком тяжело, но где‐то на планете. Потому что великая задача, ради которой я пришёл в обитель, осталась невыполненной.

– Но погодите! Глоцц же здесь! – вспомнила я. – Он никуда не делся. Я видела его своими глазами. Вы по-прежнему в опасности. Помните, вы говорили об учёном, который живёт тут, на планете, в плену тёмных сил. Вчера мы побывали у него в гостях. Он сперва спас нас от барона, а потом… а потом хотел отдать глоццу! Это именно тот самый, что на стерео, жёлто-чёрный, я только сейчас сообразила. Он совсем не изменился за полвека. И учёный этого монстра своим другом называл! Другом!

– Не дерзну его осудить, – скорбно проронил Отшельник. – Хорошие люди тянутся к глоццам, я давно это понял. Этот учёный, как ты, должно быть, сами убедилась, делает много добра и верит, что глоцц у него на побегушках. Несколько лет назад на планете вдруг повсюду стали расти деревья – даже рядом с моим космопортом вдруг появилась целая берёзовая роща. Это было так прекрасно – но я сразу понял, что человеку такое не под силу: это чудище нашло себе нового почитателя и согласилось творить для него такие же чудеса, как некогда для отца Бартоломео. Как наивен я ни был в дни молодости, но уже тогда догадался, что обретённый им чудесный дар не что иное, как чародейства, которые по его просьбе творил глоцц.

– Погодите. Глоццы способны на такое? Они же просто животные.

– Животные? Ты заблуждаешься, дитя моё. Ты же наверняка знаешь, что глоццы по своей воле появляются то на одной планете, то на другой. Кто, кроме них, способен перемещаться по космосу? Только люди. Глоццы – разумные существа. Я не знаю, как они путешествуют – у них же нет космических кораблей, но зато они умеют то исчезать, то возникать в других местах.

– Разумные существа… – Я никак не могла привыкнуть к этой мысли.

– Ну конечно. Не люди, а скорее демоны – хитрые и злонамеренные. Мнится мне, что живший у нас глоцц понимал всё, что мы говорим и делаем. А вот чего желал сам – одному Богу известно. Ведь ещё до того, как монстр лишил жизни лучших моих товарищей, он нас всех рассорил – вполз в наши души, как змей, и настроил друг против друга. А сколько красоты было! Какие чудеса! Ведь даже этот алтарь, Белоснежный лотос, – Отшельник махнул пальцем в сторону стола, и только сейчас я поняла, почему у этого деревянного сооружения такая странная форма, – именно он для нас изготовил. Глоццы же играют с людьми, как кошка с мышью: делают вид, что безвредны или даже готовы помочь, а потом в один миг цап – и человека нет. И знаешь, что я понял тогда, полвека назад? Понял я, что доброта – та же глупость. Те из нас, братьев, кто не отличался особенным милосердием, видели глоцца насквозь с самого начала. А вот учителю нашему доброта застила глаза. Он всю жизнь приучал себя любить грешных и злых, увечных и уродливых – и демона этого тоже полюбил. И эта доброта погубила всех.

– И что они в этих зверях находят? – вырвалось у меня. – Они же просто злые уроды, и все это видят. Как с ними вообще рядом можно находиться, я не представляю. Моей маме тоже все говорили: этот монстр опасен, отправь его туда, где ты его нашла. А она твердила, что все животные добрые, если с ними обращаться по-доброму…

– Добрых людей глоццу легче очаровать, – рассудил старик. – Они эту его магию хотят ради великих дел использовать, ну и очаровываются этими чудовищами. Но ответь на важный вопрос, дитя. То, что барон вас преследует, тоже как‐то связано с глоццем?

– Да. У него есть свой собственный глоцц, он у него в лаборатории сидит в силовой клетке. И барон верит, что раз моей маме удалось заставить его слушаться, то и мне удастся. Но ведь даже маме не удалось, и они не могут этого не понимать! – взвизгнула я так, что Трис засопел во сне. – Вот вы сказали, что к глоццам тянутся добрые люди, потому что надеются на их помощь в великих делах. Но у моей мамы не было никаких великих дел – она всего лишь хотела дать мне хорошее образование. И не просила чудес у глоцца, а рисковала жизнью, выполняя цирковые номера, – несмотря на все попытки держать себя в руках, я начала всхлипывать, и чем дальше, тем больше. – Её ведь тоже все начали избегать, когда она начала дрессировать глоцца – а я этого даже не замечала. Сторонились, как сумасшедшую. А перед выступлением она мне вообще сказала, что её никто не понимает так, как эта образина…

Мы молча глядели на пламя. Старик гладил меня по голове.

– А скажите, что это были ночью за чудовища? – вздрогнула я, вспомнив. – Знаете, мы с Трисом проснулись, а из-под стола лезли всякие…

– Понимаю, о ком ты. Мне доводилось их видеть с тех пор, как я покинул монастырь. Бывало, что на планете оказываются какиенибудь любители риска, бестолковые туристы, наивные путешественники. И раз лет в десять кто‐нибудь забредает сюда, в монастырь. Тут‐то эти несчастные и начинают выползать. Солидная часть дурной славы Земли связана с этими бедолагами.

– Бедолагами? – я могла понять что угодно, но только не сочувствие к этим жутким созданиям. Хотя, надо признаться, в них и правда было что‐то жалкое. Немного подумав, я решила рассказать то, о чём догадалась лишь сейчас:

– Понимаете, это место каким‐то образом узнало обо мне всё. И отобразило то, что я последнее время видела, о чём вспоминала. Словно художник рисовал карикатуры на мои мысли. Там был жуткий человек с пальцами вместо глаз – он был похож на поисковых гусениц, с которыми мы столкнулись вчера. А потом появились силачи, клоуны, звери – только уродливые. Все, к кому я привыкла, когда жила у нас в цирке. А на стенах были глаза… тысячи глаз. Ведь это были зрители, которые пришли посмотреть на маму. На её представление с глоццем. А потом, когда Трис проснулся, добавились ещё и затейники, которых он всё время смотрит.

– Это главный дар Белоснежного лотоса – превращать в явь тайные помыслы людей. Когда мы жили в этой обители, наши сердца были полны радости и надежды, и из-под цветка вылетали прекрасные птицы. Но какие теперь на этой планете радость и надежда? Вот и получается только такое.

– То есть это были существа из плоти и крови? И они могли на нас напасть?

– Не могли. С ними то же самое, что и с птицами, которых наш настоятель выпускал сотнями на каждый праздник Высокой Луны. Они были такие прекрасные! Я мечтал, чтобы хоть одна из них осталась жить у нас в монастыре. Но все они улетали и никогда не возвращались. Наши страхи, наши надежды, наши дурные сны – все бегут от нас. Мы, люди, всегда остаёмся наедине с собой. Никому нет дела до нас.

– Но ведь глоццам есть до нас дело, – напомнила я. – Вы знаете, я не верю в сверхъестественное – хотя после того, что повидала за пару недель, можно уже во что угодно поверить. Вы всё время называете глоццев демонами. Но ведь демонов не бывает. Извините. Наверное, я слишком много с научными книгами говорю, но я не могу в такое поверить.

– И не надо. Я ведь не в буквальном смысле. Я тоже в ангелов и бесов не верю. Знаешь, о чём я думаю уже полвека? О том, какими наивными оказались мы, люди. Мы вышли в космос, понаоткрывали планет и за тысячу лет не нашли другой разумной жизни. Многие учёные даже сокрушались – «мы одиноки во Вселенной, какая жалость». Пресвятые баклажаны! Нам не пришло в голову, что в космосе могут жить существа столь развитые, что, столкнувшись с ними, мы не то что в них высокий разум не признаем – мы даже не сообразим, что они разумны. Обезьяны, которых учёные изучают в зоопарках, тоже ведь наверняка людей считают просто глупыми зверушками: надо же, дают тебе целый пакетик орехов за то, что ты какой‐нибудь рычаг подёргал! А мы глоццев сочли просто жестокими зверями. Мало кто наслышан об их магии – а ведь это и не магия никакая. Это их технологии, по сравнению с которыми наши просто смешны.

– Но почему тогда они такие злые? Ведь если они намного выше нас по уровню развития, то должны быть гораздо гуманнее.

– Кто это сказал, дитя? – усмехнулся старик. – Разве какой‐то великий биолог изучил десяток разных инопланетных рас и вывел такой закон? Нет, мы знаем, и то худо-бедно, всего лишь один разумный вид – самих себя – и всё пытаемся через эту единственную точку прямую провести. А теперь поразмысли-ка, как мы сами относимся к видам, которые считаем примитивными? Если животному повезло и оно кажется нам миленьким и пушистеньким, мы возьмём его к себе в дом, как живую игрушку. А если нет… Уже пятьдесят лет я не вкушаю никакого мяса, но до этого мой желудок, как наверняка и твой, был тёмной могилой для зверей, которых мы съели в течение жизни.

– Вы хотите сказать, что глоццы питаются людьми? – эта мысль показалась мне просто чудовищной.

– Нет, едва ли. Но вовсе не потому, что они гуманны – просто столь развитые существа наверняка освоили гораздо более эффективные способы получения энергии. Но ведь с животными можно делать массу других неприятных вещей. Наши компании до сих пор тестируют на морских свинках новые лекарства и косметику – кто сказал, что глоццы не проводят на нас собственные, непонятные нам эксперименты? Тот проклятый глоцц, что когда‐то жил у нас в монастыре, совершенно точно изучал, как мы живём. Глоццы не злые – просто мы за пределами их морали. У высших существ не будет сочувствия к низшим, которые с их колокольни и разумными‐то не выглядят. Но я, честно говоря, не думаю, что глоццы – бездушные исследователи. Они, скорее, заводчики.

Это было так же непонятно, как если бы он сказал, что глоццы – грузчики или трубочисты.

– Ну, заводчики, селекционеры, – ответил старик на мой недоуменный взгляд. – Занимаются улучшением нашей породы, устраняя из стада тех, кто кажется им слабым и нежизнеспособным. Вот умная и добрая корова, но заводчику нет дела до её доброты и ума, ему важно, чтобы она давала много молока – и если она даёт мало, он побыстрее пустит её под нож, чтобы породу не портила. Глоццы, думается мне, выводят из человечества каких‐то особых, новых существ. Мы ведь не знаем, сколько людей они уже устранили, занимаясь своей селекцией. От нелюдимости этой планеты я спасаюсь хождением во Всесеть – много лет читаю про всё странное и необычное, о чём никогда не упоминает наше правительство. Ты слышала о том, что по всей Ойкумене уже несколько лет пропадают люди?

– Слышала, – я вспомнила беднягу, у которого корпорация «Авичи» отобрала все чувства, кроме слуха.

– Я попросил свой компьютер сопоставить случаи пропажи людей с недавними появлениями глоццев – и знаешь, оказалось, что почти всегда перед исчезновением где‐нибудь поблизости тёрся глоцц. Это глоццы их истребляют – сотнями, тысячами! Вот такие они – скотоводы и суровые мясники. Но даже этих демонов не надо бояться. И я не боюсь, – твёрдо заявил Отшельник, глядя в костёр. – И когда глоцц наконец придёт за мной, моя задача будет выполнена.

– Но почему?

Бывший монах оторвал взгляд от пламени и повернулся ко мне. Глаза его сияли в свете костра, как безумные кометы.

– Дочка, я никогда не был знаком с твоей мамой. Но я и так знаю, что она была замечательным, совершенно лишённым эгоизма человеком. Потому что глоццы ищут именно таких. Тот монстр, которого мы пригрели на своей груди, безошибочно выбрал и погубил самых добрых из моих друзей. И я мог бы погибнуть вместе с учителем – если бы не бежал так позорно. Вот почему мы, выжившие, не можем смотреть друг другу в глаза – ведь теперь мы все знаем, насколько далеки оказались от совершенства. Только жили рядом с великими и добрыми, а сами были пусты и себялюбивы. И если глоцц когда‐нибудь придёт за мной, я буду знать, что наконец достиг той же степени совершенства, что и мои павшие товарищи. Потому что, – он почти прокричал эти слова, – потому что глоццы приходят за лучшими, самыми лучшими!

…Когда костёр догорел, гроза ушла за горизонт, и монах включил своё допотопное радио. После долгих и бестолковых переговоров с «Морским зайцем», который требовал предоставить убедительные доказательства, что мы – это мы, ссылаясь на то, что наши с Трисом голоса в треске помех звучат неубедительно и, возможно, его ждёт ловушка, подстроенная помощниками барона, с небес наконец спустился наш корабль. Не представляете, насколько я счастлива была увидеть его сияющие самодовольные бока.

– Путь ваш будет долог и труден, – напутствовал нас монах. – Вам придётся взорвать горох и лизнуть небеса, чтобы укрыться от ваших преследователей – демона и человека, который хуже любого демона.

– Пройти огонь и воду? – на всякий случай уточнила я. Всё‐таки, когда речь идёт о будущем, лучше знать наверняка.

– Ммм, можно и так сказать. Хотя это как‐то странно. Всё‐таки «взорвать горох и лизнуть небеса» намного точнее передаёт суть. При чём тут огонь? Почему вода? Но это неважно. В любом случае вам потребуется много сил, чтобы спастись от зла, которое идёт за вами по пятам. Если я смогу чем‐то помочь, звоните мне в любое время. Когда я в космопорте, я всегда возьму трубку.

– Спасибо!

– Шершавой вам руки и опрятного колена! – пожелал нам монах, и я уже не стала спрашивать его, что это значит.

– И вам не хворать, – поблагодарил Трис, и мы зашагали к кораблю. Я похлопала моего друга по плечу:

– Как бы там ни было, мы держались молодцами! И я так рада, что ты не собирался давить мотылька. Я бы после этого на тебя совсем другими глазами смотрела.

– Вот так, да? После всего, что я для тебя сделал? – пафосно возмутился Трис.

Я вздохнула.

– Трис, я тебе ужасно благодарна за всё, что ты для меня делаешь. Правда. Но у меня всё время чувство, что я тебя использую. Ты вчера чуть не погиб из-за моего эгоизма. Давай я отвезу тебя на ближайшую обитаемую планету, а дальше полечу одна? Так будет честно.

Мой друг искренне удивился:

– Используешь? Да нет, мне с тобой весело. Столько приключений! Гораздо круче, чем в игровой комнате. Когда мне надоест, я скажу, не беспокойся.

– Ну хорошо, – согласилась я, а сама обрадовалась так, что чуть было не запрыгала вокруг него.

– А главное, что у нас теперь есть вот это! – вспомнил Трис и, сделав зловещее лицо, достал из кармана спутник барона. – Ключ ко всем тайнам галактического пенсионера-мерзавца. Прямо не терпится вскрыть эту консервную банку!

Я с сомнением взяла серебряное яйцо и подержала его в ладони. Конечно, эти умные вещи и впрямь что‐то удивительное. Такая малость может скрывать в себе тайны целой корпорации. Но к чему мне эти тайны? Они не вернут мне мою прежнюю, такую беззаботную и счастливую жизнь, не подарят то будущее, о котором мы с мамой мечтали.

Я не знала, что всего два часа потребуется, чтобы я полностью изменила своё мнение, узнав, какое сокровище спрятано внутри этого изящного аппаратика. И никогда бы не поверила, что совсем скоро буду прыгать по каюте, обнимать Триса и плакать от радости, осознав, что жизнь моя не только не закончилась, но и, похоже, приготовила мне невероятно щедрый подарок. Ведь там, внутри спутника, была самая дорогая вещь во Вселенной.

Надежда.