Этически наиболее сложный для исследователя вопрос – вопрос о том, как поколение отцов декабристов – и, в частности, сенатор Муравьев-Апостол – пережило события конца 1825 – начала 1826 гг. Чисто человеческое отношение отцов к попавшим в беду сыновьям было разным.

Например, престарелый отец Михаила Бестужева-Рюмина – по-своему любивший сына, дававший ему и деньги, и житейские советы – узнав о казни, понять заговорщика не сумел. Он высказался лаконично: «Собаке собачья смерть» [Бестужев-Рюмин 1928, с. 208].

По-иному повели себя родители Павла Пестеля. После того как Пестель попал в тюрьму, выяснилось, что он – главный, не достойный пощады преступник. И это обстоятельство стало страшным горем для его семьи. «Ах, Поль, мой сын, мой милый сын, пусть люди будут вашими судьями, я не могу, я хочу быть только вашей матерью! – и я остаюсь ею в моей нежности, я остаюсь ею в моем горе», – писала ему мать, Елизавета Ивановна [Соколова 2020, с. 124].

В феврале 1826 г. Иван Борисович Пестель, отставной сибирский генерал-губернатор, отправился в Петербург. И не будет большой натяжкой предположить, что приехал он для того, чтобы – используя старые связи – постараться облегчить участь сына. Но помочь ему бывший всесильный вельможа ничем не смог.

Елизавета Ивановна, узнав о казни, тяжело заболела, и до конца от болезни не оправилась вплоть до смерти. Отец демонстративно повесил в своем кабинете два портрета погибшего сына. 24 июня, день рождения Павла, стал для семьи днем траура [Ремизов 1925, с. 15–17; Бумаги 1875b, с. 407].

Однако Пестель-старший на момент событий 1825–1826 гг. давно был в отставке и жил в глухой деревне под Смоленском, Иван Муравьев-Апостол же жил в Петербурге и заседал в Сенате. Поступок детей сломал его столь тщательно выстроенную карьеру, из «любимца счастия» он в одночасье превратился в изгоя. Николай I родственников заговорщиков не преследовал. Но дети Ивана Матвеевича, как и Павел Пестель, оказались среди главных, наиболее опасных для власти преступников, и по-прежнему жить в России, а тем более и «присутствовать» – как будто ничего не случилось – в Сенате Иван Матвеевич не смог.

Эйдельман предполагал, что сенатору было «дано повеление» уехать: «Он слишком крупная персона, слишком замешаны его дети; ясно, что Сенат будет участвовать в решении дела – и как быть с сенатором Муравьевым-Апостолом? Мешает, опасен; сам по себе он – живой протест, даже если не протестует» [Эйдельман 1975, с. 327–328]. В мае 1826 г. Иван Матвеевич был «уволен по болезни в чужие края» и уехал из России вместе с женой и младшими детьми [Трошина 2007, с. 30, 176]. О приговоре Матвею и Сергею он узнал уже за границей.

Немецкий историк Иоганн Генрих Шницлер в конце 1840‐х годов писал, что сенатор был буквально «убит» «катастрофою с его сыновьями». «Увы, он еще жив!» – восклицал Шницлер и добавлял, что, уехав из России, отец находился «далеко от отечества, где не дозволено ему было бы чтить память сыновей своих, подпавших мечу законов!» [Русские достопамятные люди 1892, с. 460; Schnitzler 1847, p. 17–18, 34–35].

Конечно, «чтить память» погибших сыновей сенатору никто не мог запретить. Но в остальном подтверждение точки зрения Шницлера найти несложно. Известно, что до отъезда отец навестил сыновей в тюрьме, передавал им вещи, а «по случаю событий 14 декабря 1825 года» сочинил элегию на греческом языке. В элегии речь шла про «три лавра», которые лирический герой посадил и за которыми заботливо ухаживал, но судьба которых оказалась плачевной:

Точка зрения Шницлера подтверждается и мемуарным свидетельством Александра Дюма, общавшегося с Иваном Матвеевичем после его отъезда из России. Муравьев-Апостол рассказал Дюма, что он «оплакивал» сыновей, гордился ими и ни на одного из них «не мог пожаловаться» [Дюма 1993, с. 117].

Но точка зрения Шницлера и Дюма была не единственной. По-другому ситуацию видел известный библиограф Сергей Полторацкий. Полторацкий утверждал, что после событий 1825–1826 гг. Иван Матвеевич «остался, как был всегда, черстводушный ученый и эгоист» и «не был сердечно поражен потерею сыновей». «Видев его в 1846 году в первый раз, я поражен был как свежестью его, так пустою светскостью и мелочностью разговора.

Убитые отцы… не таковы даже на вид», – писал Полторацкий [Русские достопамятные люди 1892, с. 460].

Точка зрения Полторацкого тоже имеет под собою основания. Попав в тюрьму, Сергей просил отца прислать ему Евангелие и написать «своей рукой на первой странице», что он прощает и благословляет сына. Комментируя эту просьбу, Матвей впоследствии сбивчиво пояснял: «Лица, принадлежавшие тайному обществу, привезенные в Петербург, являлись к Николаю, который в словах, обращенных к ним, по поводу последних строк этого письма сказал, как кажется, мне и моему брату, что отец нас проклял». Матвей отмечал, что, «зная… своего отца», он «не поверил» императору [Муравьев-Апостол 1887, с. 51]. Но письменного прощения Сергей от отца так и не получил. Публикатор семейной переписки Муравьевых-Апостолов, издатель журнала «Русский архив» П. И. Бартенев отмечал, что отец не простил сыновей «страха ради политического» [Муравьев-Апостол 1887а, с. 320].

Как на самом деле Иван Матвеевич пережил трагедию, можно только догадываться. Очевидно, что он – как любой человек на его месте – вряд ли мог отнестись равнодушно к публичной казни Сергея, смерти Ипполита и каторжному приговору Матвея. Но источники не позволяют однозначно сделать вывод, что взяло верх: горе отца или стремление «наслаждаться».

Иван Матвеевич вернулся в Россию в 1845 г. Два года спустя его как «неприсуствующего в Сенате» вынудили подать в отставку с сенаторской должности. К прошению об отставке он присовокупил просьбу «о назначении ему за свыше 50‐ти летнюю службу пенсии сверх тех пожалований, которыми он уже пользовался от щедрот императрицы Екатерины II и Его величества» [Об увольнении 1905, с. 337].

Последние годы его жизни были печальны: их омрачил конфликт с сыном от второй жены, Василием, которому в 1826 г. было 9 лет. Педагогические выкладки «нового Локка» не помогли: избалованный в детстве, Василий вырос непохожим на старших братьев. Главной целью для него были «независимость и деньги», он не собирался скрывать эту цель – и уже одним этим оскорблял Ивана Матвеевича.

В финансовых взаимоотношениях с отцом Василий не был столь щепетилен, как Матвей и Сергей. «Считая себя сыном Креза и надеясь сам скоро стать таким же, он начал свою офицерскую карьеру, сделав долг в 20 т. рублей, которые вычитались из его жалованья». Отец давал ему «5, иногда 6 т. в год; однако ему всего было мало». Несмотря на получаемое содержание, Василий дерзил отцу, а кроме того, отверг невесту, которую предлагал Иван Матвеевич, и женился по собственной воле.

Перед отцом за Василия все время заступалась мать, она тоже давала сыну деньги; мать поддерживали сестры. Перед женитьбой Василия родные потребовали от Ивана Матвеевича отдать сыну «часть своего состояния», и сделать это «не колеблясь и немедленно». Было составлено завещание, по которому все имения Прасковьи Муравьевой-Апостол доставались Василию.

В 1847 г. 80‐летнй Иван Матвеевич утверждал, что кроме Екатерины Федоровны Муравьевой, матери Никиты, у него не осталось никого, к кому он мог относиться «с полным доверием». В письме к ней он подвел грустный итог жизни: «У меня нет более сына, ни даже дочерей… Тля памяти не имеет, так как от меня скоро останется лишь одна горсть земли, а там, где я буду, помнят только добро, а не зло» [Муравьев-Апостол 1887с, с. 58].

Писатель, бывший дипломат и отставной сенатор Иван Матвеевич Муравьев-Апостол скончался 12 марта 1851 г. в Петербурге.