Две Фриды (1939), Фрида Кало
Фрида Кало выжила в ужасной автомобильной аварии, но боль преследовала ее на протяжении всей жизни. Боль научила ее видеть и помогла рассказать о своих чувствах в живописи, где нашлось место грусти и задору, печали и радости.
История Фриды Кало хорошо известна. В детстве она переболела полиомиелитом. Была одной из немногих девочек, принятых в элитную школу, где прежде учились только мальчики. В восемнадцать лет пережила автомобильную аварию и попрощалась с мечтой стать врачом. У нее была монобровь. В юном возрасте вышла замуж за Диего Риверу, знаменитого мексиканского художника и революционера, который был на двадцать лет старше. Он изменял. Она тоже, и одним из ее увлечений был Лев Троцкий. Вступила в Мексиканскую коммунистическую партию. Заигрывала с сюрреализмом. Умерла в сорок семь. На ее похороны во Дворце изящных искусств пришли 500 человек.
Жизнь Фриды Кало была такой же яркой, как ее наряды. О ней снимали кино, писали книги, ей посвятили множество выставок. Но не биография сделала ее знаменитой. В конце концов, яркую жизнь прожили многие из тех, чьи имена давно забыты. Культовой персоной она стала благодаря своему творчеству, которое объединяет многие поколения людей из разных уголков мира. Поклонники из Северной и Южной Америки, Европы и Азии выстраиваются в очереди, чтобы посмотреть на ее картины, наполненные аллегориями и политическими высказываниями. Ее работы находят отклик у каждого, хотя их нельзя назвать технически совершенными или ошеломительно красивыми. Вернее будет сравнить их с поэзией, воплощенной в живописи, где для душевных излияний вместо пера используется кисть.
Фрида Кало обладала необычайным видением, и она об этом знала. Когда ей было девятнадцать, она писала своему возлюбленному Алехандро Гомесу Ариасу об этой сверхъес-тественной способности – видеть то, чего не видят другие: «Теперь я знаю все, мне не нужно читать или записывать. <…> Я знаю, что по ту сторону нет ничего; если бы там что-то было, я бы увидела». Она не хвасталась – скорее сокрушалась. Всего пара месяцев прошла после ужасной аварии, превратившей Фриду из перспективного медика в начинающую художницу. Когда она возвращалась вместе с Алехандро в свой родной городок Койоакан неподалеку от Мехико, их автобус столкнулся с трамваем. Фриду пронзил металлический поручень. Она выжила – с переломанным позвоночником, раздробленным тазом и серьезными травмами внутренних органов. С того момента ее жизнь наполнилась хроническими болями и операциями. «Теперь я живу на планете боли, – писала она в том же письме, – прозрачной как лед, ничего не спрятать».
Если и было что-то хорошее в такой жизненной трагедии, так это то, что теперь у Фриды появилось особое видение, а также много времени для наблюдений и размышлений. На фотографиях, сделанных ее любовниками, и на многочисленных автопортретах, которые она писала на протяжении всей жизни, Фрида смотрит. Бесстрастное лицо, красные губы, темные волосы, едва заметные усики – и критический взгляд. Ум ее работал постоянно, и даже алкоголь не мешал ей следить за миром так же пристально, как тигр следит за ланью. Ее облик непроницаем, поза спокойна; мы не знаем, о чем она задумалась, но точно знаем, что думает она постоянно.
Ее картины рассказывают о глубоко личных переживаниях, но было бы чрезмерным упрощением считать, что они посвящены исключительно физической боли. Такая прямота не в духе Фриды Кало. В основе ее творчества лежали символизм, метафора и сюжет. Страдания из-за перенесенных травм были центральной, но отнюдь не единственной темой – скорее, они открывали путь к разговору на более широкие темы. Ее взгляд не был направлен на боль, но боль помогала ей видеть.
Чтобы понять, как она видела, полезно попытаться представить, как она мыслила. Фрида Кало превращала личное в политическое задолго до 1960-х, когда феминистки подняли этот девиз на свои знамена. Она превратила себя в символ Мексики – страны, которую она горячо любила, и мексиканцев – нации, которая искала свою идентичность, освободившись от колониального правления и оправившись после десятилетия революционных потрясений (1910‒1920). Она всей душой была со своим народом и разделяла идеи мексиканской революции и ее лидеров Эмилиано Сапаты и Панчо Вильи. На автопортретах, изображая себя раненой, но не сломленной, она олицетворяла дух свободной Мексики – пострадавшей, но не сдавшейся. Когда рисовала кровь, текущую по ее шее, проколотой терновым ожерельем, то думала о крови революционеров, пролитой в борьбе за спасение души всего народа. Создавая картину, разделенную на две половины, думала о раздираемой противоречиями стране. Ее слова, картины и наряды воспевали независимость мексиканского народа и его культуру. Вот что было главной темой. А боль стала тем объективом, через который она все это видела.
Постоянный дискомфорт раскрывал в ней особенно тонкую чувствительность к тем ежедневным мукам и радостям, которые испытывала ее родная страна. Нельзя написать боль, не почувствовав боли. Фрида Кало без боли – это The Rolling Stones без Мика Джаггера или «Маргарита» без текилы. Раны и чудеса, которые она изображала на своих картинах, раскрывали ее чувства, ее сердце, которое то билось от счастья, то разрывалось от отчаяния. Она была страстной женщиной и имела множество любовников, но ни один из них не мог сравниться с Диего Риверой, который сделал ее самым счастливым и самым несчастным человеком на земле. Однажды она сказала: «В моей жизни было две катастрофы: одна – когда трамвай разорвал меня в клочья, другая – это Диего».
Ривера уже был известным на весь мир революционером и художником в зените своей карьеры, когда приехал написать фреску в большом зале школы, где училась пятнадцатилетняя Фрида. Он взял с собой не только краски, но и пистолет – на случай, если кто-то из учеников окажется правым радикалом и попытается его убить! Стоило ему переступить порог школы, как Фрида поняла, что они станут любовниками и что она родит от него детей. Последнему не суждено будет сбыться из-за травм, полученных в аварии три года спустя, но Ривера действительно стал ее единственным мужем, а она – третьей из четырех его жен. Когда они поженились, ему было сорок три, а ей – двадцать два. Он был рослым и крепким, она – маленькой и худощавой. Они стали влиятельной мексиканской парой, их чествовали в Нью-Йорке и Париже и почитали на родине. Они принимали у себя ведущих художников, политиков и представителей мировой интеллигенции. Мексику – и до известной степени самих себя – они видели в романтическом духе. Художественно-политическое движение, которое они представляли, называлось Мексиканидад – согласно ему, Мексика должна была стать современным марксистским государством, свободным от внешнего управления и впитавшим древние мезоамериканские культуры ольмеков, майя и ацтеков.
Свои взгляды они продвигали посредством живописи и конкретных действий: в частности, через членство в Мексиканской коммунистической партии и публичное отречение от религии. Диего создавал модернистские фрески, прославлявшие новый мировой порядок – диктатуру пролетариата под руководством просвещенных коммунистических лидеров. Фрида изобразила Сталина в образе героя. Ривера вместе со своим другом Мигелем Коваррубиасом коллекционировал древние мексиканские артефакты, к которым часто делал отсылки в своих фресках. Кало превратила личный стиль в политический активизм и носила традиционные наряды женщин народа теуана – потомков доколумбовой цивилизации сапотеков, существовавшей на перешейке Теуантепек на юге Мексики. Это было одновременно и феминистское, и националистическое высказывание: Кало привлекала внимание к культуре, где женщины выражали свой экономический и социальный статус при помощи ярких платьев, юбок и блуз.
Кало и Ривера соединили древние традиции с авангардом. Мексиканский архитектор-модернист Хуан О’Горман спроектировал для них здание в стиле Ле Корбюзье из двух отдельных мастерских, соединенных мостиком на уровне крыши и окруженных изгородью из кактусов. Здание, построенное старым другом, особенно понравилось Ривере, который только что вернулся из Америки: мастерская с отдельным входом была идеальной рабочей средой для Диего, который любил заводить романы на стороне. Фрида мирилась с дурным нравом мужа и постоянными изменами, но часто и сама не оставалась в долгу. Однако был один роман, с которым она не могла смириться.
В 1934 году, через пять лет после свадьбы, Диего взял в любовницы младшую сестру Фриды Кристину. Фрида была сломлена. «Это двойное горе, – писала она друзьям. – У меня были только Диего и моя семья». Она отправилась к друзьям в Нью-Йорк и поговорила с отцом, Вильгельмом (Гильермо) Кало, – немецким фотографом, который переехал в Мексику в 1890-е годы и женился на мексиканке Матильде, матери Фриды. Фрида обожала отца, который научил ее и видеть, и представать перед взглядами (он часто ее фотографировал). Но в разговоре об изменах от него не было никакого толку. Она писала: «Мой отец замечательный человек, но он день и ночь читает Шопенгауэра и не способен мне помочь». Он разбирался в сложных философских текстах, однако не мог разобраться в личной жизни дочери и, вместо того чтобы дать какой-то совет, молча погружался в книгу.
Живопись Фриды становилась все более яростной и прямолинейной. Исчез юмор, которым были проникнуты ее прежние работы. Сатира преобразилась во фрейдистское исследование собственного внутреннего мира: «Поскольку я всегда писала свои ощущения, душевное состояние и глубинные реакции, которые пробуждала во мне жизнь, я часто претворяла их в образы самой себя, и эти образы были самыми реальными, самыми откровенными вещами, которые я могла создать, чтобы выразить, что я чувствовала внутри и снаружи».
Когда Андре Бретон, самопровозглашенный основатель и лидер сюрреализма, приехал в Мексику и увидел ее работы, он немедленно приписал их – и саму Фриду – к своему движению. Ему нравилась их мрачность и ярость, эту болезненную живопись ночных кошмаров и выкидышей он называл «лентой, обернутой вокруг бомбы». Он предложил Фриде выставиться в Париже, и она приняла приглашение – отчасти ради возможности вырваться из дома.
Пока она работала над новой серией картин для выставки во Франции и проводила успешную выставку в Нью-Йорке, ее брак трещал по швам. Ее сестра по-прежнему оставалась любовницей Диего, их роман длился уже четыре года, и Фрида не могла больше с этим мириться. В 1939 году она развелась с Диего и написала одно из самых известных своих полотен – «Две Фриды».
Эта работа намного больше, чем предыдущие: прежде она писала довольно маленькие картины, потому что часто была прикована к постели или могла лишь сидеть. А «Две Фриды» – это большое полотно размером 173,5 × 173 сантиметра, то есть двойной портрет почти в натуральную величину. Есть два объяснения столь внезапной смене формата. Первое – коммерческое: Андре Бретон посоветовал Фриде написать для парижской выставки несколько работ покрупнее, поскольку европейские коллекционеры предпочитали живопись солидного размера. Второе объяснение заключается в том, что Фриде хотелось выразить очень многое. «Две Фриды» – самая красноречивая картина о расставании.
Настроение задает фон – зловещий, грозовой. На переднем плане на зеленой плетеной скамейке сидят две Фриды. Они держатся за руки. Плечами они едва заметно развернуты друг к другу, но их взгляды направлены на зрителя: женщины на картине не переговариваются между собой, а обращаются к нам. На одной Фриде – традиционный мексиканский костюм, на другой – свадебное платье в колониальном стиле. Это две стороны Фриды: мексиканская Фрида с индейскими корнями по материнской линии и европейская Фрида с немецкими корнями по линии отца. Можно догадаться, что Диего предпочитает мексиканскую Фриду, потому что именно она держит в левой руке его миниатюрный портрет. К нему подсоединен кровеносный сосуд, который оборачивается вокруг руки и ведет к половинке сердца, открытой взгляду зрителя. Оттуда сосуд тянется к европейской Фриде, в груди у которой бьется другая половина сердца. Далее он спускается по ее правой руке, которая держит зажим, останавливающий кровотечение. Впрочем, не полностью: по платью европейской Фриды стекают капли крови, смешиваясь с красными цветами на подоле.
Можно понять, почему Бретон, обожавший все жуткое и шокирующее, пришел в восторг от столь мрачного рассказа Фриды о ее замужестве. Она показала все без прикрас: отказ внутренних органов, госпитализации, познания в анатомии, двойственность своего происхождения (она была метиской), свой стоицизм, себя молодую и взрослую, внешнее и внутреннее, сознание и тело, Мадонну и дитя, жизнь и смерть.
У европейской Фриды на руках кровь, а мексиканская держит в руках свою любовь. Небо угрожающе темнеет, являя собой метафору тревоги за выбор будущего: подчинение Западу или мексиканские ценности? Но это еще не все. Хотя Фрида Кало публично заявляла о своем атеизме, религия оказала большое влияние на ее мировоззрение и живописную манеру. Это видно по изображению мученического сердца, разорванного и истекающего кровью, с желудочками, принимающими форму креста, – возможно, это надежда на чудесное исцеление. Кровь можно воспринять как кровь Христа, символ жертвенности, безусловной любви и искупления. Портрет Диего в руке – это ретабло, небольшая самодельная икона в традиции народного католичества, в которой росла Фрида. Вернулась ли она к Богу, разочаровавшись в неверном мужчине? Стены ее дома были увешаны экс-вото – картинками размером с открытку, где молитва представляется в виде иллюстрированного рассказа. Они оказали на Фриду большое влияние: в ее живописном стиле прослеживается эстетика экс-вото – в частности, художница отдает предпочтение «читаемости» образов, а не техническому совершенству. Она не стремится убедительно передать перспективу или достичь хотя бы начального уровня академического рисунка. Все необязательные штрихи исключены, а на первый план выходит история, рассказанная при помощи образов. Результат – строгая, даже суровая композиция, которая и придает экс-вото жутковатый вид; этим мастерством Фрида Кало овладела в совершенстве.
В отличие от многих других ее картин, «Две Фриды» не были проданы с выставки. Возможно, Бретон ошибся, попросив Фриду писать картины большего формата. Он совершенно точно ошибся, причислив ее к сюрреалистам, и она ясно дала это понять, заявив: «Я никогда не писала своих снов, я писала свою реальность». И это ключ к ее искусству. Ее картины не были причудливыми вывертами, как полагал Бретон. Они принадлежали тому времени и месту, в которых жила Кало. Она писала картины с явным политическим подтекстом, зачастую с немалой долей пропаганды. Она страстно желала участвовать в формировании будущего Мексики – и добилась этого, став ее культурным символом. Художница и ее страна всегда были и остаются неразрывно связанными.
Если бы не авария, Фрида Кало, вероятно, стала бы врачом. Но авария не сломила Фриду, она ее перековала. Фрида научилась жить с болью и сквозь нее видеть мир и свое место в нем, видеть боль от катастрофы, выкидышей, измен Диего, предательства сестры, боль от колониального прошлого и утраченных традиций, от давления Запада и от потрясений в родной стране. Она была стихией, против которой мало кто мог устоять. Не устоял и Диего – через год после развода он вновь попросил Фриду выйти за него. И она согласилась.