Архитектура советского Ленинграда за послевоенные десятилетия отчасти проделала такую же эволюцию, что и общественные настроения. Если в конце 1950-х и в 1960-е годы в ней ощущалось стремление к легкости, ясности, открытости, то в 1970-е, особенно ближе ко второй их половине, она обрела некоторую тяжеловесность и усложненность.

В 1950-е годы в Великобритании появилось слово «брутализм», означающее отдельное направление в архитектуре модернизма. Может показаться, что этот термин произошел непосредственно от слова «брутальный», но в действительности смысл названия скорее отсылает к французскому словосочетанию béton brut – «необработанный, естественно выглядящий бетон». Архитекторы не пытались скрывать фактуру материала, показывали его таким как есть, то есть в самом деле несколько грубоватым, зато осязаемым на вид.

Как и многие спонтанно возникшие понятия, брутализм не подразумевает следования каким-то однозначным правилам и принципам. Речь идет о подходе, внутри которого возможно довольно большое разнообразие. Принцип брутализма заключается в том, чтобы ничего не стесняться – ни материала, из которого построено здание, ни его устройства, ни масштаба и так далее.

Несмотря на то, что брутализм возник в Великобритании, считается, что наибольшее распространение он получил именно в позднем СССР, где стал массовым явлением.

В Ленинграде мода на этакую натуралистичность, брутальность сочеталась со старой привычкой во все добавлять компонент классического традиционализма.

Гостиница «Прибалтийская», единственная реализованная доминанта морского фасада Ленинграда, – крупная, массивная постройка, стоящая на пандусе, по которому ко входу могут подниматься автомобили. Ее строила шведская компания. Фасады гостиницы облицованы алюминиевыми панелями. Вместе с тем автор проекта, Николай Баранов-младший, явно подразумевал символическое сходство с каким-нибудь классическим дворцом, симметричным относительно центральной оси и благодаря этому придающим некоторую упорядоченность окружающему пространству.

Совершенно иначе, чем ранние «панельки», выглядят здания по берегам Новосмоленской набережной. С южной ее стороны стоят знаменитые башни «на курьих ножках», на северной – длиннющий жилой дом с арками-проездами во двор. Почти во всех более ранних индустриальных микрорайонах архитектура подчеркнуто «никакая», нейтральная. Дома себе и дома, ничего больше не скажешь особенного. Здесь же массы бетона как будто бы даже выглядят тяжелыми. В первую очередь бросается в глаза силуэт построек, ощущение некоторого нагромождения, – и нужно чуть внимательнее приглядеться, чтобы определить сооружения как жилые дома. (Илл. 42)

Несомненная «икона» позднего Ленинграда – здание НИИ Робототехники на Тихорецком проспекте. Его главная запоминающаяся деталь – башня в виде короны – потрясающе фотогенична и даже украшает собой обложку одного из изданий, посвященных архитектуре позднего модернизма в мире. Авторы намеренно сделали ее такой броской, ведь НИИ стоит на возвышенности, его выступающую часть видно со стороны моря, а это обстоятельство в то время еще казалось очень важным. (Илл. 43)

Здание Леноблисполкома (позже – администрации Ленинградской области), законченное Давидом Гольдгором в 1981 году, не только слишком материально, но и невероятно монументально. Главный фасад напоминает издалека колонный портик, но поскольку он выполнен целиком из современных деталей, то выглядит куда более мрачно, чем административные здания времен Александра I. Вместе с тем в сооружении ощущение некоего движения или, во всяком случае, неравномерности; оно как бы устремлено со всех сторон к своей центральной части. Совершенно иначе смотрятся постройки предыдущей эпохи: и ТЮЗ, и Финляндский вокзал кажутся подчеркнуто неподвижными. (Илл. 38)

В архитектуре времен застоя уже остро ощущался кризис профессии. Проектирование стало во многом делом формальным. В 1960-е годы руководители мастерских ЛенНИИпроекта были действительно (хотя бы отчасти) захвачены утопическими идеями. Они видели очень много аспектов устройства здания – от функциональных до эстетических. Чем дальше, тем больше в ленинградской архитектуре ощущалась скука и отсутствие интереса к чему-либо.

Общее настроение можно выразить словами «что бы еще такое придумать», и тут подразумевался в первую очередь внешний эффект. «Придумки» иногда получались довольно занимательными, однако еще более очевидным становилось то обстоятельство, что никаких фундаментальных для общества ценностей, равно как и свежих идей, архитектура Ленинграда больше в себе не несла.