Петербург 1910-х годов, с одной стороны, – почти европейский город. С другой стороны, он содержал главное противоречие Российской империи, приведшее ее в конце концов к разрушению и взрыву, – многоукладность. Петербург состоял из множества городов, социальных общностей, почти не соприкасающихся друг с другом. Парадоксальность такой жизни описана, например, в комедии Льва Толстого «Плоды просвещения». Мужики приходят в городскую квартиру к барину с просьбой дать им выкупить землю в рассрочку, но тот не может решить их вопрос, так как занят приготовлениями к спиритическому сеансу.

Существовал Петербург высшего света: балы у графини Клейнмихель в костюмах Бакста, скачки в Красном Селе, балетные триумфы Анны Павловой, псовая охота, интриги при дворе. Была прослойка тех, кто приехал в столицу в погоне за счастьем и чинами и мечтал однажды войти в высший свет. Они посещали скейтинг-ринг, цирковые представления, увеселительные театры. Петербург профессоров и политических деятелей занимали думы о судьбе Балкан, составление списков членов идеального русского правительства, внимательное изучение экономических процессов. Богемный и студенческий Петербург стоял в очереди за билетами на гастроли Московского художественного театра, устраивал благотворительные творческие вечера в пользу политических арестантов и ссыльных, печатал революционные листовки на гектографе. Представители огромного крестьянского Петербурга – ярославцы, костромичи, тверичи – встречались друг с другом на рождественской службе в церкви или где-нибудь по дороге в Апраксин двор на Чернышевом мосту. Они мечтали либо о возвращении в родную деревню, либо о покупке собственной лавки. Купеческий Петербург жил ежедневной газетой, еженедельной церковью, пасхальными и рождественскими подношениями полиции, горделивыми приездами на родину в деревню и редкими посещениями Александринского театра. Столичных солдат занимали тяжелые казарменные думы о том, возвратиться ли по окончании службы в родные места или остаться официантом ресторана или даже управляющим домом. И наконец, мрачный пролетарский Петербург, исполненный чувства собственного достоинства, читал газету «Правда», отдавал детей получать образование в городском училище, иногда ходил в народный дом на концерты Федора Шаляпина и был исполнен ненавистью к непосредственному начальнику, владельцу завода и царю. С социальной точки зрения российская столица того времени – плавильный котел, в котором ингредиенты чудом не смешивались.

В июне 1914 года Петербург был как никогда близок к социальному взрыву. Много лет продолжался непрерывный промышленный подъем. Большая часть забастовок выигрывалась рабочими. Предпринимателям при высоком темпе роста выгоднее оказывалось заплатить больше, чем прекратить производство продукции. У подпольных партий социал-демократов и социалистов-революционеров были свои депутаты в Государственной думе. Лозунг «Долой самодержавие» стал популярен как никогда. Казалось, вот-вот власть снова, как в 1905 году, пойдет на уступки.

Наступил июль 1914 года. Сербский гимназист Гаврило Принцип убил австро-венгерского эрцгерцога и кронпринца Франца Фердинанда и его чешскую жену. 1 августа Николай II вышел на балкон Зимнего дворца и объявил о вступлении в войну с Германией и Австро-Венгрией. Студенты и рабочие, заполнившие Дворцовую площадь, еще месяц назад требовавшие свержения императора, пали на колени и молились за победу. Толпа проходила по Большой Морской, громя немецкие магазины, а потом на Исаакиевской площади – и посольство Германии. Все выглядело как триумф патриотизма и державности.

Прошел год. В 1915-м Государственная дума, с 1907 года всегда голосовавшая так, как велели царь и правительство, раскололась. Больше половины депутатов считали, что при нынешнем руководстве страна не способна довести войну до победного конца, и требовали формирования подотчетного Думе правительства.

В 1916-м несколько высокопоставленных лиц убили друга императорской семьи, «целителя» Григория Распутина. Мотив очевиден. Многие считали: при таких мощных союзниках, как Англия и Франция, при нашем народе-богоносце, мечтающем умереть за родину, мы проигрываем войну, потому что вокруг царя собрались изменники. Главный из них – шарлатан и шпион Распутин. Организацией преступления занимались великий князь Дмитрий Павлович, князь Феликс Юсупов, самый богатый человек России, и главный православный монархист страны Владимир Пуришкевич.

Царь, назначивший себя верховным главнокомандующим, правил не из Петербурга, а из Могилева, где располагалась военная ставка. После убийства Григория Ефимовича он вернулся в Петербург, к испытавшей страшный шок супруге. В конце февраля 1917 государь собрал совещание, в котором участвовали последний председатель Совета министров империи Николай Голицын, министр внутренних дел Александр Протопопов, командующий Петроградским военным округом Сергей Хабалов, военный министр Михаил Беляев и градоначальник Александр Балк.

Император спросил, все ли спокойно в городе и может ли он вернуться на фронт. Ответственные за порядок в столице и в стране дружно уверили, что все под контролем: бунтари, даже потенциальные, арестованы; Петербург снабжается идеально; главный для бедноты продукт, ржаной хлеб, спонсируется казной и продается ниже себестоимости. 22 февраля Николай II сел в царский поезд и отправился в Могилев.

23 февраля утром на фабрику «Невка», выпускающую пряжу для кальсон солдат императорской армии, пришла работница, имя которой историкам неизвестно. Она, как и многие ее сослуживицы, пребывала в ажитации. Ржаная мука, за которую владельцам булочных доплачивала государева казна, не употреблялась для выпечки черного хлеба, а отправлялась мелким оптом в губернию, где ее продавали по рыночной цене. Прибыль булочники в Петербурге и губернии делили между собой. В результате черного хлеба не было – только дорогой белый. В булочной – крики, скандалы, препирательства с полицией и хозяевами. Неизвестная нам текстильщица поделилась с товарками важной информацией. Она сообщила, что 23 февраля, по европейскому календарю 8 марта, – международный день женщин-работниц, и предложила бастовать. Ее поддержали подруги. Часть работниц, особенно семейных, была решительно против. Большинство колебались. Тогда наша героиня сорвала рубильник, тем самым остановив станки, и бросила болт в голову мастеру. Женщины вышли во двор, открыли ворота и оказались на Большом Сампсониевском проспекте, вдоль которого тянулась полоса заводов.

Мужчинам Выборгской стороны давно надоела война, самодержавие они не любили, но бастовать не собирались. Почти все вожаки рабочих протестных организаций находились в тюрьме или ссылке. В военное время любая стачка приводила к лишению брони и отправке на фронт. Риски были слишком велики. Но по мостовой Большого Сампсониевского шли женщины и скандировали шепотом: «Хлеба, хлеба, хлеба!» Открылись ворота «Парвиайнена», «Старого Лесснера», «Нобеля» и других примыкающих заводов.

Толпа заполнила проспект. К ней присоединялись те, кого Ленин любовно называл «рабочая молодежь» – хулиганы из окрестных дворов с финскими ножами, для которых драки с полицией были главным признаком доблести. Люди двигались в сторону Литейного моста. Настроение у основной массы было понурое. Думали, что выгонят с работы, забреют в солдаты, посадят.

Гвардейские полки подняли по тревоге. Все проходы оградили военными кордонами, но они состояли не из сытых гвардейцев мирного времени, а из деревенских новобранцев, готовящихся отправиться штурмовыми ротами на фронт. Им не выдали патронов, чтобы не повторить трагедии Кровавого воскресенья 1905 года. У них не было опыта борьбы с «внутренним» врагом. В результате рабочие легко обошли заставу по льду Невы и оказались на Литейном проспекте.

И тут случилось чудо: в самой благополучной и богатой части города к ним на мостовую начали спускаться барыни, горничные, студенты, гимназистки. Рабочим предлагали чай и пирожки, восхищались их поступком. Толпа стала разночинной. Пока достигла Невского проспекта, она выросла в несколько раз. Рабочие, которые все же шли в авангарде, знали Петроград настолько плохо, что свернули с Литейного не направо, к настоящему городскому центру, а налево – к Знаменской площади.

Пять дней все растущая всесословная толпа петербуржцев оставалась у Николаевского вокзала и памятника Александру III. 27 февраля восстал гарнизон. 1 марта Николай II отрекся от престола.