В 1818 году в Петербург приехал молодой, модно одетый французский архитектор Огюст Монферран. С собой у него была рекомендация от Абрахама Бреге – часовых дел мастера и создателя всемирно известной марки «Брегет». Августин Бетанкур отнесся к гостю снисходительно: выглядело так, будто ни к какой серьезной работе новый сотрудник пока не способен. Вдохновившись листом, где Монферран изобразил все достопримечательности Древнего Рима, руководитель Комитета строений и гидравлических работ решил было устроить его художником на фарфоровый завод – тот же, с которого когда-то начинал Росси. Однако, к огромному удивлению коллег, Монферран от предложения отказался. Бетанкур, подумав еще немного, сделал его старшим чертежником в комитете.

Между тем Александр I еще в 1809 году остался недоволен результатами архитектурного конкурса на перестройку Исаакиевского собора. В нем участвовали без преувеличения достойнейшие мастера своего времени, включая Андрея Воронихина, Андреяна Захарова, Чарльза Камерона. Дело не в том, что ни один из них не смог спроектировать красивый собор. Никто не выполнил поставленного императором условия – разработать такое решение, которое предполагало бы не снос существующей церкви, а ее, грубо говоря, реконструкцию. Такая задача, вероятно, казалась невыполнимой, ведь Исаакиевская церковь слыла одной из главных архитектурных неудач в столице.

Первая деревянная Исаакиевская церковь появилась на берегу Невы, недалеко от места, где сейчас стоит собор, еще во времена Петра. В 1717 году ее построили заново в камне. Ближе к концу царствования Елизаветы Петровны архитектор Савва Чевакинский сделал эскиз еще одной Исаакиевской церкви и предложил перенести ее на нынешнее место. Екатерина II отказалась от архитектуры Чевакинского, но попросила Антонио Ринальди спроектировать церковь дальше от Невы. Ринальди заболел и уехал в Италию раньше, чем успели подвести под крышу храм с пятью куполами и колокольней. Павел I назначил руководить строительством Винченцо Бренна, своего любимого архитектора. Тот намеревался с самого начала просто технически довести дело до конца, ничего не меняя в замысле Ринальди. Однако материалов не хватало. Мрамор, которым предполагалось облицевать верхние уровни церкви, ушел на строительство Михайловского замка. Бренна уменьшил радиус куполов, сделал колокольню на ярус ниже и оставил верхнюю часть постройки кирпичной.

В конце концов храм стал знаменит своей нелепостью. Петербуржцы хихикали (говорят, что не безнаказанно – автор эпиграммы будто бы дорого поплатился за свое остроумие):

Словом, неудивительно, что даже лучшие таланты не смогли придумать ничего, что спасло бы из рук вон дурную постройку.

Видимо, отчасти от неверия в возможность удачи, когда Александр снова попросил заняться реконструкцией Исаакиевской церкви, Августин Бетанкур поручил это мало чем занятому Монферрану. Чтобы помочь справиться с задачей, французу предоставили в распоряжение все книги по архитектуре, которые только нашлись в Комитете строений и гидравлических работ. Казалось бы, у Огюста Монферрана не было ни одного шанса: ему, неопытному человеку, поручили что-то, с чем не справились прославленные коллеги.

В любой жизненной ситуации важно понимать свои ограничения и использовать те таланты, которыми ты обладаешь. Именно так и поступил Монферран, когда ему выпал редкий, пусть и почти безнадежный, случай показать себя. Внимательно изучив предоставленные ему учебники и альбомы, он занялся тем, что можно назвать «упражнениями в стиле»: нарисовал 24 версии будущего собора на любой вкус, от классической до неорусской. В отличие от некоторых сотрудников комитета, Александр I остался в восторге. Он выбрал вариант, в котором традиционный европейский купольный храм сочетался с византийской красочностью в отделке. Про церковь Ринальди наконец-то забыли.

Очевидно, что рисунок собора Монферран делал с оглядкой на парижский Пантеон – вероятно, главный шедевр XVIII века в Европе. Это классический купольный храм с четырьмя портиками по сторонам. Его уникальные особенности – нестандартная для такого типа сооружения вытянутость в высоту и невероятное обилие в интерьере света, который проникает сквозь широкие окна. Жак-Жермен Суффло, автор Пантеона, использовал в конструкции здания металлические укрепления. Они и позволили сделать постройку такой легкой и просторной. (Илл. 26, 27)

Исаакиевский собор во многом повторяет идею Пантеона: тот же большой объем, те же портики по четырем сторонам. Правда, купол не один, а пять. Главное же отличие заключается в том, что петербургский собор выглядит куда более массивным – не только за счет большей приземистости пропорций, но и даже, скорее, благодаря избыточной отделке. В ней сочетаются и разные виды гранита и мрамора, и металл, и позолота, и статуи, и рельефы. Все это – дань византийским корням русской цивилизации и красочной обрядности восточного христианства.

Строить Исаакиевский собор начинали одновременно с ансамблями Росси, однако его эстетика поразительным, почти чудесным образом относится к тому будущему, которое только предстояло. Собор еще не будет достроен, а российские императоры из главных созидателей Петербурга станут едва ли не оппонентами самой заложенной в нем идеи. Столичная интеллигенция станет живо обсуждать вопрос, не совершил ли Петр роковую ошибку, приоткрыв окно в Европу. Все эти противоречия метафорически присутствуют в том эскизе, который, скорее всего, не подразумевая никакого подтекста, сделал Монферран, чтобы поймать свою удачу.

Поскольку Огюст Монферран не был к моменту создания рисунка Исаакиевского собора настоящим проектировщиком, то он не представлял себе, как именно можно было бы соорудить то, что он изобразил. Вмешательство Августина Бетанкура помогло только частично. Собор строили сорок лет и закончили лишь в 1858 году.

К тому моменту он уже воспринимался как актуальный исторический манифест, олицетворение идеи поиска Россией самобытного цивилизационного пути, обращения к средневековым истокам. Надо сказать, подобное рассуждение, как и сам Исаакиевский собор, – продукт исключительно европейской культуры. И Англия, и Германия потратили значительную часть XIX века на то, чтобы пытаться понять и сохранить свою культурную исключительность, отличность от остальных стран.

Как и Карл Росси, Монферран оказался архитектором-провидцем, почувствовал в воздухе что-то пока едва уловимое, что спустя одно или два десятилетия стало мейнстримом художественной и интеллектуальной мысли.