Он улетел ночью – чтоб никто не видел, никто его не провожал. Так бы Мужик прежде ни за что не поступил – обязательно потребовал бы для себя почёта… А теперь даже не подумал об этом. Только оставил записку, выведенную камнем на лунном песке: «До свиданья, ребята! Берегите его!»

Хотел ещё приписать, что через океан не летел, а драпал, спасаясь от собаки. Но потом решил, что это ни к чему!

Космический корабль, который очень неплохо был налажен американскими учёными, снова доставил Мужика на Мыс Канаверал. Вышел путешественник из корабля, а никого нету. Все по-прежнему в шкафах да под столами сидят или в трансформаторных будках, где нарисованы череп, кости и написано: «Не подходи! Убьёт!» То есть на космодроме по-прежнему зверствовал Полкан. Увидал Мужика – зарычал, завыл от злобной радости. А мужик ему и говорит:

– Полкан, чего ты, Полкаша? Не стоит…

И сам вдруг услышал, что к голосу его примешалась… колокольчиковая тишина. Может, вы не верите. Но так оно и было!

По крайней мере, Полкан это услышал. Вся злоба вдруг из него вышла, пёс вильнул хвостом. И сам поразился: ой, какое приятное движение – хвостом повилять. Пять лет, с самого рождения, не вилял, и вдруг вильнулось!

– Иди сюда, Полкан! Мы же с тобой земляки, только наша Пластилиновка, ох, далеко отсюда!

Тут из своих потайных убежищ стали выбираться американские учёные.

– Ничего, – говорят, – мы вас быстренько доставим. На самом реактивном самолёте!

И действительно доставили. Во-первых, из уважения к первому в мире пластилиновому космонавту, а во-вторых… по правде говоря, не очень-то они на Полкана надеялись: а вдруг да опять в свой норов войдёт?..

Но это американцы зря. Не понимают они наших пластилиновых собачек, которые уж если чего решат – точка. На Родине Полкан выбрал самую мирную профессию – стал пасти стада пластилиновых коров и овец.

А вокруг Малой Пластилиновки с некоторых пор начали падать метеориты. Да странные такие, с адресом: «Космонавту Егору Александровичу Татаринову». А когда их распечатывали, там оказывались глыбы очень вкусного шоколада.

Мужик мог бы его продавать, однако он раздавал шоколад задаром: как-то совесть не позволяла, да и характер у него изменился – богатство ему стало не нужно!

По вечерам он сидел на крылечке, смотрел, как самоварный дым, медленно вырастая, поднимается к небу, и говорил про себя: «Эх, колокольчик ты мой, колокольчик!»

И в ушах его стоял тот прекрасный и неслышимый звон.