В те дни, когда к маме приходил престарелый святой отец Шихан, Салли с девочкой играли в прятки. Салли вела ее вниз в маленькую кладовку позади кухни, где всегда пахло плесенью и луком, и они сидели там, слушая шаги и отдаленные голоса священника и мамы: те разговаривали в комнате наверху.
– Давай будем вести себя тихо как мышки, – шептала Салли, угощая девочку маленькими кусочками сыра. Девочка еле слышно хихикала, пряча лицо в фартук.
Но затем появился новый священник – отец Амвросий. И оказалось, что им больше не нужно играть в прятки. Они с Салли поднимались к маме в гостиную и стояли в углу комнаты возле черного с золотом шкафчика, который девочка любила больше всего на свете. Когда она была младше, шкафчик казался очень высоким: она не могла видеть верхнюю полку, и маме приходилось поднимать девочку на руки. Но потом она подросла и уже могла восхищенно разглядывать предметы, лежавшие на блестящей поверхности, покрытой черным лаком, – все те странные и красивые вещи, которые капитан привез из Индии, с Фиджи и с побережья Тартарии.
– Смотри, это слон, – любила повторять мама. – Видишь, какой длинный хобот? Капитан нашел эту картину в далекой Бенгалии. А вот ракушка с Сандвичевых островов. Приложи ее к уху. Слышишь шум моря внутри?
Когда девочка приложила большую розовую раковину к уху, она различила далекий ревущий звук, но тот не показался ей похожим на шум моря.
Больше всего ей нравилось, когда мама разрешала подержать полупрозрачную круглую белую штуку, лежавшую в самом центре на верхней панели шкафчика. Ведя по ней пальцем, девочка чувствовала сложные изгибы рисунка, украшавшего поверхность.
– Это нефрит, – говорила мама. – Китайская пуговица из нефрита, приехала прямо из Кантона. Видишь на ней извивающегося дракона?
Однажды на шкафчике появились предметы, которых девочка раньше не видела: два оловянных подсвечника и две крошечные серебряные мисочки. В тот день ее нарядили в новое белое платье с жестким кружевом на воротничке, а в волосы повязали большой белый бант.
– Какие чудесные карие глазки, – сказал отец Амвросий, поглядев на девочку сверху вниз. – Прямо как у мамы.
Мама захлопала в ладоши и восторженно рассмеялась.
Священник с одутловатым сизым лицом был одет в черную сутану, а на груди у него висел огромный золотой крест. Центр креста украшал зеленый камень. Девочка не могла оторвать от него взгляд.
– Как тебя зовут, малышка? – спросил отец Амвросий.
– Грейс, – ответила за нее Салли.
– Грация, – одновременно с ней сказала мама.
– Какое чудесное имя![5] Благодать Божья, – улыбнулся священник, потом помолчал и добавил: – Она очень молчалива, как я погляжу.
– Настоящее золото, наша милая Грация, – сказала мама, – с ней никаких хлопот.
– У нас теперь есть чудесная маленькая часовня, – снова заговорил отец Амвросий. – Не лучше ли подождать пару недель и сделать все там?
– Ох, нет! – воскликнула мама. – У малышки Грации слабые легкие. Она часто болеет. Мы не можем везти ее так далеко. Ветер и прохлада губительны для нее.
– Тогда, конечно, лучше провести обряд как можно скорее. Почему отец Шихан не позаботился обо всем раньше?
– Он был в отъезде в Риме, когда девочка родилась. Отсутствие крещения уже давно меня тяготит. Я так счастлива, что вы сможете его устроить.
– А ты, малышка Грейс, счастлива? Счастлива, что войдешь в царство Господа нашего Иисуса Христа?
Девочка кивнула, не спуская глаз с золотого креста на груди священника.
Салли принесла вощеный фитиль, отец Амвросий зажег две свечи на шкафчике, и комната наполнилась ароматом пчелиного воска. Священник накинул на плечи вышитую золотом столу, а мама повязала голову белым платком.
– Quid petis ab Ecclesia Dei?[6] – спросил девочку отец Амвросий. Та молча смотрела ему в глаза, не понимая ни слова.
– Она не знает латынь, – прошептала мама. – Я скажу всё за нее. – И потом проговорила громко: – Fidem[7].
– Fides, quid tibi praestat?[8]
– Vitam aeternam[9].
Когда мама ответила на вопросы священника, он наклонился над девочкой; от него пахло сахаром. Отец Амвросий прижал большой палец ко лбу девочку, а она размышляла о маминых словах про ее легкие и прохладу. Почему мама сказала, что ей нельзя гулять на ветру? Девочка обожала ветер.
Иногда в сумерках, когда вокруг было мало людей, Салли выводила ее за зеленую калитку в стене, окружавшей сад, и они гуляли по узкой дорожке среди деревьев. Они доходили до поворота, и девочка видела вдалеке реку, текущую к морю, а за рекой – неясные очертания огромного города. Ветер, идущий с реки, дул ей в лицо и трепал волосы. На реке можно было разглядеть высокие корабли: их огромные паруса тянулись в небо.
– Этот плывет на Ямайку, – говорила Салли. Или: – Смотри, это «Нортумберленд», он направляется в Индию. Капитан плавал на таком корабле.
В те редкие дни, когда они отваживались выйти за пределы сада, казалось, что Салли прямо раздувается от ветра. Вихры волос развевались во все стороны, а еще слова начинали прямо-таки изливаться из нее, обычно довольно молчаливой. Она рассказывала девочке о своем детстве в Грейстонсе – это за морем, в Ирландии. И о путешествиях капитана. Она описывала, как капитан и мама впервые встретились на балу далеко отсюда, в порту Неаполя, как влюбились и поженились всего через неделю, чтобы капитан смог привезти маму к себе домой – сюда, в Уэсткомб. Девочка обожала эти истории не меньше, чем странные рассказы из маминой книжки, полной загадочных слов и картинок.
– Oremus, – говорил священник, – Omnipotens sempiterne Deus, Pater Domini nostri lesu Christi, respice designare super hanc famulam tuam[10] по имени Грация…
Святой отец взял со шкафчика одну из маленьких серебряных мисочек и крошечную серебряную ложечку, зачерпнул что-то белое и протянул к губам девочки. Она крепко сжала их. Сердце ее затрепыхалось, словно птичка в клетке.
– Все хорошо, cara mia[11], – мягко успокоила мама. – Открой рот. Это просто соль.
Девочка медленно разжала губы, и ложка скользнула внутрь. Вкус соли наполнил рот. Словно соленый ветер прилетел с моря, где исчез за горизонтом корабль капитана.
Стояло лето, и вечерами подолгу было светло. В конце того дня, после того как девочка съела смородиновый пирог, ей расчесали волосы, намокшие от воды, неуклюже вылитой ей на голову отцом Амвросием. Новое жесткое белое платье сняли и снова надели старое синее с серым передником. Салли молча взяла подопечную за левую руку и повела к зеленой двери сада. В другой руке Салли несла букет белых цветов, обернув стебли мокрой тряпкой, с которой капала вода на галечную дорожку. Девочка разжимала и сжимала свободную правую ладошку, воображая, что держит за руку невидимую девочку, которая молча идет рядом с ней.
Воздух оставался неподвижным. Длинные тени деревьев падали на дорожку, но, когда Салли с воспитанницей дошли до поворота и взглянули вниз на реку, на воде еще виднелись серебристые отблески: река не отпускала свет дня, не желая уступать ночи.
Далеко в направлении моря виднелся силуэт высокого трехмачтового судна на фоне темнеющего неба.
– Как думаешь, куда он плывет? – спросила Салли.
– В Индию, – заявила девочка. Индия была темным сине-фиолетовым словом, и его, словно ночное небо, усеивали звезды.
– Индия! – воскликнула Салли, сжав руку девочки. – Точно, в Индию он и направляется. – Потом добавила задумчиво: – Туда плыл и капитан, когда пропал. Ты же знаешь. Твоя бедная дорогая мама смотрела вдаль и ждала много дней, надеясь, что он вернется домой. Случаются дни, когда мне кажется, что она все еще ждет… А потом новое горе… – Она помолчала пару мгновений, потом снова сжала руку девочки и сказала более радостным тоном: – Она так добра к тебе, твоя мама. Она ведь добра, моя милая?
– Добра, – ответила девочка.
– Ты свет ее жизни, ты ведь знаешь, – добавила Салли.
Девочка смотрела на сияние реки, серебристо-серое и слегка зыбкое от ветра. Оно переливалось, словно серый шелк на огромной кровати в маминой спальне.
Дальше, в самом конце дорожки, виднелась маленькая запертая калитка в старой стене. Дверца вела в заброшенное дикое место, похожее на лес: там росло много кедров и высились большие камни. В вечернем свете белизна камней выделялась среди деревьев, темные ветви которых клонились книзу, почти касаясь земли. На открытых участках росли осока и иван-чай. Иван-чай был такой высокий, что щекотал щеки девочки, когда они молча шагали между камней через сад. Стайка птиц, устроившаяся здесь на ночлег, прочирикала что-то с одной из веток дерева и замолкла.
Салли твердой рукой подвела девочку к двум валунам, стоявшим почти вплотную к покрытой мхом стене. Серый камень был огромный, выше девочки, и на нем были вырезаны какие-то слова и силуэт парусника. Трехмачтового – и на двух мачтах расправлены паруса. Вокруг кораблика бушевали каменные волны.
Второй камень был белый и совсем маленький – такой маленький, что девочке пришлось присесть на корточки, чтобы дотронуться до него. На ощупь он напоминал нефрит, из которого была сделана пуговица, приплывшая из Кантона. На камне имелась гравировка: шесть слов и маленький цветок рядом с ними. Перед камнем стояла крошечная ваза из алебастра, спрятанная в траве. Салли поставила в нее цветы, а потом прикрыла глаза, сложила руки на груди и беззвучно зашевелила губами.
Девочка потянулась пальцами к гладкому белому камню и пощупала лепестки вырезанного на нем цветка. Капля воды упала с тряпки, в которую Салли заворачивала цветы, прямо на камень, побежала по нему вниз и застряла крупной бусиной на одном из лепестков каменного цветка. Девочка потрогала эту прохладную бусину пальцем, а потом аккуратно смахнула.