И вот наступает день, которого она так страшилась. Ада снимает передник и приглаживает волосы, на мгновение застывая перед пятнистым зеленоватым зеркалом, все еще висящим на стене спальни. Чужое, искаженное лицо смотрит на нее из глубины. Зеркало, как и многие другие пожитки, придется оставить здесь.
Юный Уилл первым ушел из дома рано утром, проглотив одним махом огромный ломоть хлеба и запив его кружкой эля. Когда она спрашивает сына, куда он идет, тот всегда отвечает: «На работу». Но редко приносит домой деньги. Ада знает, что должна отвести парня в сторонку и серьезно побеседовать с ним, но не знает, что ему сказать. Смерть мужа возвела стену молчания между ней и старшим сыном.
Девятилетний Ричард изо всех сил помогает Аде и Энни таскать ящики с одеждой и посудой вниз по лестнице и по скользкой мостовой в их убогий новый домишко на Блоссом-стрит, но мальчику все время приходится останавливаться, чтобы откашляться и перевести дыхание. Кажется, коробкам и мешкам не будет конца. Ада и представить себе не могла, что у них так много вещей, пока не пришлось их перевозить: чугунок и деревянные ложки, подсвечники и ночные горшки, а еще пол-ящика угля и ведерко с содой, слишком ценные, чтобы бросить их на старом месте. А сколько воспоминаний… В пылу переезда она чуть не позабыла про странную белую пуговицу, найденную в траве в том месте, где лежало тело девочки. Лишь по чистой случайности заприметив ее на подоконнике, Ада осторожно переносит ее в новый дом и кладет на угол стола среди беспорядочно расставленных солонок, ваз, свечных огарков, кусков сургуча и катушек с нитками в маленькой темной спальне, которую ей придется теперь делить с четырьмя дочерями.
Наконец перевозка вещей почти завершена. Ричард сидит в дальней комнате и осторожно кашляет в платок. Каро и Амелия весело кувыркаются на зеленом лоскутном коврике перед кухонным очагом, а Салли носится вокруг в диком возбуждении и умудряется попасться под ноги каждому.
На секунду присев передохнуть, Ада замечает, что волосы Салли, белокурые при рождении, стали со временем стремительно темнеть. Блестящие локоны цвета конского каштана начинают выделяться на фоне соломенных голов других детей.
Приходит мистер Кэнсделл, стряпчий, с тремя попечителями: целая армия чужаков. Кэнсделл – грузный мужчина с карманными часами и рыхлой красной шишкой вместо носа. В одной руке у него книга в кожаном переплете, в другой чернильница, и вид его напоминает Аде судью, приговаривавшего заключенных к повешению, которого она однажды видела во время посещения Олд-Бейли: тогда она наблюдала, как Уильям дает показания по делу сумасшедшего бедняги Джона Стэффорда. У меня нет причин плохо относиться к стряпчему, думает Ада.
Мистер Кэнсделл протягивает мягкую белую ладонь и неуклюже пытается погладить Салли по голове, но та уворачивается, изображая наездника, скачущего на лошади вслед за гончими. Стряпчий поворачивается к Аде с вкрадчивой всезнающей улыбкой и спрашивает:
– Это тоже одна из ваших младшеньких? Какие чудесные темные локоны!
Ада пытается следить за тем, как члены совета топчутся по полупустому дому, пожевывая губы и постукивая по трещинам в штукатурке стен, а их ботинки оставляют грязные следы на полах, которые они с Энни тщательно намывали накануне. Но мысли ее блуждают далеко.
Куда ни взгляни, каждая мелочь вызывает воспоминания; из недр памяти то и дело возникают образы.
Когда передвигают тяжелый деревянный сундук из большой спальни, Ада находит за ним пожелтевший гребень из слоновой кости со сломанным зубчиком, застрявший в щели за стеновой панелью. И внезапно вспоминает давно умершую мать Уильяма Элизабет: та заламывала руки от горя, когда гребешок пропал, и перерыла дом сверху донизу в его поисках. Это случилось сразу после Рождества. Сколько же лет назад, пятнадцать или двадцать?
Оглядывая оголенную комнату, лишившуюся почти всей мебели, Ада вдруг вспоминает себя сразу после свадьбы: как впервые переступила порог этого здания, чувствуя себя неловко и неуверенно. Дом казался ей тогда слишком огромным, темным и холодным по сравнению с уютным беспорядком славного жилища ее отца в Фулхэме. Странно, что теперь те же комнаты стали для Ады домом, наполненным знакомыми запахами и множеством воспоминаний, как сладких и манящих, так и горьких.
Пока непрошеные посетители топчутся наверху, бормоча и записывая какие-то цифры в обтянутую кожей книжечку, Ада, не удержавшись, спускается по лестнице к площадке, где обнаружила тело Уильяма в ту безотрадную ночь. Она может в точности вспомнить место, где покоилась его голова, хотя пятна крови, оставшиеся на деревянных досках, давно оттерли. Муж еще дышал, когда она его обнаружила, но Ада в мгновение ока поняла, что долго муж не протянет. После врач сказал, что с ним случился апоплексический удар, но все вокруг считали, что виновата выпивка. Даже теперь, рассматривая место, где лежал Уильям, она не верит, что муж умер.
– Миссис Флинт! – раздается снизу прерывистый голос.
Это новый надзиратель, Бенджамин Бивис, свежевыбритый, с горящими глазами и совершенно запыхавшийся.
Он выглядит немного старше, чем Уилл в начале службы, думает Ада.
Надзиратель явно торопился: щеки у него раскраснелись то ли от усилий, то ли от смущения. В одной руке у него небольшой сверток, обернутый в серую бумагу и наспех перевязанный веревкой.
– Прошу прощения за вторжение, – бормочет Бивис, – мне ужасно жаль, но увы… – Рука со свертком описывает круги в воздухе, пока он подыскивает слова.
– Нет нужды извиняться, мистер Бивис, – прерывает Ада, почувствовав напряжение в его голосе, – теперь здесь ваш дом.
– Я принес вам вот это. Небольшой подарок. – Надзиратель протягивает ей серый сверток и удаляется наверх к попечителям.
Ада развязывает веревку. Внутри, аккуратно сложенная, лежит полоска льняной ткани с розово-голубым узором в мелкий цветочек, вышитым крестиком. Она даже не знает, для чего эта вещь нужна.
Нечто непонятное в обмен на дом, думает она. Но намерения у надзирателя добрые. Эти люди не злодеи: они из жалости дали ей работу дознавателя после внезапной смерти Уильяма. Но когда Ада попыталась защитить свои интересы и попросила разрешения остаться жить в здании окружной управы, жалость превратилась в раздражение. Все только обрадуются, когда она уедет. И еще больше обрадовались бы, откажись она от должности. Но этого они не дождутся – во всяком случае, пока она не выяснит имя мертвой девочки.
Внезапно Ада ощущает дикую усталость, с трудом подымается в свою пустую спальню и в отчаянии ищет, куда бы присесть, чтобы дать отдых ногам. Из мебели тут остался единственный стул с мягкой обивкой, который стоит возле окна. Опустившись на сиденье, Ада не может сдержать вздох. Ей вспоминается свекор: давным-давно он за два фунта купил пару этих стульев. В то время они казались невероятно экстравагантными. Сейчас мистер Кэнсделл настаивает, что их стоимость всего фунт четыре шиллинга за оба, но Ада слишком утомлена, чтобы спорить.
Слабый солнечный свет проникает сквозь открытые ставни и падает ей на лицо. На улице вопит ребенок – крик невыразимого горя, которое все мы испытываем порой, но только малышам разрешено выражать его так открыто. Затем принимается лаять собака, и мужской голос через дорогу сердито кричит: «Прекратите гвалт!» Впрочем, непонятно, имеет он в виду пса или ребенка.
Ада пристально смотрит на фасад дома напротив, где живет серебряных дел мастер, и вспоминает недавнюю лунную ночь, когда ей привиделась странная темная фигура, бежавшая вдоль домов. Сейчас, посреди бела дня, ничего не может почудиться. Грохочет на улице экипаж, пара ребятишек катят по мостовой серсо и вопят от страха и восторга, когда обруч выскальзывает у них из рук и несется в сторону канавы. Все кажется таким нормальным, спокойным в солнечном свете. Но мысленно Ада все еще слышит дикие звуки той ночи, раздававшиеся возле двери: стук и царапанье ногтей, а еще тихие всхлипы…
И вдруг они раздаются снова. У нее перехватывает дыхание. Царапающий звук, а потом вздох, где-то совсем рядом.
Сердце пускается вскачь, но Ада тут же осознает свою ошибку. На этот раз шум идет не от невидимого существа на улице, а со стороны коридора, из-за двери спальни. Створка чуть приоткрыта, так что ей удается разглядеть лишь тень стоящего в коридоре мужчины. Даже не одного, а двоих: склонив головы друг к другу, они о чем-то шепчутся.
– Я про Джону Холла, – тихо говорит надзиратель Бивис. – Ему придется уйти.
Один из попечителей что-то неясно бормочет в ответ.
Ада понимает, что разговор не предназначен для ее ушей, но слишком устала, чтобы шевелиться.
– А всё выпивка, – продолжает Бивис. – Как и у бедняги Флинта в последние его дни. Случится еще одна трагедия, если не действовать быстро.
– Я считал Холла трезвенником, – бубнит второй голос. – Он регулярно посещает церковь по воскресеньям, и я никогда не видел, чтоб он пил больше пинты эля за раз. Вы уверены?
– Я видел, как он спит на посту в пять утра, – поясняет Бивис. – Еле добудился. И это уже второй раз. В четверг было то же самое, а сегодня еще хуже. Совсем умом тронулся… Болтал о призраках.
– Призраках? – резко вскрикивает второй.
– Призраках, которые ночью бродят по улице, так он говорил. Вернее, бессвязно лепетал. – Бивис понижает голос до шепота, но почему-то его слова становятся лишь отчетливее. – И еще упоминал того погибшего ребенка. Мол, видел призрак мертвой девочки на улице. Клялся, положив руку на сердце. «Я видел ее лицо в свете лампы. Это тот же ребенок» – вот как он сказал. Не сомневаюсь, что Холл и сам в это верит, но тут либо выпивка, либо психическое расстройство. В любом случае ему придется уйти.
Джемми Харботтл, владелец «Зеленого дракона», с яростной энергией швыряет грязные кружки из-под пива в бочку с водой. Мутные волны перехлестывают через край бочки и оставляют лужи на плиточном полу. В воздухе висит застарелая вонь спиртного, дыма трубок и мочи.
Огонь в большом открытом камине едва теплится, в зале становится все прохладнее. Джемми стоило бы поворошить тлеющие угли и подбавить дров, но ему и дела нет. Он злится из-за пустого трактира, ведь в это время уже должно быть полно посетителей. Злится на свою жену Бетси, строившую глазки постояльцу с порочным лицом. А в особенности злится на молодую женщину, которая сидит в углу трактира уже целый час и молча смотрит на бутылку джина перед собой. Харботтл понятия не имеет, кто она, но втайне винит ее за то, что в четыре часа дня трактир все еще пустует. Она его сглазила, это точно.
Единственное живое существо в трактире помимо нее – старая облезлая дворняга, громко храпящая среди корзин и пустых бочек под старой дубовой скамейкой. Закопченные стены заставлены полками, на которых теснятся разнообразные бутылки, фляги и кувшины с выпивкой, в клетке болтается полинявшее чучело попугая, морская ракушка, привезенная одним моряком с Азорских островов, и череп павиана – его провалившиеся глазницы таращатся на пустой зал. Замызганный кусок ткани, свисающий с потемневших стропил, когда-то был украшен изображением святого Георгия, который пронзал извивающееся тело зеленого дракона, но теперь холст так обтрепался и выцвел, что на нем с трудом можно разглядеть очертания чешуйчатого хвоста и конского копыта.
Женщина, сидящая в углу, худая и изможденная. Сухие блеклые волосы паклей спадают ей на глаза. Тощие руки сжимают бутылку с джином, и время от времени посетительница делает большой глоток. Но в основном просто сидит и смотрит в одну точку. Джемми замечает, что ее можно было бы назвать красивой, не будь лицо таким костлявым и заплаканным. Слишком костлявым, чтобы понравиться Харботтлу. Она сидит абсолютно неподвижно и беззвучно, а слезы не переставая текут у нее по лицу, оставляя постепенно разрастающиеся мокрые пятна на потертой зеленой шали, наброшенной на плечи.
Настроение у Джемми не улучшается, когда распахивается входная дверь и появляется еще одна женщина: маленькая, пухлая, средних лет и в голубом чепце, из-под которого выбиваются кудряшки. Она настолько не к месту в «Зеленом драконе», что гнев трактирщика закипает с новой силой.
– Что вам угодно? – угрюмо спрашивает он, уставившись на веснушчатое лицо женщины и ее слегка полинявшие платье и накидку. Не то чтобы бедная, думает он, но и не богата. Джемми гордится своим умением с ходу определять такие вещи.
– Дайте мне глоток чистой воды, а я заплачу вам пенни, – говорит женщина, выдержав его пристальный взгляд. Глаза у нее серые и удивительно проницательные.
– Воды? – возмущенно вскрикивает Джемми. – У вас разве нет воды дома? Для чего вы здесь, если вам не нужна выпивка? Ищете пропавшего мужа?
– Нет, ищу пропавшую мать. Я дознаватель из округа Нортон-Фолгейт. К нам в здание управы принесли мертвого ребенка. Я пытаюсь выяснить, кем была погибшая и откуда пришла.
«Зеленый дракон» – пятый трактир, куда Ада заходит сегодня. Ноги ноют от долгой ходьбы, и ее с каждым разом все сильнее тошнит от кислых запахов заведений и устало-враждебных взглядов хозяев. Но чем дальше она продвигается в своих поисках, тем непреодолимее стремление продолжать. Теперь она просто не может сдаться. Где-то в городе есть человек, который знает имя мертвой девочки. И она найдет этого человека. Девочка меня преследует, думает она. Призрак она или не призрак, но точно меня преследует.
– Если вы из Нортинг-Фальгейт, – ворчит Джемми, коверкая название района, – тогда что делаете в этих краях? Скорее всего, ребенок из вашей части города.
– Девочка похожа на иностранку. Возможно, приплыла сюда на корабле или ее отец – испанец. Мне посоветовали поискать в Шедвелле.
Джемми Харботтл фыркает.
– Верная мысль с Шедвеллом. Там народ всех мастей: испанцы, малайцы, китайцы, полукровки на любой вкус. Если кто-то из них потерял ребенка, я ничуть не удивлюсь.
Он возвращается к своим кружкам, с подчеркнутой злостью швыряя их в бочку с водой. Все еще стоя к Аде спиной, трактирщик снова что-то бормочет, но слов не разобрать. Она просит повторить. Он с явной неохотой оборачивается и цедит сквозь зубы:
– Разве что это как-то связано с той сумасшедшей.
– Какой сумасшедшей?
– То ли сумасшедшей, то ли пьяной, – добавляет трактирщик. – А может, и то и другое. – Он переходит на жуткий фальцет, передразнивая женский голос: – Они снова украли моего ребенка, они снова украли моего ребенка! Отведите меня на корабль! – И тут же возвращается к привычной манере говорить: – Но она не упоминала Нортинг-Фальгейт. Просто кричала: «Отведите меня на корабль!» И, насколько могу судить, та женщина не иностранка.
– Она не сумасшедшая, – произносит вдруг женщина в углу, четко и ясно, повернув к ним заплаканное лицо.
Ада пристально разглядывает ее. Незнакомке, вероятно, не сильно больше двадцати, но выглядит она старше. Под глазами залегли темные круги, а ногти на руках обгрызены до самого мяса.
Ада подходит ближе и подвигает стул к ее столику.
– Расскажите мне, – тихо просит она. – Вы знаете женщину, кричавшую, что ее ребенка украли? Где мне ее найти?
Трактирщик снова фыркает и выпаливает, прежде чем посетительница успевает открыть рот:
– В рундуке Дэви Джонса[4], вот где вы ее найдете. Прыгнула в реку и утопилась вчера вечером, вот так. Дежурные полицейские до сих пор ищут тело.
– Бедняжка, – бормочет молодая женщина. – Упокой ее Господь. Она не была сумасшедшей, разве что слегка неуравновешенной. Много лет назад она, по ее словам, потеряла ребенка, а теперь пропал второй. Уж не знаю почему, но она была уверена, что ребенка, маленькую девочку, украла жена моряка. Мать обезумела от горя, но не спятила. Думаю, она хотела доплыть до одного из кораблей. Говорят, пошла на дно как камень.
– Вы не видели, как это случилось? – спрашивает Ада.
– Нет, меня там не было. Я слышала от девушек, вместе с которыми живу. Две из них стояли на набережной, когда все случилось. Но до этого мы с утопленницей разговаривали прямо здесь. – Она показывает рукой на скамейку с другой стороны зала, под которой все еще дрыхнет пес, дергаясь во сне. – Вот там она сидела два дня назад. Слегка выпила, но не была пьяна, и сумасшедшей не была тоже. Рассказывала, как любит дочку. И уже много дней ее разыскивает. Малышка Рози – так она называла ее. Мне было жаль, что я ничем не могу помочь. Я ей так и сказала. А она ответила: «Ничего, милая. Хорошо просто выговориться человеку с таким добрым лицом». – Молодая женщина горько усмехается. – Забавно. Немногие считают, что у меня доброе лицо.
Рози. Ада тихо повторяет имя, вспоминая восковое лицо девочки в караульной. Рози.
– А ее мать не назвалась сама? Были у нее другие дети, муж?
– Этого не знаю, она не говорила ни о муже, ни о детях. Сказала только, что много лет назад потеряла еще одного ребенка. Но имя свое назвала. Кэтрин, – молодая женщина запинается, – Кэтрин как-то там… забыла. Кэтрин. А потом что-то на «К».
Ада протягивает руку и берет холодную ладонь женщины в свою. Рука свидетельницы неподатлива и неподвижна, но женщина ее не отдергивает.
– Спасибо, моя милая, – говорит Ада. – Спасибо, вы очень помогли. Вы поэтому плакали? Из-за того, что Кэтрин утонула?
– Нет, – отвечает молодая женщина так резко, что Ада понимает: выпытывать не стоит.
Вопросы множатся, думает она, а ответов нет. Кое-что она успела узнать за двадцать лет жизни с Уильямом: большинство загадок остаются неразгаданными. Находишь один ответ, а он оборачивается лишь началом следующей головоломки. И главную тайну труднее всего раскрыть.
Рози. Возможно, так и звали девочку. Или трагическая история этой матери – простое совпадение. Ребенок, умерший в том заброшенном дворе возле старой конюшни, мог быть потерянной Рози, а мог и не быть. А теперь мать мертва, и, похоже, никто о ней больше ничего не знает. Дверца захлопнулась так же быстро, как приоткрылась.
Ада оставляет пенни на стойке трактирщика, хоть ей это и не по карману, да и стакан воды принести он так и не потрудился.
Она уже идет к дверям трактира, когда молодая женщина в углу внезапно вскидывает голову и произносит:
– Кример!
– Что? – растерянно переспрашивает Ада.
– Кример, – повторяет молодая женщина. – Так ее звали. Мать. Кэтрин Кример. Или, возможно, Крамер. Но вроде бы все же Кэтрин Кример.
Река вот-вот выйдет из берегов, ее мутные темные воды, пенясь, выплескиваются на булыжную пристань, когда Ада возвращается домой в быстро сгущающихся сумерках. Поднимается ветер и силится сорвать плащ с ее плеч. Фигуры встречных прохожих движутся торопливо, сутулясь от резких порывов, и спешат вернуться в тепло своих домов или гостеприимных трактиров. Огни светильников на пришвартованных на глубине судов мигают в темноте, отбрасывая на покрытую рябью поверхность воды танцующие отражения, похожие на языки пламени.
В дальнем конце пристани возле большого темного предмета, лежащего на земле, собралась горстка людей. У одного в руках фонарь, который он держит высоко над головой, пока остальные разглядывают бесформенную кучу у своих ног и тихо переговариваются друг с другом. До Ады долетают лишь обрывки слов, приносимые ветром. Двое держат в руках абордажные крюки, и, приблизившись, Ада замечает небольшую лодку, пришвартованную к причалу.
Не остается сомнений, что за предмет лежит на земле. Светлый кружок от фонаря падает на темную мокрую ткань, из-под которой выбивается прядь черных волос и бледная рука со скрюченными пальцами, покрытая полосами речного ила. Тело утонувшей женщины нашли.
Ада колеблется, не зная, стоит ли подойти, чтобы расспросить людей, столпившихся вокруг, и взглянуть на лицо трупа. Возможно, она уловит сходство с мертвой девочкой. Но от вида этой бледной безжизненной руки Аду бросает в дрожь. И в конце концов она поворачивается и идет в сторону дома, повторяя про себя давно забытую фразу, непрошено возникшую в памяти, как только ей назвали имя утопленницы.
«Бедняжка Кэтрин Кример».
Словно обрывок мелодии, которую давно слышал и позабыл, а потом услышал еще раз, и теперь она непрестанно крутится в мозгу, как надоедливая муха.
Она слышит, как ее муж называет это имя. Видит Уильяма мысленным взором: он сидит у камина с трубкой в руке и с кем-то разговаривает. Когда же это было? Шесть или семь лет назад. Может, и больше. Больше Ада ничего не помнит. С кем Уильям разговаривал? Что еще сказал? Вспоминаются только две фразы, произнесенные жалостливым и слегка самодовольным тоном, каким часто обсуждают чужие невзгоды.
– Бедняжка Кэтрин Кример, – говорит Уильям, и она слышит, как его голос взмывает вверх и снова падает. – Бедняжка Кэтрин Кример, прямо в точности как бедняжка миссис Дэллоу. Кто мог подумать, что такое случится снова?