Начинается дождь, медленно и нерешительно, когда я выхожу из автобуса в Ливерпуле и шагаю по закоулкам к рынку Спиталфилдс. Кирпичные дома, теснящиеся бок о бок вдоль узких улочек, мало изменились за прошедшие столетия, но позади них высятся громадины из стекла и стали: объекты из какого-то другого, нечеловеческого мира, подчеркивающие серость лондонского неба.
«Рынок Спиталфилдс: откройте для себя подлинный Лондон» – гласит надпись на вывеске перед входом на крытую торговую территорию. Сверху на паутине из металлических перекладин закреплены фонари, а внутри по широкой прогулочной дорожке катаются на роликах дети, выделывая всякие трюки. В гуле перекликающихся голосов слышны обрывки французской, китайской, итальянской и английской речи, звучит множество разных акцентов. Продавщица-африканка – возможно, из Эфиопии? – печально улыбается из-под цветастого зонта, протягивая посетителям блинчики. Пожилой мужчина зачарованно рассматривает портновские манекены, головы которых украшены цилиндрами. Выйдя с рынка и обнаружив, что дождь припустил сильнее, я прячусь под крышей новомодного японского ресторана, предлагающего в меню «детокс-напитки». Я прибыла с другого конца света весьма извилистым путем и чувствую, что нуждаюсь в детоксе.
На Фолгейт-стрит, которая когда-то называлась Уайт-Лайон-стрит, множество окон увешаны плакатами с надписями «Спасем Нортон-Фолгейт». Часть домов восемнадцатого века, раньше тянувшихся стройными рядами по обе стороны улицы, все еще на своем месте, но здание окружной управы Нортон-Фолгейт уже давно снесли и заменили постройкой двадцатого века, на редкость уродливой, и сейчас, по всей видимости, ее тоже хотят снести. На этом самом месте моя прапрапрабабушка Ада Флинт, назначенная дознавателем округа Нортон-Фолгейт после внезапной смерти ее супруга Уильяма, жила и растила своих детей.
Интересно, простила бы она меня? Я откопала останки ее прошлого и превратила в историю, в которой она с трудом узнала бы события собственной жизни. Возмутилась бы она, прочтя мои выдумки, или, напротив, была бы хоть чуточку польщена, что я снова вернула в свет настоящего ее давно забытое существование, пусть и дополненное фантазиями? Конечно, я не спасла Аду от пучины забвения, ведь мои слова тоже рискуют утонуть там. Я лишь на мгновение вновь воскресила воспоминание о ней, которое потом тоже исчезнет в необъятном океане небытия.
Когда-то я прочитала статью одного специалиста по самосознанию личности. Там говорилось: единственное, чего мы не можем выдумать, – это наши дедушки и бабушки. Но это неправда. Мы придумываем себе родителей, бабушек и дедушек, и тех, кто был до них, воображая и заново воссоздавая их жизни и эмоции по своему подобию.
Слева начинается Блоссом-стрит, куда Ада Флинт перевезла свою семью, когда, после продолжительного сражения с попечителями округа, ее выселили из квартиры над окружной управой. Здесь тротуары вымощены булыжником, и даже сегодня возникает ощущение застарелой сырости, и так легко представить тесные домишки, когда-то плотными рядами стоявшие по обе стороны улицы.
Недостижимая реальность прошлых жизней терзает и беспокоит меня. Ада, вероятно, сотни раз ходила по этой улице. Здесь играли ее дети. Что стало с целой вселенной их дней и ночей, их надеждами и страхами? Несмотря на все научно-технические чудеса нашего времени, мы ни на шаг не приблизились к ответу на этот вопрос.
Вернувшись на Фолгейт-стрит, я присоединяюсь к группе туристов, в полнейшей тишине бродящих по зданию под номером восемнадцать: это дом Георгианской эпохи, прекрасно сохранившийся и переделанный покойным американским романистом и коллекционером Деннисом Северсом. Мы начинаем осмотр с кухни в цокольном этаже, спустившись по темным деревянным ступенькам. Воздух там спертый, пропитанный запахом древесного дыма от железной плиты; вдоль стен в корзинах лежат овощи, а на столе рядом с чайным сервизом возвышается желтоватая сахарная голова. Оттуда мы поднимаемся выше под звон церковных колоколов и цокот лошадиных копыт по мостовой, раздающиеся с улицы. Видим одежду, развешанную сушиться, и бумаги, разложенные на столе в гостиной и ждущие, чтобы их подписали. Конечно, все вокруг, как и значительная часть моей истории, – проявление творческой фантазии. Мы перемещаемся из века в век, просто поднимаясь по лестнице. И меня захватывает созданная Деннисом Северсом иллюзия, которая словно переплетается с моей книгой. Ведь могла Ада Флинт слышать те же звуки и вдыхать те же запахи? «Мой холст – ваше воображение», – писал Деннис Северс.
Всего в нескольких минутах ходьбы отсюда, на Сан-стрит, новый Лондон уже поглотил старый. Флуоресцентные огни сияют здесь на просторах огромных современных офисов открытой планировки. Красные пластиковые парковочные столбики отгораживают территорию возле «Старбакса», отведенную под строительство очередного торгового центра или офисного здания. На эту самую улицу вернулась 14 октября 1814 года женщина по имени Сара Стоун, неся на руках младенца, которого, по ее заверениям, родила чуть ранее на Розмари-лейн. Шесть недель спустя полицейские из магистрата на Ламбет-стрит арестовали ее на пришвартованном в водах Темзы корабле за похищение ребенка. Они забрали младенца из рук Сары и отдали Кэтрин Кример.
То дело стало настоящей сенсацией в Лондоне. Чуть ранее похожее преступление вызвало целую волну возмущения, что привело к принятию первого закона, назначавшего наказание за воровство детей. Одну из дочерей-близнецов Кэтрин Кример и вправду похитили 14 октября 1814 года, и мать действительно была уверена, что младенец на руках Сары Стоун – ее дочь. В январе 1815 года Сару Стоун признали виновной в похищении на суде в Олд-Бейли и приговорили к семи годам ссылки. К тому моменту младенец, оказавшийся в гуще событий, уже умер. Сара Стоун стала одной из первых заключенных, отправленных в только что построенное исправительное учреждение Миллбанк. Данные о том, что случилось с ней впоследствии, не сохранились.
Пересекались ли в реальной жизни пути Ады Флинт и Сары Стоун? Вероятно, нет. Хотя все возможно. Ада Флинт, несомненно, слышала о громком похищении, случившемся, предположительно, совсем недалеко от места, где она жила. Спустя столько лет нельзя с уверенностью утверждать, была Сара Стоун виновна или нет. Но, изучив многочисленные записи о том судебном заседании, трудно не поражаться тому, что ее осудили лишь на основании противоречивых сплетен, двусмысленных намеков и недосказанностей, представленных на процессе.
Сторона обвинения финансировалась через общественную подписку, об этом есть письменные свидетельства. Однако Саре Стоун не предоставили юридической помощи для защиты. Сама она не могла позволить себе адвоката, но ей, наверное, и в голову не пришло, что он понадобится. Мужчина, с которым сожительствовала обвиняемая, и ее мать, проживавшая с ней под одной крышей, были убеждены, что Сара носила ребенка и сама его родила. Никто не опроверг свидетельство двенадцатилетней Марты Кэдвелл, заявившей, что она помогала Саре сцеживать грудное молоко. Никто не поставил под сомнение историю женщины по имени Элизабет Фишер, которая, когда ее в первый раз опрашивали полицейские, назвалась фамилией Браун. Одна наблюдательная соседка заявила на суде, что Сара, кажется, была беременна «месяцев десять», что вызвало взрыв хохота у толпы зевак, наводнивших зал заседаний. И та же самая свидетельница заявила, что ни разу не разговаривала с Сарой лично и что Сара жила на Сан-стрит к моменту происшествия всего месяца три, если не меньше. Никто не обратил внимания на все эти противоречия.
Разумеется, сегодня ни один суд не осудил бы человека на основании таких слабых и бессистемных улик. Разумеется. Хотя можем ли мы быть в этом уверены?
А что, если подозреваемая была невиновна и младенец, умерший на руках Кэтрин Кример, был на самом деле дочерью Сары Стоун? И что тогда случилось с похищенной дочерью Кэтрин – если она не умерла? Может, и ее потомки сейчас гуляют по улицам Лондона?..
На следующий день я возвращаюсь к вокзалу на Ливерпуль-стрит и ловлю такси до библиотеки городской истории «Тауэр-Хамлетс», разместившейся в чудесном здании Викторианской эпохи на территории Лондонского университета Королевы Марии. Дорога до библиотеки пролегает по самому сердцу Уайтчепела, мимо букмекерских контор и ателье по пошиву одежды, мимо плакатов с надписями: «Удвойте свои пожертвования в Рамадан». Погода проясняется, и в библиотеку сквозь арочные окна просачиваются яркие солнечные лучи, озаряющие украшенный причудливой лепниной потолок.
Библиотекарь приносит мне чистые белые перчатки и два огромных тома в кожаных переплетах, один из которых застегнут на латунную защелку, – протоколы заседания Совета попечителей Нортон-Фолгейт. Внутри скрываются изумительные по своим подробностям детали повседневной работы совета, записанные аккуратным почерком. Здесь и приказ от 1783 года о назначении Ричарда Флинта, отца Уильяма, надзирателем округа. Ему полагалось передать казенное пальто и шапку, ранее принадлежавшие его скончавшемуся предшественнику. Здесь и разрешение на проживание Ричарда Флинта и его семьи на верхнем этаже окружной управы без арендной платы. Ричард каким-то образом обеспечил передачу должности своему сыну Уильяму (хотя должность не наследовалась). Уильям Флинт получал жалованье, совершал обходы округа, а также должен был обращать особое внимание на «всяких непристойных лиц, собирающихся на Хай-стрит в субботний день, оскорбляя жителей и позоря округ». На других страницах упоминаются выплаты мистеру Раффи, фонарщику, и миссис Йенделл, дворничихе, а также подробности установки в округе новых газовых фонарей.
Потом Уильям Флинт неожиданно скончался в возрасте 45 лет, подробности не указаны. Новым надзирателем стал Бенджамин Бивис, избранный в спешке, а вдову Уильяма Аду назначили дознавателем Нортон-Фолгейт. Через несколько страниц попадается опись мебели Ады, составленная после того, как голосованием попечителей округа (всего с одним голосом против) ее с детьми выселили из квартиры над окружной управой, которую передали новому надзирателю.
После этого Ада Флинт исчезает со сцены, за исключением одной небольшой записи от 26 июня 1826 года. Комитет, учрежденный по приказу попечителей округа Нортон-Фолгейт, проводил тогда следствие на предмет обоснованности «слухов, распространяемых насчет дочери миссис Флинт». Через несколько недель, по завершении расследования, жалованье Ады как дознавателя округа урезали вдвое, хотя с работы не уволили.
Что это были за слухи? Я снова и снова перелистывала страницы протоколов, в поисках ответа просматривая сделанные коричневыми чернилами витиеватые записи. Но страницы молчали. Эту историю не отразили в записях. Может, она содержится в какой-то другой книге. А может, навсегда канула в прошлое.