МАГАЗИН БЫЛ пуст, не считая молодого Ника Пападжорджа, дремлющего за длинным прилавком. Через пластиковое окно пробивался голубоватый солнечный свет. Большая часть прилавка была в тени, но беспризорные пальчики света то тут, то там трогали подносы с драгоценными камнями, превращая их в крошечные сияющие галактики.

Двое ниори, идя под ручку, остановились перед витриной, затем продолжили путь. Как и большая часть фауны этой планеты, они были ночными созданиями и избегали яркого света бело-голубого солнца Пэлу. Для них был «поздний вечер», когда в Кварталах только начинался рабочий день. Улицы были полны туристов ниори и просто любопытных, которые глазели на выставленные в витринах раковины из Америки, Восточную глиняную посуду; ткани ручной работы, резные сувениры в подарочных коробках. В Кварталах встречались и представители других рас: паукообразные олэйди, приземистые юттисы и даже парочка громадных четвероногих вегов. Они далеко превосходили численностью немногочисленных людей на улицах. Даже в Кварталах чувствовалось, что это планета Ниори, и люди предпочитали оставаться в своих магазинах или в комнатах с затемненными окнами.

С криками пробежали два юнца. Каддик лишь уловил, как они промелькнули, но узнал их по голосам: Рэд Коркиак и Стен Элефтерис.

Детей теперь было мало, и росли они дикими. Кадик кратко подумал, на что должен походить ребенок, родившийся в этом микромирке и не знавший ничего другого. Он тут же забыл эту мысль. Это был один из многих других предметов, на которых он постоянно тренировал мозги, чтобы не закисали.

Быстрым шагом вошел Сеу и тут же направился в заднюю часть магазина. Его обычно спокойное лицо выглядело взволнованным, на широком лбу блестели бусинки пота, хотя утро выдалось прохладное.

— Садитесь, — сказал Кадик. — Вы видели Арана Сидха?

Сеу сделал отрицательный жест.

— Ничего. Это неприятно, но ничего. Все как обычно: он рассказывает мне, что произойдет, а я должен справиться с этим сам. Он все знает, но, по их законам, ничего не может сделать.

— Когда-нибудь это плохо кончится, — сказал Кадик.

— Да. Когда-нибудь. Ласло, вы должны что-нибудь сделать с Харквеем. Иначе его убьют нынче вечером, и вонь поднимется отсюда до Сириуса. Я должен был разрешить ему использовать Ратушу — а то он готов проводить собрание где-нибудь на улицах при свете факелов. Попытайтесь еще раз, пожалуйста. Ваш этнический фон ближе к нему, чем мой. Мне кажется, он уважает вас. Возможно, даже читал ваши книги. Если кто и может убедить его, так только вы.

— Что он сказал, когда вы разговаривали с ним в последний раз?

— Упрямый буйвол, — вздохнул Сеу. — Его мозг весь из мыла и гранита. Он сказал, что это вопрос принципа. И тогда я понял, что ничего не могу поделать. Когда англо-сакс говорит о принципах, можно разворачиваться и идти домой. Он не станет вооружаться и не отложит собрание. Мне кажется, он хочет стать мучеником.

Кадик вздрогнул.

— Может, и хочет; Вы виделись с Рэком?

— Нет. Флинн притворяется, что не знает, где он.

— Это весьма странно. И как вы думаете, какие у него причины врать?

— В основном, он боится Рэка, — сказал Сеу. — Он сотрудничает с ним — они используют друг друга, — но вы же знаете, что это брак по расчету. Флинн знает, что Рэк сильнее его, хотя бы потому, что Флинн — всего лишь аморальный индивидуалист, а Рэк — фанатик. Мне кажется, он считает, что это дело может стать крахом Рэка, и очень хочет этого. — Сеу встал. — Мне нужно идти. Так вы поговорите с ним?

— Конечно, — сказал Кадик. — Боюсь, что это не поможет, но я поговорю с ним.

— Хорошо. И потом сообщите мне.

Сеу кивнул и вышел.

Ник Пападжордж встрепенулся и принялся полировать высокую, рифленую серебряную вазу.

— Ник, — попросил Кадик, — сходите узнайте, где сейчас мистер Харквей. Если он не занят, спросите, не сделает ли он нижайшее одолжение и зайдет ко мне. Если нет, то просто вернитесь и скажите, где он: я сам пойду к нему.

— Конечно, мистер Кадик, — сказал Ник и вышел.

Кадик уставился на поднос с неотсортированными драгоценными камнями на столе перед собой. Он помешал их указательным пальцем и отделил изумруд, два аквамарина, большую бирюзу и звездный сапфир. Это было все, что он имел в самом начале — драгоценности умершей жены, которые он пронес по всей Европе в те времена, когда ломоть хлеба стоил дороже, чем все драгоценные камни в мире. За сапфир он купил проезд на корабле чужаков, а остальные камни отложил про запас, сначала в центре беженцев на Альфале, затем здесь, на Пэлу. Теперь он стал преуспевающим импортером с чистым доходом, эквивалентным десяти тысячам фунтов в год.

Но богатство было прахом. Он обменял бы все это на единственный ломоть хлеба, который ел на Земле, еще не погрязшей в варварстве.

Это просто импульс, сказал он себе. Импульс и остатки любопытства. Это — единственные причины, по которым у меня еще варят мозги. У Берджесса свои фантазии, хотя они терпят крах время от времени. У Флинна душевных переживаний не больше, чем у шакала. Рэк, как сказал Сеу, просто фанатик. Но что поддерживает остальных из нас? Что?

В дверях снова потемнело, и вошел Харквей, сопровождаемый Ником. Ник махнул рукой в заднюю часть магазина, и Харквей, улыбаясь, пошел туда. Его нижнюю губу покрывала блестящая фиолетовая короста.

Кадик поздоровался с ним и предложил ему кресло.

— Как мило с вашей стороны, что вы пришли. Надеюсь, я не прервал вашу работу?

Харквей натянуто усмехнулся.

— Нет, я только закончил обедать, когда меня нашел ваш парень. До вечера мне больше нечего делать.

Кадик пристально поглядел на него.

— Я вижу, вы все-таки побывали в больнице.

— Да. Доктор Московии подштопал меня.

Почему, спросил себя Кадик, представитель ЛМН выглядит таким веселым? И ему тут же показалось, что он понял, почему.

— А как мисс Берджесс? — деликатно спросил он.

— Да, — смущенно ответил Харквей и немного помолчал. — Она… утонченная женщина, мистер Кадик.

Кадик стиснул широкие ладони, положив локти на подлокотники кресла.

— Простите меня, — сказал он, — за то, что вторгаюсь в личные темы. Действительно ли я прав, считая, что вы чувствуете больше, чем легкий интерес к мисс Берджесс? — Пожалуйста, — добавил он, помолчав. — У меня есть причины интересоваться этим.

Выражение лица Харквея не изменилось.

— Да, это так.

— И вы думаете, что она испытывает к вам такие же чувства? Харквей немного помолчал.

— Я думаю, да. Надеюсь на это. Ведь это так, мистер Кадик?

— Мистер Харквей, скажу вам напрямик. Мисс Барджесс уже потеряла одного возлюбленного, без всякой вины со своей стороны, и этот опыт не дал ей ничего хорошего. Она, как вы сказали, утончена. Она красива, но не является сильной личностью. Вы думаете, будет справедливо, если вы дадите ей снова такие же переживания, позволив убить себя нынче вечером?

Харквей откинулся на спинку кресла.

— О-о!.. — протянул он. — Так вот в чем дело. — Он усмехнулся. — Я думал, что ее отец разорвал их отношения из-за политических пристрастий ее молодого человека. И я собирался сказать вам, что мистер Берджесс нашел меня нынче утром и принес извинения за вчерашнее. Сказал, что он очень сожалеет, и так далее. Он очень приличный человек, знаете ли. — Он помолчал, потом серьезно продолжил. — Но теперь о другом. Я благодарен за ваше участие, но, боюсь, не могу с вами согласиться. — Он сделал нетерпеливый жест. — Я не пытаюсь играть в благородство, но мое дело кажется мне важнее, чем моя жизнь. Боюсь, это все. Мне очень жаль.

Еще один фанатик. подумал Кадик. Либеральный фанатик. Всех я их уже повидал. Вслух он сказал:

— Попытаюсь привести еще один аргумент. Сеу объяснил вам, насколько сомнительно наше положение здесь, на Пэлу?

— Он говорил об этом.

— Ниори приняли нашу маленькую колонию после серьезных колебаний. Любой акт насилия, происходящий здесь, ослабляет наше положение, потому что снабжает дополнительными аргументами ту группировку, которая хочет выселить нас с этой планеты. Это вы понимаете?

В глазах Харквея сверкнула боль.

— Мистер Кадик, то же самое происходит по всей Галактике, всюду, где существуют наши мельчайшие колонии. Моя организация пытается заняться решением этой проблемы в масштабе Галактики. Я не утверждаю, что мы непременно преуспеем, я предоставляю вам право сомневаться в том, что наша программа правильная. Но мы должны хотя бы попробовать. Между прочим, мы хотим избавиться от активистов по той же причине, о которой вы только что упомянули. И простите меня за повторение очевидного, но именно командующий Рэк будет ответственен за этот акт насилия, если он вообще произойдет, а никак не я.

— И вы думаете, что ваша смерть от его руки станет более сильным аргументом, нежели мирное собрание?

Харквей с сожалением покачал головой.

— Я не уверен, что во мне отыщется столько храбрости, мистер Кадик. Я просто надеюсь, что со мной ничего не произойдет. Но я знаю, что престиж Лиги в здешнем секторе падет, если я позволю Рэку запугать меня. — Он встал. — Вы будете на собрании?

— К сожалению, да, — Кадик тоже встал и протянул ему руку. — Всего наилучшего.

Он смотрел, как молодой человек уходит, чувствуя себя очень старым и очень усталым. Он заранее знал, что этим все кончится, и провел эту беседу лишь по просьбе Сеу. Теперь он оказался вовлеченным во все это, он позволил себе почувствовать укол любви и жалости к еще одной потерянной душе. Такие чувства были всегда разрушительными — они давали лишнюю нагрузку на его и без того хрупкое сердце.

Актовый зал в городском здании был полон, хотя Харквей не прилагал особых усилий, чтобы разрекламировать встречу. Он знал, подумал Кадик, что угрозы Рэка будет более чем достаточно.

Здесь не было ни женщин, ни детей. Зато был Флинн и многочисленный контингент его служащих — игроков, сутенеров, официантов и уличных драчунов — по большей части из Русских. Сюда не пришли почти все китайцы, так же, как и Берджесс. Многие из тех, кого знал Кадик, склонялись на сторону ЛМН, еще больше было нейтралов. Собравшиеся разделились почти поровну за и против Харквея. Если он уже так тронул их за живое, то мог, пожалуй, сбить Кварталы с пути. Это была бы, конечно. бессмысленная победа, но сам Харквей думал иначе.

По залу пронесся ропот и шум, когда вошел Рэк в сопровождении еще трех человек — Сильнейшего Удара, еще одного молодца по кличке Гаечный Ключ и молодого Тома Де Граса, который когда-то был помолвлен с Кэти Берджесс. На несколько секунд шум замер, когда они заняли места у стенки, затем снова возобновился. Харквей и Сеу все еще не появились.

Затем Кадик увидел, как все начали поворачиваться к входу, и, тоже повернувшись, увидел, как Сеу протискивает свое чрево между рядами и садится на свободное место.

Лицо толстяка было вежливо непроницаемым, но Кадик понял, что что-то произошло.

— Что случилось? — спросил он.

Губы Сеу дрогнули. Он с вежливым интересом оглядел толпу.

— Его похитили, — радостно сказал он, чуть шевеля губами. — Он связан и находится в безопасном месте. Собрание сегодня не состоится.

На Сеу смотрели со всех сторон. Затем кто-то, сидящий через несколько рядов, окликнул:

— Где Харквей, мэр?

— Не знаю, — вежливо солгал Сеу. — Мы договорились, что встретимся уже здесь. Он сказал, что у него есть еще одно дело. Вероятно, он уже идет сюда. — Под ропот зала он снова повернулся к Кадику. — Мне не хотелось делать это, — сказал он. — Рано или поздно это создаст проблемы, возможно, не меньшие, чем если бы Харквея убили. Но я должен был выбрать из двух зол. Как вы думаете, Ласло, я правильно поступил?

— Да. Но мне… жаль, что вы не сказали этого раньше.

Сеу улыбнулся, его тяжелое лицо на секунду сделалось открытым и доверительным.

— Если бы я сказал, то вы не были бы таким убедительным, когда уговаривали Харквея.

Кадик улыбнулся про себя. Потом устроился на стуле, смакуя облегчение, которое испытал, узнав, что Харквей сегодня не умрет. Последние дни почти неощутимо росла напряженность, и Кадик чувствовал редкое, мимолетное удовлетворение, когда что-то разрядило ее.

Он видел, как мэр посмотрел на часы. Толпа все больше волновалась. Еще несколько минут, и Сеу встанет и объявит, что собрание отменяется. Затем все разойдутся.

Сеу уже вставал, когда новая волна голосов прокатилась по залу. Кадик увидел, как люди поворачиваются и встают, пытаясь заглянуть через головы соседей. Сеу произнес одно острое слово, стиснув рукой подлокотник.

Кадик встал. Кто-то шел по залу, но он не видел, кто именно.

Вставшие уже начали садиться. И Кадик, наконец, увидел, как по проходу, глядя прямо перед собой, оскорбленно выдвинув нижнюю челюсть, с кровавой царапиной от скулы до подбородка. шел Джеймс Харквей.

Он поднялся на сцену, оперся обеими руками о низкую трибуну и обвел взглядом собравшихся. Послышался скрип стульев и покашливание, затем воцарилась полная тишина.

— Мои друзья… и враги, — начал Харквей.

По залу пробежали смешки.

— Некоторые мои враги не хотели, чтобы я провел это собрание, — продолжал Харквей. — Некоторые мои друзья чувствовали то же самое. Фактически, оказалось, что никто не хотел, чтобы это собрание состоялось. Но вы все равно собрались здесь. И я тоже здесь. — Он выпрямился. — Интересно, почему так получилось? Может быть, потому, что, независимо от наших различий, мы все в одной лодке… в спасательной шлюпке. Да, — с серьезным видом кивнул он, — именно в спасательной шлюпке — все мы оказались вместе, чтобы выжить или умереть, и мы не знаем, что делать, как направиться к ближайшей суше, которая даст нам прибежище. Какой избрать путь, чтобы совершить безопасную посадку? Чтобы обрести мир и честь для нас и наших детей? Обрести безопасность, обрести счастье? — Он раскинул в стороны руки. — Есть миллионы путей, которыми мы могли бы следовать. В галактике миллиарды планет! Но всюду, куда ни ткнись, мы обнаруживаем чуждую землю, чуждую культуру, чуждых существ. Всюду, кроме одного-единственного направления. Да, правда, что наш корабль — наша родная планета Земля, гибнет, тонет. Но она еще не потонула. Есть еще шанс, что мы можем вернуться и возродить Землю, сделать ее тем, чем она была — а затем продолжать развиваться! Продолжать, пока мы не сделаем Землю более сильной, более счастливой, более мирной, пока мы не сможем с гордостью занять свое место в Галактике и сравняться с любой обитающей в ней расой.

Он знал, что захватил лишь половину внимания собравшихся. Они смотрели на него, слушали то. что он говорит, но головы аудитории были немного повернуты туда, где сидел Рэк со своими людьми.

— Все мы знаем, — продолжал Харквей, — что цивилизация Земли рухнула, треснула, как яичная скорлупа. Разбилась, и мы можем никогда-не собрать ее заново. Но если мы ничего не станем делать, то это за нас не сделает никто. Представьте, что мы обратились к другим расам Галактики и сказали…

— Мы продадим вам души, если вы предоставите нам кусочек своей техники! — прервал его спокойный баритон.

Рэк встал — высокий, мускулистый, худощавый, с выступающими скулами и рыжими, тронутыми сединой, волосами, падающими на лоб из-под козырька фуражки. Короткая кожаная куртка была наброшена на плечи, как плащ. Сощуренные глаза были серыми и холодными, рот прямой, стиснутый в жесткую линию.

— Вы хотите, чтобы мы это сказали паразитам, не так ли, мистер Харквей?

Харквей чуть сгорбился, точно боксер, и четко произнес:

— Разумные расы Галактики не нечистая сила, мистер Рэк. и им не нужны наши души.

Рэк проигнорировал обращение «мистер».

— Но они потребуют от нас определенных гарантий взамен своей помощи, не так ли, мистер Харквей?

— Разумеется, — ответил Харквей. — Гарантий, которые одобрил бы любой разумный человек. Например, гарантии, что больше не повторится Инцидент Альтаира, когда горстка маньяков на двух кораблях уничтожила тысячи мирных граждан Галактики без малейшей провокации с их стороны. Возможно, вы помните это, мистер Рэк. Возможно, вы были там.

— Я там был, — небрежно сказал Рэк. — Было раздавлено примерно пятьсот тысяч паразитов. Мы бы сделали эту работу и лучше, но у нас кончились боеприпасы. Однажды мы истребим их всех, и будет вселенная, пригодная для жизни людей. А тем временем, — он оглядел аудиторию, — мы собираемся строить корабли. Мы уже строим их. Не с разрешения паразитов под присмотром тех же паразитов. Тайком. На планете, которую они никогда не отыщут, пока наши корабли не выплеснуться из нее, как икра из рыбы. И когда настанет тот день, мы раздавим их всех, вплоть до последнего щупальца и последнего когтя.

— Вы закончили? — спросил Харквей, дрожа от сдерживаемого гнева.

— Да, я закончил, — устало сказал Рэк. — И вы тоже. Вы предатель, Харквей, самый гнусный червяк, грязный предатель рода человеческого из всех, что когда-либо рождались. Спускайтесь со сцены. Идите сюда.

— Я приехал сюда, — сказал Харквей, обращаясь к залу, — чтобы попытаться убедить вас в своей правоте, попросить вас рассмотреть мои аргументы и решить все самим. Этот человек хочет уладить все силой и предубеждением. Кто же из нас больше заслужил право называться «человеком»? Если вы слышали, что он сказал, то можно ли потом винить ниори, если они решат закрыть даже это маленькое убежище, которое дали вам на своей планете? Вы хотите получить Вселенную, утонувшую в крови?

— Сильнейший Удар, — спокойно сказал Рэк.

Приземистый встал, улыбаясь, достал из кармана складной нож, раскрыл его и глянул на сцену.

И в мертвой тишине раздался еще один голос.

— Нет! — произнес он.

Это был, потрясенно понял Кадик, Том Де Грас. Юноша встал и переместился за спину Рэка — никто не успел шелохнуться, чтобы остановить его. Его квадратное, почти юношеское лицо застыло от напряжения, в руке был большой пистолет.

Кадик почувствовал, как что-то проснулось в нем, что просыпалось всегда в те моменты, когда один из его собратьев делал нечто неожиданное, а Кадик всегда жадно интересовался человеческими мотивами.

Де Грас стал сторонником Рэка по убеждению, отрезав все прошлые связи. И, что еще более важно, он поклонялся Рэку с преданностью, на которую способны лишь фанатики. И то, что случилось теперь, было все равно, что Петр вдруг бросил бы вызов Христу.

Все трое, казалось, очень долго стояли неподвижно. Сильнейший Удар, замерший перед Де Грасом, переместив тяжесть на одну ногу, немного вытянул вперед ладонь и придерживал нож большим пальцем. Он был напряжен, ожидая лишь слова от Рэка. Но Рэк стоял, словно забыл о времени, глядя на Де Граса через плечо Сильнейшего Удара. Четвертый, Гаечный Ключ, — сплошные хрящи и кости, и вообще, похожий на труп с серо-седыми волосами, — начал было вставать, но Рэк положил руку ему на плечо и силой заставил опуститься на место.

Кэти Берджесс, подумал Кадик.

Это был единственный ответ. Де Грас, разумеется, знал, что произошло между Харквеем и девушкой. В Кварталах невозможна никакая тайная частная жизнь. Столпившиеся в этом тесном гетто, все люди плавали в эмоциях друг друга. И Де Грас, очевидно, был готов бросить все, что имело для него значение, лишь бы не причинить боль Кэти Берджесс.

Это что-то же говорит о людях, подумал Кадик… Недостаточно, никогда недостаточно, потому что лишь мимолетными вспышками появляется благородство человека, который является лишь частью скотской толпы — однако, во тьме брезжит лучик света.

— О чем ты, Том? — наконец, заговорил Рэк.

Глаза юноши внезапно наполнились болью, но он твердо сказал:

— Я имею в виду, не трогайте его, капитан.

Вокруг них возникло медленное движение. Сидящие рядом люди медленно вставали и старались отойти подальше. Скрипели стулья. Кто-то резко и громко кашлял.

Рэк все еще глядел через плечо Сильнейшего Удара прямо в лицо Де Грасу.

— Хорошо, — медленно произнес он.

Рэк повернулся, все еще с застывшим выражением лица, и направился к выходу. Сильнейший Удар последовал за ним, бросив через плечо скептический взгляд на Де Граса. Гаечный Ключ замыкал процессию.

Де Грас расслабился медленно, словно с большим усилием. Он убрал пистолет, секунду поколебался и пошел за остальными. Широкие плечи его поникли.

Чей-то кашель грянул с новой силой, заглушая скрип стульев и стуком шагов, когда люди начали вставать со своих мест и направляться к выходу. Харквей и не пытался остановить их.

У Кадика, идущего к выходу вместе с остальными, было много о чем подумать. Он видел не только мотивы Де Граса, но и Рэка, проявившего чисто человеческое сочувствие. И этого Кадик никогда не ожидал увидеть.

— В таких случаях, — сказал Флинн, сощуривая серые змеиные глазки и улыбаясь, — я почти готов поверить в Бога.

Отец Эксаркос вежливо улыбнулся, но ничего не ответил. Они с Кадиком сидели в задней комнате Чона Юиня полчаса спустя после собрания. Сеу сначала был с ними, но вскоре уехал. Чуть позже двенадцати к ним присоединился Флинн.

— Я имею в виду именно нынешний случай. — посмеиваясь, продолжал Флинн. — Был Харквей, как ягненок для резни, и маленький Де Грас, вставший на пути мясника. И Рэк отступил. — Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь. — Рэк отступил. Ну, и как вы можете объяснить это, господа, кроме как руки Божией?

Приходилось терпеть этого человека, который обладал в Кварталах самой большой властью, даже больше власти Сеу, хотя временами это было нелегко.

Сегодня Флинн был особенно раздражающим, потому что Кадик был вынужден согласиться с ним. Оставалось загадкой: почему Рэк не завершил уже начатое?

Был понятен Де Грас, который действовал по велению чувств. Но объяснять тем же самым поступок Рэка было просто невозможно. У него, разумеется, тоже были чувства. Но все они направлялись в одно русло: судьба рода человеческого и лично Лоуренса Рэка. Де Грас был в том возрасте, когда сильные чувства подвижны и могут легко менять направление, когда человек сегодня мог планировать убийство, а завтра уйти в монастырь. Но Рэк всегда был стоек и целеустремлен, как корабельное орудие.

— Он должен размякнуть, — говорил тем временем Флинн. — Размякнуть — это старый-то Рэк! Что это, как не Рука Господня? А каково ваше мнение, отец Эксаркос?

— Мистер Флинн, — вежливо ответил священник, — с тех пор, как я приехал жить на эту планету; мои мнения о многих вещах изменились. Я больше не читаю, что Бог или человек столь же просты, как я когда-то думал. Раньше у нас было слишком мелкое мышление — наше понимание многих вещей ограничивалось Землей и теми кусочками небес, что мы могли видеть из окна. Наверное, прежде я попытался бы ответить на ваш вопрос в рамках «да» или «нет». Я бы сказал, что считаю, что командор Рэк внезапно был охвачен приступом человеческих чувств, или сказал бы, что думаю, будто командора Рэка коснулась Длань Господня. А может быть, я отказался бы отвечать, потому что даже тогда я не считал, что Господь вмешивается в мелкие грехи таких людей, как командор Рэк. Но сейчас я бы сказал, что не уверен, можно ли вообще ответить на ваш вопрос. Я думаю, мы понимаем еще слишком мало, чтобы быть в состоянии ответить на него. Может, через несколько сотен или тысячу лет… Вселенная гораздо больше, мистер Флинн, нежели мы считали. Мы говорили о вечности и бесконечности все равно, как о времени, достаточном для того, чтобы выпить чашечку кофе, или о расстоянии от нашего отеля до ближайшей автобусной остановки, потому что это были пробные камни нашей культуры, того, что Слешлер называет фаустовской культурой. И при всей нашей ужасающей слепоте и гордыне, мы считали, что понимаем эти слова. Теперь я постигаю, что ничего-то мы не знали и не были достойны обсуждать дела Вечности. Я всего лишь верю, что когда-нибудь мы все же станем достойными.

Флинн слегка усмехнулся.

— Ну. отец, это лучшее оправдание за отказ от ответа, которое я когда-либо слышал. — Он затянулся сигарой, прищурив глаза и скривив губы. — Кстати, это в наши дни таковы ортодоксальные настроения? А что думает по этому поводу Римский Папа?

— Патриарх. — пробормотал отец Эксаркос. — А точнее, Вселенский Патриарх, потому что есть еще три других.

— Правильно. Патриарх, я все время забываю. Что же он думает о вечности и бесконечности, отче? Согласен ли он с вами?

Отец Эксаркос распростер руки, его лицо сморщилось в улыбке.

— К сожалению, нет. Ни он, ни другие Патриархи, ни Папа Римский римской церкви. Жаль, но я думаю, что Землю покинула слишком маленькая часть человечества, даже если собрать всех вместе эмигрантов. Конечно, верно, что в некотором смысле мы, те, кто эмигрировал, взяли с собой культуру умирающей Земли, но в количественном отношении мы слишком маленькая, слишком незначительная частица, по сравнению с теми, кто остался. Так что. хотя здесь нам открылись новые способы понимания, мы похожи на бесплодных мутантов — мы несем в себе семена великих деяний, но они умрут вместе с нашими телами. И, увы, земная церковь больше не может надеяться служить целям просвещения. Она консервативна теперь более, чем когда-либо, потому что ее роль — сохранять и ждать.

— Другими словами, — сказал Флинн, — вы не считаете, что то, из-за чего умирает Земля, было дано нам за наши грехи. Вы думаете, это к лучшему, что столько людей смогли сделать то, что сделали мы. Верно?

— О, нет, — сказал отец Эксаркос. — Я полагаю, что. как вы сказали, Голод и Крах цивилизации были Божиим наказанием. Я слышал много теорий о причинах Краха, но среди них не было ни одной, которая не обращалась бы, в конце концов, к безумию Человека, к его жестокости и слепоте.

— Ну, — сказал Флинн, — простите, отец, но если вы полагаете, что это дано нам в наказание, то что вы делаете здесь? Там, — он дернул головой так, словно Земля висела за его правым плечом, — люди живут как животные. Чикаго, где я раньше жил, превратилось в каменные джунгли с голозадыми мусорщиками, бродящими по нем}'. Если вас не доконает грязь и болезни, то какой-нибудь бандит расколет вам голову. или вы столкнетесь с волками, а то и гризли И если не произойдет ничего этого, то вы можете прожить до староста в сорок лет, когда будете счастливы умереть.

Он перестал улыбаться. Флинн, подумал Кадик, описал свой собственный, личный ад.

— Так что, — продолжал Флинн, — если вы захотите назвать это карой, я не стану с вами спорить. Но если вы верите в это, то почему не остались там, на Земле, вместе с остальной частью населения?

А он действительно хочет знать, подумал Кадик. Он начал с попыток дразнить священника, но теперь стаи серьезен. Было странно видеть Флинна, испытывающего муки совести, но Кадик не очень-то был удивлен. Большинство моралистов, каких он знал, были гангстерами вроде Флинна, в то время, как хорошие люди, каких он опять-таки знал, вроде отца Эксаркоса, казалось, беспечно не испытывали никаких мук совести.

— Мистер Флинн, — серьезно сказал священник, — Я считаю, мы тоже наказаны. Возможно, даже больше, чем другие. Мексиканский поденщик, индийский феллах, крестьянин в Китае или Греции живет так же, как жил его отец. Вряд ли он может осознавать, что Землю постигла кара. Но я думаю, ни один житель Кварталов не может забыть об этом хотя бы на час.

Флинн пристально посмотрел на него, затем что-то проворчал, раздавил сигару в пепельнице и встал.

— Пойду-ка домой, — сказал он. — Спокойной ночи. — И вышел.

Кадик и Эксаркос некоторое время посидели, спокойно беседуя, затем вышли вместе. Улицы были пусты. Позади них и слева, поскольку они направились к перекрестку, сияли над темными человеческими зданиями призрачным синим светом улья ниори.

Священник жил в небольшой квартирке на третьем этаже на углу Бразилии и Афин, один, поскольку его жена умерла еще десять лет назад. Кадику быстрее было бы пройти напрямик через Чехословакию, но он пошел с другом к Бразилии.

Когда они свернули за угол, Кадику показалось, что он услышал позади какой-то шум. Он оглянулся, но улица с закрытыми ставнями витринами магазинов и слепыми лестничными площадками, была пустынна. Синий свет от ульев ниори заставлял тротуары мерцать, словно залитую лунным светом воду, а двери и окна казались бассейнами тьмы.

И снова послышались звуки, слабые, но безошибочные звуки ударов, а затем стон боли.

— Подождите, Астереос, — сказал Кадик и бросился по улице.

Преступления в Кварталах были редкими, — а у ниори вообще не существовало никаких преступлений, — но ссоры были постоянными. взрывы старой вражды и даже мелкие вендетты, и в любое время какая-нибудь из них могла охватить все Кварталы.

На бегу Кадик шарил в кармане в поисках фонарика — маленького фонарика, изделия ниори, который он купил почти двадцать лет назад и с тех пор еще ни разу не менял батарейку: Голубовато-белый луч осветил дверной проем — пустой, другой — пусто, тогда вниз по лестнице, ведущей в подвал. У основания лестницы, подняв руки, чтобы загородиться от яркого голубого света, сидел на корточках парень, которого Кадик вначале и не узнал.

— Кто ты? — резко спросил он. — Элефтерис? Джорциак? Что ты тут делаешь?

Он переместил луч и заметил еще одну фигуру темную, неподвижную, лежащую в ногах юноши.

Когда луч фонарика перестал светить ему в глаза, парень опустил руки. И Кадик узнал его, когда увидел квадратное лицо и услышал хриплый от избытка каких-то эмоций, голос:

— Уходите отсюда, мистер Кадик…

Эго был Том де Грас.

— Сверху, с улицы, послышались неровные шаги.

— Ласло, — раздался задыхающийся голос священника, — я иду вам на помощь.

Но Кадик молча глядел на темную фигуру, валявшуюся у ног Де Граса. Еще до того, как лучик света переместился на окровавленное лицо, он уже знал, кто там лежит: Джеймс Харквей.

Он снова переместил луч фонарика. В поднятой руке Тома было что-то тупое и темное.

— Это вы, Том? — спросил Кадик, чувствуя себя усталым и больным.

— Что вам нужно? — завопил парень. — Убирайтесь отсюда, вы, два старых веника, пока я не разбил вам головы!

— Ладно, Астереос, — сказал Кадик, не оборачиваясь. — Этот молодой герой только и способен, что нападать в темных переулках.

Он передал священнику фонарик, снял куртку, обернул ее вокруг руки и стал спускаться в подвал.

— Осторожнее там, Ласло.

Кадик не ответил. Идя на Де Граса с поднятой, как щит, рукой, он заговорил твердым голосом:

— Ваш отец был хорошим человеком. Он возлагал на вас большие надежды. И кто вы теперь? Убийца? Трус, бьющий в спину?

Де Грас, все еще загораживаясь от света, внезапно наклонился и поднял руку, чтобы ударить лежавшую на полу темную фигуру. Кадик едва успел броситься на него, сбил на землю, так что его удар пришелся по камням возле головы Харквея.

Де Грас пошатнулся и опомнился. Лицо его было диким в синеватом свете, глаза блестели, рот кривился.

— Сегодня я даже гордился вами, — сказал Кадик. — Вы сделали нечто по-настоящему человеческое. А что теперь? Неужели Рэк…

— Заткнитесь! — заорал Де Грас, сжимая кулаки. — Заткнитесь о Рэке, просто заткнитесь! Да вы должны быть рады чистить его ботинки, старая вешалка!

Он замолчал, тяжело дыша, и уставился в темноту под ногами.

Кадик переступил через тело Харквея и двинулся на Де Граса, высоко подняв руку. Парень нанес удар, но без размаха, поэтому не сильный. Кадик принял его на обернутую курткой руку, а открытой ладонью второй руки ударил пария по губам.

Голова Де Граса дернулась. Он издал невнятный звук и снова бросился на Кадика. Кадик опять заблокировал удар, шагнул вперед и прижал Де Граса к задней стенке подвальной лестницы. Кадик на пятьдесят фунтов весил больше него, поэтому посчитал парня беспомощным, схватил его запястье, сжимавшее дубинку, а свободной рукой снова хлопнул Де Граса по лицу. Он был сердит, и удар оказался не легким. Голова парня мотнулась, колени подогнулись.

Кадик стал колотить его захваченной рукой о стенку, пока дубинка не упала в синюю лужицу света на полу. Тогда он осторожно развернул Де Граса, не давая ему наступить на тело Харквея, и повел вверх по ступенькам.

— Ласло, я так волновался за вас, — сказал старый священник, фонарик в его руке дрожал. — Вы не должны были…

Кадик провел молодого человека несколько шагов по тротуару, затем отпустил. Тот стоял, шатаясь, ошеломленный. Гнев Кадика уже исчез, осталась лишь усталость и мрачное предчувствие.

— Идите и скажите Рэку, — сказал он, — что «старая вешалка» отняла у вас оружие.

Он повернулся и пошел за Эксаркосом, который уже стоял на лестнице, с тревогой держа фонарь и не осмеливаясь перестать освещать Де Граса. Оглянувшись, Кадик увидел, как молодой человек, шатаясь и сгорбившись, уходит по улице.

Эксаркос стал на колени возле неподвижного тела и со свистом втянул воздух сквозь зубы при виде распухшего, окровавленного лица. Его тонкие старческие пальцы ощупали рубашку Харквея. Через секунду он сказал:

— Жив.

— Есть переломы?

— Я так не думаю… нет. Но он ужасно избит. Нам нужно отправить его в больницу.

— Нет. — сказал Кадик. — Слишком опасно.

Он секунду подумал, тяжело дыша. Освещенная синим улица была пуста.

— Помогите мне взвалить его на спину, Астереос.

— Вы думаете, они бы напали на него в больнице?

— Я в этом уверен, — проворчал Кадик, поднимая не приходящего в сознание человека и ставя его вертикально.

Старый священник удержал его, прижав к стене, пока Кадик поворачивался. Взяв Харквея за запястья, Кадик, присев, затащил его тело себе на спину, затем понес вверх по лестнице.

— Больше всего меня ужасает. — сказал идущий за ним священник. — что это был именно Де Грас! Весь всего лишь несколько часов назад…

— Я знаю, — пропыхтел Кадик. — Но, видите ли, это была аномалия, Астереос. А рано или поздно, Вселенная всегда исправляет аномалии. — Он раздраженно мотнул головой, потому что струйки крови, как ползущие насекомые, щекотали ему шею.

Они затащили Харквея в заднее складское помещение магазинчика Кадика и положили на импровизированный матрас из рулонов упаковки. Тот тяжело дышал и по-прежнему не приходил в себя.

— Похоже на сотрясение, — сказал Московиц полчаса спустя. — Здесь ему не место, но придется пока оставить здесь. Перетаскивать его было бы худшим, что можно сделать.

— Вы знаете не хуже меня, Арнольд, — сказал Кадик, — что мне придется куда-то его перевезти, и как можно скорее. Мы принесли его сюда только на время, здесь они станут искать в первую очередь.

— Если вы решите перевезти его, он может умереть, — сказал Московиц, с сердитым щелчком закрывая свой чемоданчик.

— Если не стану, то он точно умрет.

Широкое, смуглое лицо Московица выглядело сердитым и расстроенным.

— Просто смешно, — сказал он. — У нас должна быть настоящая полиция, а не группа подростков с перцем. Вооруженные мужчины. — На мгновение он встретился с безмолвным, пристальным взглядом Кадика, затем вздохнул и поднял чемоданчик. — Делайте, что хотите, — сказал он. — А мне нужно вернуться в больницу;

Кадик выпустил его, сначала удостоверяем что на улице никого нет. Московиц был надежным человеком, одним из по-настоящему самоотверженных людей, каких когда-либо знал Кадик. Московиц, как и любой другой, знал, что Кварталы не могут рисковать, вступая в открытый конфликт, но ему было стыдно и больно, что приходится отказывать раненому в госпитализации из страха перед Рэком…

Эксаркос, утомленный и потрясенный, ушел домой, чтобы выспаться. Кадик опять заглянул к Харквею, затем вернулся к двери и стал ждать. Он связался с Сеу по маленькой телефонной сети земного типа еще до того, как вызвал Московица. Что же задержало его?

Но тут он увидел две стройные фигурки, идущие мимо витрин. Они несли что-то длинное и тонкое. Кадик рассмотрел их через стекло и впустил внутрь. Это были Роберт Ван и маленький Ли Фэр.

— Простите, что мы так долго, — сказал Ван, проскальзывая в дверь. — Когда мы пришли в больницу за носилками, там были два человека Рэка. Тогда мы спустились в морг и взяли вот это.

«Это» было семифутовым рулоном холстины и кожи с ремнями и застежками.

— Но это же для трупов, — с отвращением сказал Кадик.

— Знаю, но это лучшее, что мы смогли достать. Голову мы оставим открытой. Где он?

— В задней комнате, — махнул рукой Кадик. — Куда вы его понесете?

— У моего дяди Лина есть запасная кровать. Не волнуйтесь.

Они все по-быстрому сделали, пронесли свою ношу через заставленный товарами магазин и исчезли.

Кадик, с резко упавшим настроением, остался в торговом зале, уныло глядя на витрины, слабо блестевшие в свете уличных фонарей. Он всегда верил в символы и предзнаменования, и ему очень не нравилось, что Харквея вынесли отсюда на носилках для трупов. Последнее время ему казалось, что все в Кварталах тайно договорилось напоминать ему о смерти. Кругом была вонь гниения… Но он устал, вероятно, поэтому так и думал. Как только закончится дело с Харквеем, он выпьет стакан кальвадоса и ляжет спать.

Его пальцы сами собой нашарили в кармане куртки кисет и трубку. Он набил трубку и раскурил ее, черпая утешение в знакомых действиях.

Высокое желтое пламя спички на миг ослепило его. Когда же спичка погасла, Кадик увидел, что стеклянная дверь потемнела от стоявших за нею фигур.

Дверная ручка злобно задергалась.

Сердце Кадика быстро забилось. Мигая, чтобы глаза поскорее привыкли к темноте, он разглядел, что за дверью стоят двое мужчин, а через секунду к ним присоединился и третий.

Пытаясь мыслить спокойно, Кадик сымитировал замешательство. беспомощно взмахнув сгоревшей спичкой в одной руке, а трубкой в другой. Потом он сунул трубку в рот, а спичку убрал в карман. Один из стоящих за дверью был Сильнейшим Ударом — его обезьяноподобные плечи почти заполняли дверной проем. Позади него виднелся скелетообразный силуэт второго лейтенанта Рэка, которого звали Гаечный Ключ, а имя третьего Кадик не знал. Кадик принялся возиться с замком, пытаясь оттянуть время.

Сильнейший Удар вытащил из кармана ветровки пистолет и ударил им по стеклянной двери. Стекло полетело внутрь, забрасывая Кадика осколками. В правой руке у него вспыхнула острая боль.

Сильнейший Удар пинком очистил дверной проем от осколков — они зазвенели на полу, — потянулся, повернул ключ и распахнул дверь. Все трое окружили Кадика.

— Где Харквей? — Удар приблизил к нему вплотную свое крупное лицо, изо рта воняло.

Кадик ничего не сказал, но словно непреднамеренно глянул вверх.

— Что там наверху? — спросил Сильнейший Удар.

— Ничего, — сказал Кадик. — Мое жилье.

— Да? Гаечный Ключ, проследи за ним. Понедельник, за мной.

Он пихнул Кадика в скелетообразные руки Гаечного Ключа и скрылся в сводчатом проходе, ведущем к лестнице, сопровождаемый третьим.

Гаечный Ключ толкнул Кадика к шкафу-витрине, так что стекло задребезжало, и улыбнулся, распялив бледные губы. Кадик сдержал дыхание, прислушиваясь, не раздаются ли какие звуки из задней комнаты, но все было тихо.

Глядя на него, Гаечный Ключ стал медленно отступать, пока не наткнулся на витрину высотой по пояс, стоящую посреди торгового зала. В ней лежали прекрасные драгоценные камни, розовые опалы с Дромида в резной платиновой оправе. Гаечный Ключ, мельком глянув на них, достал из заднего кармана засаленного комбинезона гаечный ключ и разбил стекло. Убрав ключ, он сунул руку в витрину и стал выбирать самые крупные опалы. Затем, глядя на Кадика, стал по одному бросать камни в нагрудный карман комбинезона. Бледная улыбка его стала шире.

Кадик промолчал.

Через мгновение раздался стук ног, бегущих по лестнице, и в зал спустился Сильнейший Удар со своим напарником.

— Там не ничего, — прорычал он. — Все выглядит так, словно никого не было весь день. — Он подошел и собрал рубашку Кадика в кулак. — Ты шутки со мной тут шутишь?

— Это вы сами, а не я, сказали, что Харквей был здесь, — спокойно сказал Кадик.

— А это что? — внезапно спросил Сильнейший Удар, увидев разбитую витрину.

Он перевел взгляд на Гаечного Ключа, который усмехнулся и похлопал по выпуклому карману.

— Налоги, да? — проворчал Сильнейший Удар. — Ладно, Кадик…

Но тут третий, бродивший по магазину, отодвинул ширму и спросил:

— А там что?

Сильнейший Удар выругался и пошел к нему. Поколебавшись, Гаечный Ключ двинулся за ними, держа Кадика за руку.

Они столпились в дверях. Задняя комната была сначала темной, затем вспыхнул белый свет, когда кто-то нашарил выключатель. Не считая коробок с товарами, помещение было пусто, но безошибочно можно было понять, что пусто оно стало недавно.

— Слишком умный, да? — спросил Сильнейший Удар, впившись в Кадика взглядом.

Гаечный Ключ потер темное пятнышко на полу, которое тут же размазалось.

— Гляди-ка, Удар. Кровь.

Сильнейший Удар снова выругался и пошел к задней двери, сопровождаемой остальными.

Залитый синими сумерками внутренний двор был пуст. Темные окна, пустые выдвижные железные лестницы, пустые крыши. Ветерок насмешливо подхватил с земли обрывок бумаги и тут же бросил его.

Сильнейший Удар повернулся к Кадику.

— Куда ты дел его?

Кадик не ответил.

— Уиар? — печально спросил Гаечный Ключ, показывая ключ в своей руке.

— Нет, — медленно ответил тот. — Ладно, Кадик, ты считаешь себя умником. Ты получишь известие от командора.

Он повернулся и с достоинством прошел мимо Кадика. Остальные последовали за ним.

Когда они ушли, Кадик опять запер двери, чувствуя облегчение, но без малейшего оптимизма. Потом хмуро поглядел на разбитую и ограбленную витрину. Он прекрасно понимал, что это только начало. Это цена за то, что связался с дураками. Дураком был Харквей, а Кадик всегда питал слабость помогать дуракам.

С горькой уверенностью он знал, что ошибкой было бы хотя бы пошевелить пальцем ради Харквея. Но обстоятельства не дали ему выбора: бывают времена, когда человек должен стать дураком или перестать называть себя человеком.

В задней комнате квартиры Ван Лина на Кванг-Чофу Харквей оставался в коматозном состоянии. О нем заботилась Кэти Берджесс, периодически его посещал доктор Московиц, вынужденный добираться контрабандными путями, всякий раз меняя маршрут. Кадик, заглянувший через сутки после нападения, был поражен восхищенным, почти что загипнотизированным выражением лица Кэти, сидящей у кровати. Она сидела, не отрывая глаз от Харквея, положив руки на колени, не шевелилась и почти что не дышала. Она была, подумал Кадик, не как медсестра у кровати пациента, а, скорее, как паломник у святыни. Эта мысль глубоко обеспокоила его.

Наутро второго дня Кадика разбудил грохот из магазина, находящегося сразу под его каморкой. Бросившись вниз по лестнице, он обнаружил, что помещения наполнены густым черным дымом, таким плотным, что горящие лампы казались серыми призраками. Он не видел огня и не ощущал ни малейшего жара. Почти задохнувшись, он пробрался к уличной двери и снова выбил ее, наполнив крылечко осколками стекла. Он оставил дверь распахнутой, чтобы проветрить помещение, и через двадцать минут дым в магазине уже настолько рассеялся, что подтвердилось то, что Кадик знал и так: на полу лежал черный цилиндр дымовой шашки.

Стены, пол, потолок, витрины, драпировки — все было покрыто ровным слоем угольной пыли. Теперь все нужно тщательно чистить, и торговля будет потеряна, по меньшей мере, дня на два.

Драгоценные камни, выставленные на открытых местах, придется отдельно чистить и полировать, подушки из фиолетового бархата, настенные ковры и одежду, запас которой имелся в магазине, нужно обрабатывать или выбросить.

Рэк покинул Кварталы на следующий день, пробыв здесь вдвое дольше обычного. Кадик в полночь увидел, как с космодрома к северу от города взлетел его корабль, и наблюдал за бледным копьем пламени, пронзившим ночной туман. Берджесс, подойдя в этот момент к стоявшему в дверях Кадику, искоса взглянул на небо глазами, с непонятным выражением, и сказал:

— Корабль взлетает. Это случайно не судно Рэка?

— Да. — ответил Кадик.

— Ну и прекрасно. Я уверен, это большое облегчение для нас для всех. — Он подошел поближе и взглянул на Кадика в упор. — Теперь больше не нужно будет волноваться о том молодом человеке.

Мне очень жаль, что я не могу быть таким черствым, как… — неверно его поняв, огрызнулся было Кадик, но тут же осекся.

На лице Берджесса появилось неподдельное изумление.

— Так вы не знаете? — спросил Кадик. — Кэти вам не сказала?

— Не сказала мне что? — потребовал Берджесс. — Я не видел Кэти со вчерашнего дня. Да в чем дело-то?

— Харквей умер, — устало сказал Кадик. — Умер этим утром.