Великая победа греков-ахейцев в Троянской войне воспета Гомером и другими, менее прославленными раннегреческими поэтами. Но все они, по сведениям древних историков, жили минимум на четыре века позже самой войны и знали о ней только по устным преданиям. Письменная традиция у греков оборвалась вскоре после этой войны и возобновилась только в гомеровскую эпоху. Между ними — Темные века.
Эпос — не история. Но он может стать историей, если получит поддержку археологии. И он получил такую поддержку сто лет назад. У проливов из Черного моря в Средиземное, на турецком берегу, где предание помещало Трою-Илион, и в самой Греции, на руинах Микен и Тиринфа, Генрих Шлиман осуществил свои раскопки, которые подвели солидную базу под воздушные замки эпоса. Но сто лет спустя эта база дала сильные трещины, и часть ее размыта критикой специалистов. Раскопанный в Турции холм Гиссарлык, оказывается, не Троя. Троя и Илион, оказывается, разные города. Правда, холм совпал с гомеровским Илионом, но слой разгрома оказывается на век-два позже времени Троянской войны и вообще самого существования ахейских государств.
Историческая обстановка, описанная в «Илиаде», совершенно не соответствует реальности XIII века до н. э., а отражает кругозор малоазийского грека VIII–VII веков до н. э., с добавлением представлений греков из метрополии и смутных воспоминаний о глубокой старине, сбивчивых и искаженных.
Так была ли Троянская война? Авторитетные историки и археологи пришли к выводу, что ее и не было.
Но откуда же взялось предание о ней? Фольклорный эпос чуждается чистых выдумок. Должно же быть какое-то историческое зерно то ли в событиях, то ли в обычаях и религиозных системах, хоть в чем-то. И в самом деле, историческая реальность микенского времени знала ахейскую экспансию в Малую Азию, археология нашла следы греков-ахейцев под Илионом (импортная керамика), упоминают ахейцев (под именем аххийява) и хеттские клинописные таблички...
Чтобы понять, как искать историческое зерно, надо выяснить, что происходило с устной информацией о реальных древних событиях на пути к их изображениям в эпосе. На этом пути поток устной информации преодолевал несколько опасных порогов, и несомая им картина исторического прошлого за каждым порогом меняла свой облик, искажаясь все больше. Не всегда, но часто.
Первым порогом были погрешности наблюдения. Даже участники и очевидцы волнующего события видели все не совсем так, как оно происходило. В блестящей статье «О возможностях реконструировать битву при Марафоне и другие древние битвы» (это доклад, прочитанный в 1920 году и напечатанный в 1962-м) оксфордский историк Н. Уотли описал эксперимент; проделанный его приятелем на полях Первой мировой войны. Этот приятель, офицер, предпринял вылазку с отрядом разведчиков и сразу же по возвращении опросил каждого, сколько тот бросил гранат. Суммирование ответов дало двадцать одну гранату, но из гранат, взятых отрядом в бой, не хватало только семи. Сержант сообщил, что офицер разрядил свой револьвер по врагам и что вместе с офицером они произвели по меньшей мере двенадцать выстрелов. На деле прозвучало только три, а в офицерском револьвере обойма вообще сохранилась нерастраченной. В том же батальоне адъютант, описывая ночную баталию, указал, что была ясная луна и что он был удивлен, отчего это немцы не стреляют. А полковник, занося то же происшествие в военный журнал батальона, отметил: «К счастью, была очень темная ночь».
Второй порог на пути устной исторической информации — погрешности памяти. Один из сыновей генерала Раевского — Климентий, участник Бородинской битвы и многих других сражений, в старости написал мемуары. В них он сообщил о своем участии и в Сен-Грабенской битве. Между тем в этой битве он участвовать не мог: ему тогда было одиннадцать лет. Нет никаких оснований подозревать умышленную «приписку»: старому воину хватало и своей, заслуженной славы. Просто участие во многих боях и страстное переживание за перипетии всей войны примешали в его памяти по прошествии времени Сен-Грабенскую баталию к числу пройденных им лично.
Третий порог — множественный. Это погрешности самой коммуникации, устной передачи. Французский культуролог А. Моль удачно иллюстрирует их анекдотическим примером А. Шутценберга:
«Капитан — адъютанту: Как вы знаете, завтра произойдет солнечное затмение, а это бывает не каждый день. Соберите личный состав завтра в пять часов на плацу в походной одежде. Они смогут наблюдать это явление, а я дам им необходимые объяснения. Если будет идти дождь, то наблюдать будет нечего, так что в таком случае оставьте людей в казарме.
Адъютант — дежурному сержанту: По приказу капитана завтра утром в пять часов произойдет солнечное затмение в походной одежде. Капитан на плацу даст необходимые объяснения, а это бывает не каждый день. Если будет идти дождь, наблюдать будет нечего, но тогда явление состоится в казарме.
Дежурный сержант — капралу: По приказу капитана завтра утром затмение на плацу людей в походной одежде. Капитан даст необходимые объяснения в казарме насчет этого редкого явления, если будет дождливо, а это бывает не каждый день.
Дежурный капрал — солдатам: Завтра в пять часов капитан произведет солнечное затмение в походной одежде на плацу. Если будет дождливо, то это редкое явление состоится в казарме, а это бывает не каждый день.
Один солдат другому: Завтра в самую рань, в пять часов, солнце на плацу вызовет отлучку капитана в казарме (по-французски "затмение" и "отлучка" выражаются одним словом — éclipse. — Л. К.). Если будет дождливо, то это редкое явление состоится в походной одежде, а это бывает не каждый день».
В этом примере вся цепочка сообщений коротка и стремительна, как при игре в испорченный телефон. А ведь на пути к эпосу она растянута во времени, и звенья ее разделены веками.
Таковы пороги, через которые должен был пробиваться поток устной исторической информации. Кроме того, как минимум два мощных бурана сбивали этот поток в сторону и производили в нем всяческие завихрения и перестройки.
Первый буран (он бушевал на всем пути) — это пристрастия людей, причастных к передаче информации, — личные, национальные и классовые. Они вызывали намеренные и подсознательные искажения. Некоторые современные войны начались с перестрелки на границе, но попробуйте установить, с чьей стороны был сделан первый выстрел! Есть битвы, гибельные для обеих сторон, но нет битв, принесших обеим сторонам победу. Тем не менее нередко с поля боя в обе стороны отправлялись победные реляции. Так что, по крайней мере, в одну сторону — ложные, и не всегда бахвальство было столь прозрачным, как в реляции Рамсеса II о битве при Кадеше. В своих записках адмирал Стессель, сдавший Порт-Артур японцам, объяснял это тем, что у него не оставалось ни одного снаряда. На деле, по инвентарным записям, известно, что их был огромный запас.
Второй буран, разрушавший историческую информацию в эпосе, — это законы героического эпоса как фольклорного жанра. Перемещение героев и событий из разных эпох в одну, слияние однофункциональных героев, поляризация сил и перестановка акцентов, наложение традиционной сети функций на реальных деятелей и в связи с этим наделение исторических фигур чуждыми им функциями и характеристиками и т. д. — все это хорошо видно в тех случаях, когда информацию эпоса можно проверить по историческим документам того времени, о котором говорится в эпическом произведении. Мозес Финли эти примеры и привел, на них и опирался в своих выводах.
Германский эпос XII века н. э. «Песнь о Нибелунгах» вроде бы основан на известных по хроникам исторических фактах, но как они причудливо поданы! Гунтер, король бургундов, был убит на Рейне гуннскими наемниками Рима в 437 г. н. э. Гуннское царство не имело к этому отношения, но в эпосе Гунтер воюет со знаменитым царем гуннов Аттилой, который на деле взошел на престол только через восемь лет после смерти Гунтера. Оба они вступают в контакт с Дитрихом из Берна, прототипом которого был король Теодорик, правивший с 493 по 526 год, когда уже и Аттилы не было в живых. В тех же событиях участвует и Пилигрим, епископ Пассовский, а он-то жил и вовсе в конце XI века.
В XII веке была записана во Франции «Песнь о Роланде». Она переносит слушателя в VIII век, в эпоху Карла Великого, и обращается к реальному историческому эпизоду. На обратном пути из испанского похода 778 года франки утратили свой арьергард. Отряд, возглавлявшийся графом Роландом, был перебит басками в Ронсевальском ущелье. Этот незначительный эпизод, едва упомянутый хрониками, возвеличен эпосом и превращен в прелюдию грандиозного отмщения Шарлеманя (Карла Великого — лат. Carolus Magnus, фр. Charles Magne) врагам. Баски-христиане заменены мусульманами-сарацинами. А из двенадцати вождей этого воинства некоторые носят не арабские, а германские и византийские имена. Обстановка при дворе Шарлеманя напоминает эпоху Первого крестового похода (XI век: 1095–1099 годы), а политическая география уводит в X век. Все смешалось.
В сербском эпосе картина страшного поражения, понесенного сербами в 1389 году от турок, сохранилась, но главный помощник краля Лазара его зять Вук Бранкович несправедливо превращен в предателя, а ничтожный кралевич Марко, который вообще не воевал на Косовом поле и всегда охотно признавал турецкое господство, сделан величайшим национальным героем. Так уж легла на них треугольная схема с изменником по одну руку властелина и героем-заступником по другую. По-видимому, раскладка ролей происходит из кругов, близких к потомкам пережившего национальное бедствие Марко. А может быть, сказались и народные монархические иллюзии: героем должен оказаться королевич.
Итог обзора — неутешительный для сторонников «исторической школы» в фольклористике. Но, если вдуматься, в нем есть и ключ к поискам исторического зерна. Ясно, что при таком размахе искажений мало надежды отыскать близкие соответствия эпическим изображениям, двигаясь ретроспективно от них к древним событиям через Темные века: в одном образе могут слиться отраженные реальности разных эпох, к тому же исковерканные, перекомбинированные, спрятанные под другими именами; за важными фигурами и эпизодами окажутся мелкие, значение которых раздуто, и т. д. — как их выловить в истории?
Зато если двигаться в обратном направлении — от истории к эпосу, то кое-какие связи могут и обнаружиться: прослеживая на большом протяжении реальные события прошлого — от эпохи к эпохе, — контролируя информацию о них по разным источникам и сообразуясь с интересами сторон, а значит, с направлением возможных переделок, — мы можем оказаться в состоянии узнать порознь те или иные черты реальности в эпических сценах и персонажах.
Только тогда эпос сможет со своей стороны осветить глубины истории, оживляя и окрашивая ее образы. Что все это означает в приложении к Троянской войне?
Ясно лишь, что, какое бы историческое зерно ни скрывалось за красивой легендой о Троянской войне, эта действительность была совсем не такой, какой она представлена в эпосе (и в этом смысле Троянская война — отнюдь не исторический факт). Да и могло ли быть иначе? Все поэмы Троянского цикла, включая «Илиаду» и «Одиссею», принадлежат одному лагерю противостояния и, естественно, предлагают очень одностороннее и пристрастное повествование. Верить ему можно не больше, чем победной реляции Рамсеса II, едва спасшегося в битве при Кадеше. Даже меньше: ведь фараон, по крайней мере, был участником событий и компоновал желаемую историю из реальных деталей, творцы же греческого эпоса были не участниками и не современниками событий, а людьми другой эпохи.
Чтобы найти историческое зерно эпоса (или исторические зерна), надо отрешиться от привычной картины многолетней осады и победоносного штурма, искать не их, а любые столкновения, идти вообще не от эпоса к истории, а от истории к эпосу и всячески стараться взглянуть на события глазами современников. И непременно с разных сторон. Благо такие возможности есть.
Правда, сами илионцы бронзового века не оставили письменных памятников, но письменностью тогда владели их враги и союзники — и сами ахейцы (их тогдашнее название — ахайвой, а Илион, гомеровский Илиос, они тогда знали как Вилиос), и располагавшиеся за Илионом хетты (самоназвание — хатти, и тот же город они знали как Вил юсу, Вилусу, а ахейцев — как Аххийяву), и египтяне (в чьих надписях ахейцы выступают как ъквш — читается как «акайваша»). Четырежды лучи света от этих источников скрещиваются на событиях в Малой Азии, очень непохожих на Троянскую войну и все же напоминающих какими-то особенностями перипетии «Илиады».
«Было их всех вместе тысяча боевых колесниц... Но я ринулся на них!.. Я повергал и убивал их, где бы они ни были...» — победная реляция Рамсеса II. Битва при Кадеше — то ли 1312, то ли 1296, то ли 1286 год до н. э. (есть разногласия в датировке). В общем, рубеж ХIII–ХII веков. В этой битве египетским войскам противостояли силы царя Муваталла, сына Мурсила. Вместе с хеттами против египтян сражались многочисленные союзники-вассалы. Египтяне перечисляют их в своих надписях. Вилусы (Илиона) среди них нет.
Но зато есть дрднй (египетские иероглифы не передавали гласных). Слово читается как «дарданой».
Это, конечно, те дарданы, которые в «Илиаде» являются самыми близкими соратниками Илиона и которых возглавляет Эней. Как они были на самом деле связаны с Илионом, не совсем ясно. С одной стороны, поэт дал Илиону в союзники чуть ли не все древние народы этого региона, которые ему были известны. Но, с другой стороны, дарданы занимают какое-то особое место в троянской коалиции: они ближе всех к троянцам, но они не союзники. Обычная формула в «Илиаде» гласит: троянцы, дарданы и союзники. К тому же не очерчены ясно места их обитания. Похоже, что это какой-то эквивалент троянцев из параллельной версии сказания, оттесненного на второй план в «Илиаде». Именно из этой версии — царь Приам: его обычно именуют Дарданидом. Может быть, дарданы — это просто название народности, населявшей Илионское царство и именно потому в «Илиаде» нет слова «илионцы»? Но античное предание знало дарданов на Балканском полуострове, а в Илионе Гомер называет Дарданские ворота, т. е. ворота, направленные в сторону дарданов.
Но это все в «Илиаде». А что было в исторической действительности хеттского времени?
Вилуса с самого начала XIV века до н. э., а то и с еще более раннего времени пользовалась покровительством хеттов и признавала верховенство хеттского царя. Хетты постоянно боролись с другим прибрежным западным царством, поюжнее Вилусы, — Арцавой (со столицей в Апасе, т. е. Эфесе), и в этой борьбе Вилуса неизменно поддерживала хеттскую сторону. Связь Вилусы с хеттами была чисто политической: в Гиссарлыке нет хеттских импортов, а в Хаттусе — илионских. А может быть, экономический обмен не затрагивал посуду и оружие и потому не оставил археологических следов: ткани, скот, древесина и т. п. могли циркулировать незаметно для нас.
Отношения хеттов с Аххийявой тоже долго оставались дружественными. В начале XIV века ахейский царь был союзником Тудхалии III, царя хеттов. Сын этого хеттского царя Супиллулиума I, прогневавшись на жену (возможно, ахейскую принцессу) и опасаясь ее интриг при дворе, сослал ее в Аххийяву. Сын Супиллулиумы, Мурсил II, заболев, попросил привезти ему богов (т. е. статуи богов) из Аххийявы и с Лацбаса (Лесбоса), надеясь, что они его исцелят.
Но еще при Мурсиле отношения начали портиться. К концу его царствования положение на восточных рубежах империи осложнилось. Ассирия завершила разгром Митаннийского царства и превратилась в великую державу. Одновременно начались первые столкновения хеттов с египтянами в Сирии. У хеттского царя оказались связаны руки, чем и воспользовались западные соседи. Исконный враг хеттов царь Арцавы выступил против них. На сей раз в союзе с правителем ахейской колонии Милаваты (это Милет), а когда хетты его разбили, он бежал «за море» в Аххийяву и не был выдан. Вилуса же (Илион) и в это время остается верна хеттам.
Верна, но все же не настолько, чтобы за них сражаться. Во всяком случае, в ополчении Муваталла дарданы оказываются вместо Вилусы: ведь Вилуса обязана была помогать хеттам, у них был договор, и этот договор, по счастью, до нас дошел, сохранился на глиняных табличках в архиве хеттской столицы Хаттусы. Послал ли царь Вилусы дарданов как своих вассалов на хеттско-египетскую войну, или они участвовали в ней независимо, а он не смог или не захотел принять в ней участие, — трудно сказать.
Но договор, вероятно составленный незадолго до битвы при Кадеше, чрезвычайно интересен для нашей темы.
Договор этот заключен между Муваталлом и царем Вилусы, которого зовут Алаксандус. Из преамбулы явствует, что, когда умер предшествующий царь Вилусы Куккунис, отец Алаксандуса, население Вилусы не признало сына (кажется, приемного) царем. Тот бежал к хеттскому царю Муваталлу, который приютил царевича и помог ему вернуть трон.
Вот теперь Алаксандус и обязуется поставлять контингенты для хеттского войска в случае войны, выдавать беглецов, дружить с хеттскими вассалами и т. п. Договор составлен от имени хеттского царя: «Если я, Солнце, буду вызван на войну... Или если я пошлю полководца из этой страны вести войну, то ты тоже должен непременно выступать рядом с ним. Также следующие кампании из Хаттусы для тебя обязательны: цари, которые рангом равны Солнцу (следует перечень, в котором нет Аххийявы), — если кто-либо из них выступает против меня, или если от кого-либо вздымается мятеж против Солнца и я пишу тебе, посылая за пехотой и колесничным войском от тебя, вели пехоте и колесничному войску тотчас прийти мне на помощь».
В заключение перечисляются боги обеих стран, призванные освятить и блюсти договор, карая нарушителей. Со стороны царевича Алаксандуса это прежде всего его защитник бог Апалиуна.
В этом царевиче Вилусы (Илиона) два востоковеда — англичанин Лакенбилл и австриец Пауль Кречмер — узнали гомеровского царевича Париса, похитителя Елены Прекрасной. Ведь у того в «Илиаде» имелось второе имя — Александр, причем оно употреблялось в «Илиаде» чаще (45 раз), чем первое (13 раз), т. е. это и было его основное имя. Много было высказано возражений против этого «созвучия», но Кречмер подтвердил свою идею греческой легендой, переданной поздним автором Стефаном из Византия (Luckenbill 1911; Kretschmer 1924; 1930). По легенде, когда Александр-Парис, похитив в Спарте Елену, возвращался в Трою-Илион, он по дороге гостил у одного из малоазийских царей — Молола. Сюжет не требовал остановки, так что, видимо, в легенду попросту вторгся исторический факт. Царевич Александр-Парис, гостящий у Молола, — это царевич Алаксандус, нашедший приют у хеттского царя Муваталла («в» закономерно выпало, как в ахайвой/ахайой, Милавата/Милет и др.).
Заметим, что везде Алаксандус выступает как царевич, а не царь: уж, видно, таким он запомнился народу. А его бог Апулиуна — это прообраз греческого Аполлона (среди богов микенского пантеона Аполлона не было). В покровительстве Аполлона царевичу Александру-Парису в эпосе сомневаться не приходится: это ведь Аполлон направит его стрелу в Ахилла.
А теперь сопоставим основные события вокруг обоих царевичей — отраженные в договоре и описанные в «Илиаде».
Конфликт, толкнувший Алаксандуса к хеттам, завязался вокруг его стремления получить трон отца, каковое притязание не признавалось населением города. Конфликт, прославивший Александра-Париса, хотя и возбудил против него население города тоже, на первый взгляд совершенно иной: похищение чужой жены, навлекшее на город войну. Но это только на первый взгляд он иной.
У ахейцев в мифологии явно соблюдался старинный (известный и в Египте) обычай передачи трона через женщину — царскую дочь или жену. Не сын наследовал отцу, а зять — тестю.
Получив дочь Эномая, Пелопс приобрел вместе с нею и его царство. Обоих сыновей Пелопса — Атрея и Фиеста — миф, чтобы сделать полноправными наследниками Пелопса, женит (одного за другим) на его внучке Пелопии. Агамемнон получил микенский престол из рук тестя — Тиндарея. Одиссей с трудом отделался от уговоров своего тестя Икария остаться у него соправителем. Сватаясь к Пенелопе в отсутствие Одиссея, женихи претендовали на его трон. Орест становится царем не в царстве отца, Агамемнона, а в Спарте — женившись на дочери Менелая, в Микенах же становится царем Пилад — сын сестры Агамемнона и муж его дочери. Убив Лая и женившись на его вдове (своей матери), его сын Эдип получает фиванский трон. Еще очевиднее роль Клитемнестры: при ее жизни кто владел ею, тот и сидел на троне в Микенах. А Прекрасная Елена, по легенде, — сестра Клитемнестры.
Если мы вспомним все это, то притязания на Елену окажутся не столь уж несерьезным поводом для войны. Это тот же самый конфликт — спор о троне.
Только о какой царице шел этот спор — о спартанской ли? Действительно ли речь была о том, чтобы вернуть Менелаю похищенную супругу, или это фольклорная перелицовка ради очищения «своих», а на деле все было наоборот и ахейский вождь претендовал на илионскую царицу или царевну и тем самым на илионское царство? Ведь Елена была присуждена Александру-Парису божеством, это буквально его суженая!
По «Илиаде» и другим греческим сказаниям, отнюдь не благосклонным к Парису, он и Елена жили в Илионе как супруги, а после смерти Париса на ней женился — по законам левирата! — его брат Деифоб и хотел жениться другой брат — Гелен (Елен), и только затем она досталась снова Менелаю. Это было бы совершенно непонятно, если бы Елена была в Илионе чужой женой, всеми презираемой. Левират (он существовал у хеттов и, вероятно, у их соседей) не действовал по отношению к наложницам, любовницам и т. п. Но все становится на свои места, если предположить, что Парис-Александр был первым законным мужем Елены, Деифоб — вторым, столь же законным, а Менелай — наглым женихом типа тех, что сватались к Пенелопе.
В договоре Муваталла с Алаксандусом нет никаких указаний на то, что за бунтом населения Вилусы скрывалась ахейская рука. Но историческая ситуация делает это возможным. Ведь ахейцы еще недавно враждовали с хеттами из-за Вилусы, замирились с ними, и странно, что в весьма подробном договоре они не упоминаются ни среди врагов, ни среди друзей, — само это молчание очень подозрительно. А археология превращает эту возможность в вероятность: в слое, который, по новым данным, относится к началу XIII века до н. э. (горизонт VIg), полно импортной микенской керамики — по подсчетам одного археолога, ее тут втрое больше, чем местной. Засилье ахейцев? Лезут тихой сапой?
И еще одно соображение: откуда бы позднейшие греки Арголиды узнали эту внутреннюю илионскую интригу — что там подвизался Алаксандус, что в наиболее драматическом конфликте он участвовал еще царевичем, что он боролся за трон (то бишь, по ахейским понятиям, за руку царевны или царицы), что он нашел прибежище у Муваталла, что его защищал Аполлон, — откуда бы им знать все это, если их предки не участвовали сами в этой коллизии?
Но если так оно и было, то ахейцы здесь снова потерпели поражение: из договора мы знаем, что в Вилусе все-таки воцарился Алаксандус. Или, если пользоваться понятиями Гомера, Елена Прекрасная так и не досталась Менелаю, а Илион не пал к ногам Агамемнона.
Таково еще одно историческое зерно «Илиады» и всего троянского цикла сказаний. Зерно, контрастное по отношению к конечному сюжету: конфликт-то был тот же, но с его пониманием и результатами — все наоборот! По обычным нормам фольклора, этот сюжет не примкнул к тому, первому, а наслоился на него и слился с ним. Да они и по сути своей однородны: в обоих случаях ахейцы тянутся к Илиону, вроде добиваются некоторого успеха, но овладеть городом не могут. Илион не взят!
Незадолго до конца своего царствования и XIV века до н. э. Мурсил II, а возможно, его преемник Хаттусил III направил ахейскому царю письмо, адресованное как равному («мой брат») и содержащее сетования по поводу покровительства ахейцев некоему Пиямарадусу. Этот агрессивный субъект; бывший хеттский вассал, взбунтовался, бежал в ахейскую колонию Милава(н)ту (Милет) к двум своим зятьям, правителям города. Когда же хеттский царь прибыл с войском и туда, правители Милаваты получили от царя Аххийявы распоряжение выдать Пиямарадуса, о чем ахейский царь известил хеттского, но ни подарков, ни приветов хеттскому «брату» не передал. Да и само распоряжение было, видимо, лицемерным жестом, чисто декларативным, и сопровождалось другими, тайными инструкциями. Иначе как бы это Пиямарадус бежал дальше — в саму Аххийяву, и оттуда стал делать набеги на хеттские владения, уводя пленных?
В том же письме упоминается брат ахейского царя Тавак(а)лавас или Тавклава (запомним это имя!), которого жители страны Лукка (ликийцы) призвали на помощь, как и царя хеттов. Таваклавас решил создать на хеттских владениях в этой области свое царство и сам захотел стать вассалом хеттского царя. Но затем обиделся, сочтя, что посланный за ним возничий с колесницей — чиновник недостаточно высокого ранга. А обидевшись, «отчитал его... унизив его перед странами» и начал военные действия против хеттов.
Стало быть, речь в письме шла о двух недругах хеттского царя, покровительствуемых ахейским царем.
В документе указано, что Пиямарадус надеется на следы старых раздоров между Аххийявой и хеттами (вероятно, имеется в виду эпизод с царем Арцавы) и (внимание!) на продолжение недавнего конфликта из-за Вилусы, т. е. Илиона. По-видимому, ахейцы как-то притеснили Вилусу, давнюю и верную союзницу хеттов. На обломке таблички с письмом одного из вассалов Мурсила II упоминаются какие-то битвы вокруг Вилусы или за Вилусу (особое внимание!).
Однако, оказывается, этот недавний конфликт завершился уступкой хеттского царя ахейцам. Хеттский царь просит ахейского «брата» написать Пиямарадусу и предлагает такой проект этого письма: «Царь Хатти (т. е. хеттов) и я (т. е. ахейский царь) в этом деле насчет Вилусы, из-за которой мы враждовали, он убедил меня, и мы стали друзьями... война была бы для нас неправильной». Прежние же оскорбления хеттский царь просит простить: он был тогда молод и горяч. Он великодушно предлагает свалить вину за ссору на ахейского посла и для полюбовного улаживания обезглавить его. «А когда эта кровь прольется, тогда слова, которые вымолвил твой подданный, эти слова не будут уже теми, что исходили из твоих уст, а окажется, что твой подданный исказил их...» (Неіnhold-Кrahner 1983, 1986; Рорkо 1984).
В чем заключался ахейский нажим на Вилусу, каковы были успехи ахейцев в боях и к чему сводилась уступка им хеттов, мы не знаем, но тут явно не было разгрома Вилусы ахейцами, так как хеттский царь уступил, а Вилуса и дальше продолжала существовать в документах, пользуясь покровительством хеттов, и археология не обнаруживает никакого разгрома города в слое этого времени. Наоборот, полный расцвет города и расширение торговых связей с ахейцами. Возможно, примирение и привело к этому допуску ахейских купцов в Илион.
Хеттский царь клянется, что, усмиряя своих вассалов, он не тронул Милета и предупредил Таваклаваса, чтобы тот держался в стороне.
В письме хеттский царь просит ахейского царя гарантировать замирение Пиямарадуса. Или выгнать его. Или выдать его хеттам — в этом случае он обещает не причинять ему вреда и готов послать за ним возничего очень высокого ранга — женатого на родственнице царицы («а в стране Хатти семья царицы пользуется большим уважением»). Этот возничий уже стоял на колеснице у самого хеттского царя, а также у брата ахейского царя Таваклаваса — очевидно, при визите того в хеттскую столицу Хаттусу.
Судя по более поздним документам, Пиямарадус был выдан хеттам.
Что же здесь могло послужить историческим зерном эпического сюжета? Есть ли в этих событиях хоть какие-нибудь намеки на сюжет «Илиады»? Да, кое-что есть.
Во-первых, в микенских табличках царский титул греческих царей — «ванака» (позже в Греции это слово стало произноситься «анакт»), а микенский царь именуется «перекуванака» — первоанакт, высший царь, верховный царь. Верховенство микенского царя над всей Грецией соответствует его старшинству над всеми войсками коалиции. Наличие верховного царя в Греции подтверждается в хеттских источниках его приказами Милету и превышением его статуса над статусом Таваклаваса.
В последнем давно уже узнали знаменитого Этеокла (Forrer 1924; Cavaignac 1933). Древняя греческая форма его имени — Этевоклевес — подтверждена табличкой XIII века с Крита (Page 1959: 23). По легендам, Этеокл правил Орхоменом и, захватив Фивы, стал зачинщиком войны Семерых против Фив. Все это происходило якобы за поколение до Троянской войны, но фольклор обычно по-своему переиначивает хронологию. В «Илиаде» Этеокл не упоминается. Из Фиванской эпопеи упоминается Тидей, отец Диомеда. Возможно, из нее же происходит и Гектор. Мы не знаем, были ли они в самом деле в Фивах или под Фивами. Мы не знаем даже, выступало ли против Фив в самом деле семеро врагов и был ли там Этеокл: фольклор обычно подтягивает разных эпических героев к славному событию. Важно, что этот герой греческого народа оказывается в Малой Азии среди ахейцев рангом ниже верховного ахейского царя.
Во-вторых, с ахейской стороны действуют не названный по имени верховный царь и его брат Таваклавас — и мы вспоминаем гомеровскую пару Атридов: Агамемнон и Менелай. В письме — не эти цари, герои «Илиады», но сама парность ведущих греческих персон примечательна.
В-третьих, хеттский царь в своем письме подчеркивает, что, разрушая все крепости возле Милета, одну-единственную он не тронул из особого уважения — Атрию. Возможно, что название ее связано с именем Атрея, отца обоих братьев по «Илиаде».
В-четвертых, ахейцы оказали военный нажим на хеттов и Вилусу (Илион), сражались за нее. Не это ли есть искомое зерно?
Но, в-пятых, хеттский царь уступил их требованиям, и Вилуса продолжала существовать. Как говорится, mutatis mutandi, с соответствующими изменениями. Кое-что сходится, но разгрома Илиона нет.
Поскольку у многих историков есть сомнения относительно участия микенских греков с Балканского полуострова в этих малоазийских событиях (ведь, отказываясь отождествлять Аххийяву с Микенской Грецией, ее помещают то в самой Малой Азии, то на Родосе или Кипре), а Троянская война и есть предмет гипотезы, то надо бы проверить, сохранилась ли у ахейского населения Греции — помимо эпоса о Троянской войне — память о том, как их предки подвизались в XIV веке до н. э. в Малой Азии. Для проверки обратимся к родословной главных героев «Илиады» — верховного командующего Агамемнона, царствовавшего в Микенах, и его брата Менелая — мужа похищенной Прекрасной Елены, царя Спарты.
Они оба — Атриды, т. е. сыновья Атрея, или Пелопиды — внуки Пелопса. Пелопса генеалогическая легенда, зафиксированная уже в VIII веке до н. э. (Гомер) и подробно изложенная позже (начиная с VI века до н. э.), выводит из Малой Азии, но из какого ее места— версии расходятся: по одной — из Лидии, по другой — из Пафлагонии, по третьей — из Фригии. Отцом его был сын Зевса Тантал, сестрой — Ниобея, та самая, которая прогневала Аполлона и Артемиду, похваляясь тем, что у нее двенадцать детей, а у богини Лето — только они двое. Аполлон и Артемида, как известно, перестреляли почти всех ее детей, и Ниобея превратилась в камень, вечно источающий слезы.
Тантал прогневал Зевса гораздо больше. Он разрезал своего сына Пелопса на кусочки, сварил в горшке и угостил этим варевом богов. Боги распознали, чье это мясо, и есть не стали. Только грустная Деметра, задумавшись, съела кусочек плеча. Зевс велел бросить куски тела Пелопса снова в горшок, и оттуда вынули живого Пелопса — только куска на плече не хватало, и его заменили слоновой костью (поэтому у Пелопидов якобы всегда наследственное белое пятно на плече). Тантала же Зевс убил молнией и на том свете обрек на муки голода и жажды (танталовы муки); несчастный был погружен по шею в воду, но стоило ему нагнуться — и вода уходила вниз; над ним раскачивались ветви с крупными плодами, но если он протягивал к ним руку, ветер поднимал ветви вверх.
Когда Пелопс вырос, он получил от Посейдона крылатую колесницу, способную перевозить и через море. На ней он перебрался в Грецию (похоронив по дороге — то ли в Троаде, то ли на Лесбосе — своего возницу Килла). Неподалеку от Олимпии он посватался к дочери тамошнего царя Эномая. Эномай готов был отдать дочь только тому, кто выдержит состязания с ним на колесницах: жених, поставив рядом невесту, должен был мчаться на колеснице почти от самой Олимпии до Коринфского перешейка через всю Грецию, а Эномай гнался за ними и, догнав, убивал жениха. Уже тринадцать женихов погибло. Но невеста влюбилась в Пелопса и уговорила Мюртила, возницу своего отца, чтобы тот вынул чеку из оси колесницы. Колесница Эномая перевернулась, и Эномай погиб.
Воспылав страстью к невесте, Мюртил хотел овладеть ею во время отлучки Пелопса, но, вернувшись вовремя, тот сбросил Мюртила в Эгейское море. После этого Пелопс завоевал Южную Грецию (за Коринфским перешейком) и назвал ее своим именем — Пелопоннес, т. е. «остров Пелопса».
Британский историк-марксист Дж. Томсон (Томсон, 1958) показал, что на запад, в район Олимпии, действие было перенесено очень поздно — когда туда переселилась ветвь династии Пелопидов. А так ведь и финиш состязаний (Коринфский перешеек), и место гибели Мюртила (Эгейское море) говорят о восточном крае Балканского полуострова. Много памятных мест связывает легенду с Малой Азией. Кроме тех, что упомянуты в самой легенде, вот еще: Пелопия — город в Лидии (назван по Пелопсу, как Атрия — по Атрею?), на горе Сипил в античное время показывали «трон Пелопса», высеченный в скале (это место обнаружено), неподалеку — окаменевшую Ниобею (тоже найдена, оказалась рельефом хеттской богини).
В эпизоде с умерщвлением и оживлением Пелопса Томсон увидел след первобытного обряда инициации — жестоких испытаний подростков при переходе их в брачный возраст. В этом обряде инсценировали умерщвление подростка, его прохождение через утробу и затем новое рождение — уже в качестве юноши, готового к браку. У древних индийских ариев, родственных грекам, известен обычай добывать после этого обряда жену состязаниями на колесницах (сваямвара). У самих греков сохранились и другие следы этого же обычая: так, Одиссей тоже умчал свою Пенелопу на колеснице, и ее отец Икарий гнался за ними.
Но Томсон не обратил внимания на то, какие именно мытарства выпали на долю Пелопса при этих инициациях. Не у всех народов инициации требовали пройти для посмертного возрождения через горшок. Подобные предания (это показала немецкая исследовательница М. Римшнейдер) отражают практику погребений в горшках, чаще всего — практику кремации с последующим погребением сожженного праха в урне. Этот способ похорон был связан с представлением о том, что после огненного отлета души надо сохранить оставшуюся материю, — это будет материал для создания людей следующих поколений. Всяким погребением в урне (или его инсценировкой в инициациях) предусматривалось и будущее рождение из горшка. В Индии и у хеттов есть мифы о богах, царях и героях, родившихся или выращенных в горшках, — «кувшинорожденных» (Riemschneider 1953: 101–126; 1960).
Кстати, сын Пелопса Атрей поступил точно так же со своими племянниками: он сварил их и угостил этим варевом своего брата (их отца) Фиеста. В греческом мифе о Пелопсе и Атрее прохождение через огонь и горшок представлено как напасть, бедствие, преступление, злой умысел Тантала и Атрея. Так изобразить дело мог только народ, который сам кремации не применял и не считал это нормой перехода от этой жизни через смерть к новой жизни, т. е. народ, который воспринял этот рассказ от другого народа.
Греки античного времени хоронили трупы в земле, но кремацию они еще хорошо помнили. Ведь этот обычай с начала XI по конец IX века до н. э. применялся в Греции и особенно процветал в Аттике, а в Ионии (в греческих колониях на юге малоазийского побережья), внедрившись позже, удерживался дольше — до VII века до н. э. включительно. Между тем эпизод умерщвления Пелопса изложен уже у Пиндара (VI–V века до н. э.), имя Пелопса известно Гомеру (VIII–VII века до н. э.). Гомер же знал кремацию и погребение в урне (именно так у него хоронят Патрокла, Гектора, Ахилла), и, стало быть, знали его слушатели и читатели — все греки. Значит, рассказ о происхождении и детстве Пелопса был получен греками раньше — тогда, когда они еще не применяли кремации, т. е. в микенское время.
А тогда было два района, откуда греки могли получить рассказ, связанный с практикой кремации: Среднее Подунавье и Малая Азия (хетты, Илион). У ахейцев были связи с обоими районами, но с Малой Азией — более интенсивные. Да и сам миф говорит все время о Малой Азии. Правда, он не называет хеттов, но это и естественно: к VI веку до н. э. со времени гибели Хеттской империи прошло уже шесть веков! Память о народе исчезла, но сама сбивчивость в указаниях народности Тантала — то ли лидиец, то ли пафлагонец, то ли фригиец — намекает на то, что все это подмены, что в исходном варианте был другой народ, впоследствии забытый.
И вот доказательства того, что это хетты. В именах Тантала и Мюртила англичанин X. Холл и француз Ж. Пуассон распознали имена хеттских царей Тудхалии и Мурсила (последнее имя у греков только в дорийском наречии — Мюртил, в эолийском — Мюрсил). Скорее всего, это цари XIV века до н. э. — эпохи дружественных сношений ахейцев с хеттами — Тудхалия III и его внук Мурсил II (Hall 1909; Poisson 1925). Через Пелопса ахейцы Атриды возвели свою родословную к древним царям мировой державы. Это обычный прием династического самоутверждения и самовозвеличения (так русские цари возводили себя к византийской династии через Мономаха).
Заметим, что Тудхалии III, союзнику ахейцев и тезке основателя хеттской династии, отведена роль родоначальника, а Мурсилу II, царю более позднему и менее авторитетному для ахейцев (он и впрямь перед ними почти заискивал), — более скромная роль возничего. Правда, необходимость перенесла его на колесницу Эномая (надо же было освободить место для невесты), но, вероятно, первоначально он сопровождал Пелопса на его колеснице из Малой Азии (иначе зачем было умирать первому вознице, Киллу, в Троаде или на Лесбосе и почему на колеснице Пелопса вообще не оказалось возницы по дороге через Эгейское море; кстати, и Эномай первоначально был царем Лесбоса — сохранилось такое известие). Место хеттского возничего вообще было важным для ахейских вождей и в большой мере определяло их статус, как явствует из забот и обид Пиямарадуса. Само переселение Пелопса смотрится заурядным для того времени: оно лишь повторяет высылку жены хеттского царя в Аххийяву и затем бегство туда же царя Арцавы и позже — Пиямарадуса.
Атриды хорошо обеспечили славой своего предка (или воображаемого предка) Пелопса: ему дали Тудхалию II в отцы и Мурсила II в возницы. Видимо, это произошло уже в следующем, XIII веке, когда после знаменитой битвы при Кадеше между хеттами и египтянами и их «раздела мира» хеттское могущество в Азии укрепилось, а отношения с ахейцами резко обострились. Ахейцы, сами быстро набиравшие силу и располагавшие исходной базой за морем, продолжили натиск на восток.
Именно в это время, в условиях соперничества с хеттами, и были выстроены в Микенах Львиные ворота в подражание хеттским сооружениям (Малая Азия усеяна каменными львами хеттского времени). В это время и были заложены основы генеалогической легенды, возводившей ахейских царей к тем же предкам, от которых происходили новые хеттские цари. И действительно, имя Тантала есть на кносской табличке XIII века.
Этой легендой ахейские цари утверждали свое равенство с хеттскими — равенство, которое оспаривалось. От середины XIII века дошло глиняное письмо хеттского царя (возможно, Тудхалии IV) царю амореев. В письме перечислено несколько царей, которых хеттский царь («Солнце, царь Хатти») признает равными себе. Наряду с египетским, ассирийским и вавилонским царями там назван царь страны Аххийява. Но затем этого «брата» писец должен был старательно выскрести и затереть (так что едва удалось разобрать следы знаков): хеттский царь передумал. Ахеец не вправе претендовать на равенство. Еще в одном письме того же времени хеттский царь обращается к ахейскому властителю не как к царю, а как «господину страны Аххийява», хотя и именует его «братом».
Вот этому афронту и должна была противустать генеалогическая легенда. Образы давно умерших Тудхалии и Мурсила, ставшие Танталом и Мюрсилом, выполняли ту же функцию, что и две каменные львицы на микенских воротах.
Ссора и война с хеттами сказались на положении хеттских образов в легенде: Тантала постигла божья кара за его злодеяние, Мюртил тоже провинился и плохо кончил, нахальная Ниобея окаменела. Но влияние хеттов все еще сказывалось — даже в выборе кары. Возможно, танталовы муки отражают типичную хеттскую формулу жизни — ту, которую хетты употребляли, чтобы выразить наказание или прощение: «сначала хлеб будешь есть, воду потом будешь пить», «пусть он ест и пьет» (5 раз в завещании Хаттусили I). Тантал лишен еды и питья.
Но вернемся к понижению статуса ахейского царя у хеттов. За этим можно видеть утрату Микенами верховенства в Греции в связи с возвышением других центров (Пилос, Тиринф, Орхомен, Афины). Перекуванака становился просто ванакой — Агамемноном «Илиады». Агамемнон времени расцвета микенского владычества был иным.
Представьте, это не вполне фигуральное выражение! В том самом письме к «господину страны Аххийява» хеттский царь вспоминает, что некий договор был заключен с прадедом нынешнего ахейского царя, и звали этого прадеда... Акагамунас. Это имя давно связали с трудным для произношения греческим именем Агамемнон (Fries 1929: 145; Schachermeyr 1986: 277; Гиндин, Цымбурский 1996: 130). Если это так, то ахейский царь с таким именем действительно существовал и заключал какой-то договор с хеттами в XIV веке до н. э. — при Мурсиле II, то есть тогда же, когда в Малой Азии подвизался Этеокл. Это не совпадает с предполагаемым временем Троянской войны, но совпадает со временем микенского владычества в Греции.
А теперь задумаемся вот над чем (неожиданный поворот темы): что, если эпические Агамемнон и Менелай были так же похожи (или непохожи) на реальных царей Греции, как Тантал и Мюртил на Тудхалию I и Мурсила II? Ведь та же эпоха и те же творцы.
К середине XIII века до н. э., когда писцы выскребали ахейского царя из списка равных, весь запад Малой Азии был охвачен смутой, в которой точно участвовали ахейцы. Начальная причина лежала далеко на востоке: ассирийский царь разгромил хеттов и их союзников, взяв, судя по его надписи, 28 800 хеттских пленных. Неспокойно было также на южных и северных границах Хеттской империи, и царь Тудхалия IV метался из конца в конец, усмиряя, карая и уговаривая.
В «Хронике» этого царя (она дошла до нас в двух списках, но оба повреждены) описано, как он сражался на западе с царем Арцавы, и при этом упоминается человек по имени Атрад. Это мог бы быть греческий Атрид, но, увы, ни его титул, ни страна не названы. Затем сказано, что страна реки Сеха (это река Каик), близ которой Пергам, восстала, царь Аххийявы отступил оттуда (не сказано, перед кем — перед восставшими или перед хеттами), и царь хеттов победоносно вступил в страну. Он покорил Арцаву, страну реки Сеха и не их одних. Но когда он вернулся в свою страну, ему объявили войну другие страны западного и южного побережий. В новом перечне двадцать две страны, и так как некоторые прибрежные страны уже не могли участвовать в этой коалиции (они только что были разбиты), эти двадцать две страны представляют не всю прибрежную полосу, а только отдельные ее участки. Раз так, то такое большое количество стран говорит о том, что это были очень мелкие государства. Тудхалия легко разгромил их.
Три последних места в этом списке относятся к северо-западному углу Малой Азии, т. е. к Троаде. Из этих трех стран название первой повреждено и осталось неизвестным, вторая — Вилусия (так), третья — Труйя или Таруйса. Итак, верная Вилуса-Илион впервые за много веков выступила против своего покровителя — хеттского царя. Обозначена она иначе: вместо прежнего существительного «Вилуса» мы находим в названии страны прилагательное «Вилусия». То есть не Илион, а Илионская (страна). Не город, а подвластная ему страна. А за нею — то ли к востоку, то ли скорее на западе, на острове Лемнос, впервые вошедшем в поле зрения хеттских писцов, появилось новое для хеттов государство — Троя (хотя реальная Троя как город к этому времени уже давно не существовала: она, если это Полиохни, погибла в еще XVI веке до н. э.).
С хеттами египтяне сталкивались на суше — в Сирии, но все, кто жил к западу от хеттов, для египтян были заморскими народами — «народами моря»: эти люди нападали на Египет с кораблей. Не все они жили на островах и берегах Средиземного и Эгейского морей — иных переправляли чужие корабли. Так что не все, кто казались египтянам морскими волками, были в самом деле моряками, а вот волчьи повадки за этими стаями отрицать не приходится. Большей частью это были народы, принадлежавшие к индоевропейской языковой семье и находившиеся на высшей стадии варварства — война и разбой стали у них одним из важных промыслов.
Сначала они тревожат Египет с запада, в союзе с ливийцами. Тогдашние ливийцы — это еще не арабы, но, как и ныне, Ливия была очагом беспокойства для соседей. В первой половине XIV века до н. э. в дипломатических документах из архива Амарны (столицы фараона-еретика Эхнатона) в числе этих пришельцев упоминаются днйн и лк (напоминаю: египетские иероглифы не передают гласные).
Днйн — это, конечно, те, кого финикийцы знали как дануна, хетты — как Адания, а Гомер считал предками греков, называя по ним и ахейцев, осаждавших Трою «данаой», т. е. данаями, данайцами. Греческие мифы связывают Даная, родоначальника микенской династии, с пребыванием в Египте. Все это еще не означает, что данаи были действительно греками.
Лк — это, конечно, известные хеттам морские пираты лукка, которых греки называли лукиями, позже люкиями, а на русский язык это слово стало передаваться как «ликийцы». Хетты знали их в самом юго-западном углу Малой Азии. Позже Ликия занимала часть южного побережья, а прилегающее море называлось Ликийским. Кстати, их-то имя некоторые языковеды и в самом деле выводят из названия волка: греческое «люкос», как и латинское «люпус», — из праиндоевропейского «влукос» (откуда и русское «волк»). Культ волка был распространен в Малой Азии, у греков волк был священным животным Аполлона, а Аполлон носил эпитет Люкиос, который может переводиться как Ликийский, а может — как Волчий.
К последним десятилетиям XIII века до н. э. в составе «народов моря» появляется пополнение. На стеле фараона Мернептаха, сына Рамсеса II, — надпись о Ливийской войне 1220 года до н. э. Царь ливийцев взял с собой в поход всю семью, и сокровищницу, и скот — это был не грабительский набег, а нашествие, переселение. В союзе с ливийцами на фараона напали «северяне, пришедшие из всех стран». Кроме известных уже лк тут были ъквш и трш. В первом имени узнается греческое «ахайвос» («ос» — греческое окончание существительных в именительном падеже единственного числа), т. е. «ахеец», во втором — греческое «трос», т. е. троянец (сравните библейское «трос», хеттское «Таруйса»). Выходит, вскоре после поражения в борьбе с хеттами, после карательного похода Тудхалии, народ Таруйсы уже оправился и воюет в союзе с ахейцами против фараона.
Илион в это беспокойное время мог пострадать от набега тех и других, но данных об этом нет.
«Хроника» Тудхалии IV не оканчивается перечнем двадцати двух побежденных государств. Итоги и последствия этой кампании описаны в очень странном тексте.
Тудхалия ночью разбил объединенные войска коалиции. И вот «теперь, когда я разрушил страну Асеева, я вернулся в Халусу. И как добычу 10 000 пеших воинов и 600 колесничных упряжек лошадей вместе с господами узды и привел в Хаттусу и поселил их в Хаттусе». Плененного вождя хеттский царь «посвятил богу бури», т. е. принес в жертву, а его сына Куккулиса сделал своим вассалом. И что же? Этот неблагодарный поднял на восстание 600 «господ узды» страны Ассува и 10 000 пехотинцев, т. е. всех. Он был разгромлен и убит. «Ну а пока я, Тудхалия, великий царь, воевал в стране Ассува, за моей спиной подняли оружие войска касков, и они пришли в страну Хатти и опустошили страну». Далее идет речь об отмщении этим северным соседям (предкам касогов-черкесов) и о войнах на востоке.
Странность текста заключается в том, что в перечне двадцати двух побежденных стран нет Ассувы, а после перечня нет рассказа о каком-то отдельном походе на Ассуву. Ассува явно приравнивается ко всей антихеттской коалиции. В то же время это отдельная страна, со своим царем и своей знатью — «господами узды». Господ этих с колесницами не так уж много (хетты располагали тысячами). По-видимому, небольшое царство Ассува возглавляло коалицию, и поэтому коалицию можно было называть ассувой — подобно тому, как Арцавой называлось то лишь само царство, то вместе со всеми сателлитами и родственными странами.
Приходится предположить, что имя Ассува стояло на одном из поврежденных мест списка, скорее всего на третьем с конца. «Ассува» должно было в греческом языке (после выпадения «в») превратиться в «Ассюя», и многие ученые видят в этом слове первооснову будущего названия материка: Азия (Georgacas 1969).
Действительно, в Римской империи провинция Азия охватывала еще только самый запад Малой Азии. Но поскольку главные страны этой полосы (Арцава и страна реки Сеха) в коалиции не участвовали (они выбыли из игры перед тем), а каски «за спиной хеттов» — далеко на севере полуострова, поиски Ассувы сужаются до района Троады. В южной ее части, в пятидесяти километрах от Илиона, на неприступной скале у берега стоял древний город Асе, упомянутый в строке Гомера, которая выпала из стандартного текста «Илиады», но дошла до нас через древние цитаты: «Приходи поближе, приходи к Ассу, если ты спешишь встретить свой конец». Слово «Ассува» образовано с помощью того же суффикса, что и «Арцава», от корня «Асе», и означает «Ассова (страна)». В «Илиаде» Асий — это шурин царя Приама (дядя Александра) и также один из вождей троянской коалиции.
Тогда становится понятным, почему главный герой сопротивления Ассувы хеттам является тезкой Куккуниса — отца Алаксандуса (разницу имен — в одном звуке «л/н» — можно отнести за счет иноязычной передачи, тем более что звуки эти очень близки). Скорее всего, это представитель той же династии.
Остается вспомнить ту версию рассказа о малоазийском походе Агамемнона и Ахилла, которая направляла их (якобы из-за их ошибки) к югу от Троады — в Адрамитский залив, на берегу которого и стоит Асе, в Тевтранию, к Пергаму. В ней, в той версии, сопротивление местного населения ахейцам возглавлял наряду с Телефом богатырь Кукнос (более позднее чтение — Кюкнос или Кикнос). Это достаточно хорошая греческая передача малоазийского имени Куккунис. В Телефе же видят хеттского бога Телепина, хотя в XIV веке до н. э. жил и царевич Телепину, сын Супиллулиумы I.
Итак, обнаружилось третье реальное зерно эпического повествования об ахейской экспедиции на северо-запад Малой Азии. Ахейский царь отступил из долины реки Сеха — из долины Каика, из края, где Пергам и Асе. Во главе коалиции с многообещающим именем «Азия» стояло семейство Куккуниса-Кукноса. Поэма «Киприя», сохранившая чище «Илиады» эту версию греческого эпоса, сообщает об отступлении ахейцев перед людьми Телефа и Кукноса, хотя и сдабривает горькую истину похвальбами об ущербе противнику (совпадение хеттского и греческого сообщений об отступлении ахейцев подмечено сразу после опубликования табличек). Пиндар в своих Олимпийских одах (IX, 60) прямо называл это поражением, и Страбон режет правду-матку: «Флот Агамемнона... напавший на Мизию, как если бы это была троянская территория, был принужден к позорному отступлению».
Мы близимся к концу ахейского времени, и все меньше остается надежды на подтверждение великой победы ахейцев в Троянской войне. Ни Илион, ни Троя, ни Пергам не были взяты. На месте Троянской войны вырисовываются растянувшаяся на два века серия вторжений ахейцев в северо-западную часть Малой Азии. Вторжения эти менее удачны, чем на юге, и куда менее масштабны, чем в «Илиаде».
После Тудхалии IV царствовал Арнуванда III. При нем ахейцы нападали то на его вассала Мадуватту на юго-западе Малой Азии, то вместе с этим переметчивым и мятежным вассалом на другие хеттские владения, в частности на Аласию — Кипр. Это было то самое время, когда ахейцы вместе с трш (населением истинной Трои) беспокоили Египет. Вся эта волна событий, катившихся по южному побережью Малой Азии вплоть до Кипра, подробно описывается в патетическом, гневном и бессильном письме хеттского царя своему вассалу, озаглавленном «Прегрешения Мадуватты» (Goetze 1928). Названы и имена вождей, гонявших Мадуватту, а затем стакнувшихся с ним. Это Аттарисия из Аххийявы и Мукса, чья родина не указана.
Аттарисию некоторые исследователи старательно подтягивали к Атрею, основателю микенской династии по Гомеру, отцу вождей ахейской коалиции под Троей (Forrer 1924: 21; Гиндин, Цымбурский 1996: 69–72). Но это имя слишком длинное для Атрея.
С 1950-х годов все документы, относящиеся к этому эпизоду, предложено по лингвистическим основаниям датировать более ранним временем, передвинув их в XV век до н. э. — к царствованиям от Арнуванды I до Супиллулиумы I (Often 1969; Carruba 1977 и др.). Камменхубер и ее школа отнеслись к этим новациям отрицательно (Kammenhuber 1979 и др.). Несмотря на поддержку новаторов Шахермейром и Гиндиным (Schachermeyr 1986: 150–151; Гиндин, Цымбурский 1996: 60–62), более рациональной мне представляется позиция Камменхубер, но при этом я исхожу не из языковых и текстологических возражений, а из общей исторической ситуации. Вся обстановка эпизода говорит не о подъеме империи, а о ее упадке.
В 1946 году в Каратепе (это Киликия, юго-восточный угол Малой Азии) раскопки обнаружили высеченную на привратных скульптурах древней крепости двуязычную надпись. Один и тот же текст был передан финикийскими письменами и хеттскими иероглифами. Иероглифический текст был на лувийском языке, а лувийский — западный родственник хеттского, древнейший язык Лидии (Лидия — как раз середина западного побережья Малой Азии). Надпись оставил местный царь IX века до н. э. Аситава(н)да. О себе он сообщает (в иероглифическом тексте), что счастливо правит городом Адана, происходит «из дома Мукши», молится богу Ваалу Керентершскому.
Надпись сразу же стала сенсацией в науке, дав неожиданные соответствия имен.
Царство и народ Адана, Алания, известны хеттам в Киликии (а это юго-восточный угол Малой Азии) с XIV века до н. э. Но финикийский текст именует их «дануна», а дануна — это один из «народов моря», нападавших в XII веке на Египет (днйн), из Египта же прибыл в Грецию мифический родоначальник тиринфской династии Данай, к которому восходит самоназвание греков в «Илиаде»: данаи, данайцы. А народ-то, оказывается, негреческий, живет издавна в Киликии! Когда же и где он произвел такое впечатление на греков, что те возвели к нему свою династию? (Laroche 1958; Arbeitman, Rendsburg 1981).
Еще одно соответствие: Мукша, предок царя, — это, скорее всего, тот самый Мукса, которого хеттская табличка «Прегрешения Мадуватты» упоминает как союзника Аттарисии из Ахийи, врага хеттов. Но в финикийском дублете текста имя этого Муксы пишется иначе: «Мопш».
Тут становится ясно, что это знаменитый герой греческого эпоса Мопс, — здесь тот редкий случай, когда из-за смутной эпической фигуры выступает очень реальный исторический деятель (Ваrtnett 1953). В своих языках греки и хетты не имели шипящих звуков, так что заимствованные и приспособленные к восточным языкам иероглифы с шипящими передавали свистящие. А именно в Лидии, на западе Малой Азии, отмечен звуковой переход «к» в «п». Там греки и финикийцы узнали этого героя уже как Мопса, но название города его имени на западе Малой Азии сохранило «к»: Моксуполь; там же обитало и его племя — моксиане.
Гомер не знает Мопса. Но о нем рассказывают очень древние источники, начиная с поэта VII века до н. э. Каллина. По этим рассказам, Мопс из Эфеса или Колофона, возможно лидиец, воевал под Троей, но за год до окончания Троянской войны ушел на юг, в Памфилию. Там он основал город Аспенд, другое название — Эстфадий (сравните имя царя Аситава(н)ды!). В Памфилии (на юге Малой Азии, между Ликией и Киликией) был и культ Ваала Келендерского — того самого бога из надписи Каратепе!
Затем Мопс двинулся в Киликию (в сторону будущего царства Аданы!), основал там Мопсугестию и Мопсукрену, после чего отправился походом в Палестину, где и погиб. Палестинская концовка означает, что с Мопсом греческие легенды связывают участие ахейцев в движении «народов моря» на Египет.
Если исключить причастность к Троянской войне (а кого из поздних героев греческие легенды не отправляли под Трою!), территория и направление похода Мопса очень близко совпадают с тем, что известно о двух вождях, которые теснили сначала Мадуватту, а потом — в союзе с ним — хеттов. Главный из двоих — Аттарисия из Аххийи, его спутник — Мукса (Мопс). А ведь и в греческих легендах их двое: Мопс был женат на дочери знаменитого прорицателя Тиресия (вот оно, греческое соответствие Аттарисии!). И уж этого гомеровский эпос знает, но рассказывает о нем не в «Илиаде», а в «Одиссее»: там Одиссей спускается в обиталище мертвых, чтобы встретиться с его тенью и получить предсказание о своей судьбе.
Мопс явно не был греком. Был ли греком Аттарисия-Тиресий, трудно сказать. С одной стороны, имя его стоит особняком среди греческих героев (нет других тиресиев). С другой — его родина, по хеттской аттестации, Аххийя. Возможно, это город Ахайя на Родосе. По археологическим данным, там имелось древнее ахейское население, а родосскую керамику находят в районе Эфеса, в очаге Мопса и Тиресия.
Однако на всем пути от Эфеса до Палестины, судя по россыпям микенской керамики, люди Мопса двигались вместе с ахейцами. Но это уже не те ахейцы, которые сохраняли связь с Грецией и которых хетты называли «аххийява». «Микенская» керамика Киликии и Палестины сильно отличается от подлинно микенской: ее делали либо не чистые греки, либо эллинизированные аборигены, может быть смешанное население. Само название «Памфилия» означает по-гречески «из всех племен». В Киликии сохранилась до времени Геродота память о каких-то «гип-ахайой» («под-ахейцах») (Kretschmer 1932).
В Киликии и в последующем совместном движении к Египту ахейцы и приобрели образ Даная и имя данайцев. Сохранение у греков этого имени означает, что какие-то греки из этого круга вернулись в греческий мир с высоким авторитетом. Кипр, захваченный ахейцами (а по «Прегрешениям Мадуватты» — им и Аттарисием) и сохранивший надолго свою разновидность ахейской культуры, стал известен ассирийцам под названием Я-данана («остров данайцев»).
Все эти события и по греческим легендам не включаются в Троянскую войну, они происходили в других местах и в другое время — более позднее. По обстановке, это время рассеяния героев Троянской войны. И то, что в «Одиссее» Тиресий уже мертв, — это почти анахронизм (почти — потому что в гомеровской раскладке Тиресий мог погибнуть после войны, но до возвращения Одиссея).
Письмо хеттского царя мятежному вассалу Мадуватте, забывшему, как тот его спасал от ахейцев, полно горечи и заканчивается беспрецедентными для царского величества, для Солнца, словами: «Теперь мне остается визжать, как свинья, а потом умереть».
Арнуванда III был предпоследним на троне Хаттусы. При его преемнике что-то стряслось с Хеттской империей, да и с ахейцами. Что именно — плохо видно. Просто в начале XII века до н. э. запись клинописью в Хаттусе пресеклась, и одновременно были обожжены последние глиняные таблички в Микенах, Пилосе и Кноссе.
Египетские источники кое-что объясняют. Современник Арнуванды фараон Мернептах отразил то нашествие из Ливии, в котором участвовали ахейцы и трш. Но через три десятилетия, при фараоне Рамсесе III, с ливийцами пришлось сражаться в дельте Нила, отражать их нападение на столицу — Мемфис.
А еще через три года, в 1186 году до н. э., «составился заговор... Все сразу страны пришли в движение, поднялись на войну». Эти враги надвигались не только морем, но и сушей с северо-востока. Они шли из Малой Азии по дуге через Сирию и Палестину и разбили лагерь в Аморе, у амореев (Северная Палестина). На египетских рельефах видны их запряженные быками повозки с массивными сплошными колесами и высокими кузовами (такие повозки до сих пор употребляются в Турции, да и быки — малоазийской породы). На повозках женщины и дети. Стало быть, это тоже переселение, миграция.
В числе этих пришельцев — днйн — дануна, а мы уже знаем, какая это пестрая публика. Но кроме днйн и других старых знакомцев здесь появляется несколько новых имен. Из них два известны Гомеру — это плст и тйкр.
Плст — это те, кого древние греки именовали «пеласгами» или «пеласгами» (есть разные написания), а Библия знает как «пуластим» («-им» — древнееврейское окончание существительных множественного числа). В греческом переводе Библии они превратились в «пюлистимйой» (греки добавили свое окончание множественного числа «-йой»), переведенное на русский словом «филистимляне». «Одиссея» знает их на Крите, а Библия сообщает, что пуластим переселились с Крита. Гвардия царя Давида, набранная из филистимлян, называлась «крети». В 1964 году в долине Иордана было раскопано святилище конца XIII века до н. э., рядом с которым в двух помещениях под слоем с керамикой филистимлян найдены четыре таблички с невиданно поздней и упрощенной догреческой («линейное А») письменностью минойского Крита.
Тйкр были известны грекам как «теукры» или «тевкры». У Гомера Тевкр — брат богатыря Аякса с острова Саламина близ Аттики. В легендах он — основатель другого Саламина, поселения на Кипре. Тот, второй Саламин известен египтянам как Слмс с XII века до н. э., но название его принесли на Кипр, конечно, греки с острова Саламин, родины Аякса, прибывшие именно тогда на Кипр вместе с тевкрами (вероятно, людьми Мадуватты). Там эти имена и соединились, а герои породнились — пришлось «побратать» Тевкра с Аяксом.
Оба эти народа — плст и тйкр — изображаются на египетских рельефах одинаково: безбородыми, в пышных головных уборах из перьев, а фигурки и рисунки воинов с таким убором археологи находят во всех местах, к которым приурочены эти два народа (Сирия, Финикия, Саламин на Кипре). Такой же убор Геродот описал у моряков-ликийцев в армии Ксеркса, а ликийцы, по Геродоту, тоже когда-то жили на Крите. История застала их только в Малой Азии, но подобный же убор изображен на Фестском диске XVI века до н. э. (Крит).
Если оба народа родственны ликийцам, то они родственны и лидийцам, того же лувийского корня. И историк Ксанф Лидийский, современник Геродота, сообщает, что лидийцы считают филистимлян выходцами из Лидии. В Библии сохранились слова из языка филистимлян: «коба» (шлем) и «суран» (вождь). Это малоазийское «кубаххи» и заимствованное греками из Лидии «туран» (позже превратилось в «тюран» и, наконец, в наше «тиран»).
Таким образом, главный очаг этих народов к концу II тысячелетия до н. э. был все-таки на западе и юго-западе Малой Азии. Теперь они наводнили Восточное Средиземноморье.
Из египетских надписей выясняется, что эти северные полчища уже многое успели; «ни одна страна не смогла устоять перед их войсками». В числе погибших государств упоминаются Хатти (Хеттское царство), Алашия (Кипр) и другие. Итак, Хеттская империя, основной соперник Египта, перестала существовать. Но это не радует фараона — он дрожит за себя: «Они возложили руки на всю окружность земли». Рельефы изображают морские сражения и бои на суше.
Египет сильно пострадал, утратил многие владения на Левантийском побережье, но устоял. А вот вся Азия оказалась перекроенной. Из юго-западного утла Малой Азии лукка сдвинулись к востоку — их новая территория стала называться Ликией и Ликаонией.
Имя мятежного хеттского вассала Мадуватты дало бы в греческой передаче Мадюата. Оно хорошо становится в начало списка лидийских царей у Геродота: Садюат, Алюат... Значит, где-то тут начинается история Лидийского царства. Кипр стал греческим и сохранил до античного времени древнейшее греческое наречие (ахейское) и видоизмененную крито-микенскую письменность. Но также память о тевкрах (Тевкре).
Данаи-гипахеи осели кроме Киликии и Кипра еще в нескольких местах левантийского побережья. Полагают, что часть их стала одним из двенадцати колен израилевых — племенем Дана. Поселившись — единственное из двенадцати — у моря, оно вначале чуждалось других, но вскоре растворилось среди евреев (Huxley 1961: 21; Yaden 1965; Jones 1975; Arbeitman, Rendsburg 1981: 151–152). Еврейскому языку осталось слово «анавия» (корабль) из греческого «навис».
Неподалеку осели тевкры. Два племени пуластим осели южнее всех, и по ним страна получила название Палестины. С тех пор они стали фигурировать в библейской истории евреев как их соседи. Из филистимлян — Данила, обессилившая Самсона, и побежденный Давидом Голиаф. Его имя звучало на еврейском как Голуат, а имя из того же Лидийского списка — Валуатта, в греческой передаче Алюат. Так что Голиаф — родич Мадуватты и лидийских царей.
Позже все эти северо-западные пришельцы влились в состав еврейского народа, разбавив черноволосую семитскую массу изрядным количеством рыжих и сероглазых.
Итак, почему же ни ахейцы, ни троянцы (трш) уже не упоминаются в надписях Рамсеса III? Не дошли до Египта? Но и тевкры и данаи осели по дороге, а египтяне их все же зафиксировали. Скорее причина в другом. Те малоазийские греки, которые пришли сюда с данаями Мопса, выступали под их именем. Ни ахейцы из Греции, ни трш, недавно нападавшие на Египет вместе, уже не участвовали в этом новом движении — их самих оно смяло и смело в сторону. Погиб и запустел также Илион.
Ведь начинался XII век — время гибели ахейских центров Греции. Троянцы же (трш, тросы, жившие некогда в Трое, а не в Илионе) появились позже в Италии в качестве тирсенов-этрусков, и традиция сохранила предание о происхождении этрусков из Трои («Энеида» Вергилия). Историки находят в культуре этрусков много малоазийских черт, а лингвисты теперь улавливают родство этрусского языка с языками севера Малой Азии и кавказскими.
Время, в кагором можно было бы искать победы ахейцев над Илионом и Троей, исчерпано. Этих побед просто не было. А поражения были. И общим, генеральным историческим поражением было то, что вся экспансия ахейцев в северо-западную часть малоазийского полуострова не удалась, потерпела провал. Захват этой части Малой Азии, а вместе с тем и освоение Черного моря греками были отложены на полтысячелетия. Как повернулась бы история нашей страны, если бы греческие колонии Причерноморья возникли на пятьсот лет раньше и еще тогда на эти земли пришли крито-микенская письменность, дворцовая архитектура и микенское искусство?
Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Средиземноморья. М.: Изд-во «Восточная литература» РАН, 1996.
Томсон Дж. Исследования по истории древнегреческого общества: Доисторический Эгейский мир / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1958 (оригинальное издание: 1949).
Arbeitman Y., Rendsburg G. Adana recisited: 30 years later / Archiv Orientälnl, 1981. 49 (2): 145–157.
Barnett R. D. Mopsos // Journal of Hellenic Studies. 1953. 73: 140–143.
Carruba O. Beiträge zur mittelhethitischen Geschichte: Die Tudhaliyas und die Amuwandas // Studi micenei ed egeoanatolici (Roma). 1977. 18: 137–174.
Cavaignac E. La letter Tavagalava // Revue Hittite et Asianique. 1933. 2/11: 100–104.
Forrer E. Die Griechen in den Boghazkoi-Texten // Mitteilungen der Deutschen Orientalischen Gesellschaft. 1924. 63: 1–22.
Fries C. Homerische Beiträge // Rheinsches Museum für Philologie, 1929. 78.
Georgacas D. J. The name "Asia” for the continent: its history and origin // Names (New York). 1969. 17(1): 1–90.
Goetze A. Madduwattas. Leipzig, 1928.
Hall H. R. Mursil and Myrtilos // Journal of Hellenic Studies, 1909. 29: 19–22.
Heinhold-Krahner S. Untersuchungen zu Piyamaradu // Orientalia (Pontificum Institution Biblicum). 1983. 52: 81–97; 1986. 55 (1): 47–62.
Huxley G. I. Crete and the Luwians. Oxford: Oxford University Press, 1961.
Jones A. H. Bronze Age civilization: the Philistines and the Danites. Washington D. C. Public Affairs Press, 1975.
Kammenhuber A. Problemen der Textdatierung in der Hethitologie. Heidelberg, 1979.
Kretschmer P. Alaksandus, König von Vilusa // Glotta. 1924. 13: 205–213.
Kretschmer P. Die Hypachäer // Glotta. 1932.31 (3/4): 213–257.
Kretschmer P. Zur Frage de griechischen Namen in den chetitischen Texten // Glotta. 1930. 18: 161–170.
Laroche E. Etudes sur les hieroglyphs Hittites. 6. Adana et les Danouniens // Syria. 1958. 35: 263–275.
Luckenbill D. D. A possible occurrence of the name of Alexander in the Boghazkeui tablets // Classical Philolgist. 1911.6: 85–86.
Otten H. Sprachliche Stellung und Datierung des Madduwattas-Textes // Studien zu den Boghazköi-Texten (Wiesbaden: Harassowitz). 1969. II: 1–47.
Page D. L. History and the Homeric Iliad. Berkeley; Los Angeles: University of California Press. 1959.
Poisson G. Tantale, roi de Hittites // Revue Archéologique. 5me ser., 1925. XXII (II): 75–94.
Popko M. Zur Datierung des Tawagalawa-Briefes // Altorientalische Forschubgen. 1984. 11(2): 199–203.
Riemschneider M. Augengott und heilige Hochzeit: (Fragen zur vorgriechischen Religion). Leipzig: Koehler und Amelang, 1953.
Riemschneider M. Der Gott im Faß // Antike und Abendland. 1960. 8 (1–2): 7–34.
Schachermeyr F. Mykene und das Hithiterreich. Wien, 1986.
Yaden J. "And Dan, Why did he remain in ships" // Western Galileu and the Galilean coast. Jerusalem: Israel Exploration Society, 1965.