1. Обрыв

Рассмотрев начало «Илиады» и увидев, что оно явно обрезано, что «Илиада» вырезана из эпического текста, обратимся к концу поэмы в расчете и там найти нечто подобное. В самом деле, последние слова поэмы как-то повисают в воздухе:

Очень конкретное событие. Ни заключения, ни обобщения, ни подведения итогов. Не сказано каких-то слов о состоянии войны, о судьбе главного героя (который все-таки не Гектор, а Ахилл), о его планах, об оценке со стороны богов, наконец.

Событие столь частное, что напрашивается какое-то продолжение: «В это время...» или «О ту пору...» (по-нынешнему было бы «Тут откуда ни возьмись...»). Но продолжения нет. Однако нет его в нынешнем тексте «Илиады». В прежнем тексте оно, видимо, все-таки было. По наблюдению Виламовица, об этом говорят схолии — комментарии древних ученых к этим стихам «Илиады». Древние ученые, видимо, имели перед собой какой-то другой текст, потому что в схолиях сказано: «Так устраивали они могилу Гектора. Пришли амазонки».

Амазонки, по тому распределению событий, которое представлено в нынешних текстах, оказываются в киклической поэме «Эфиопиде», следующей за «Илиадой». Это продолжение образует первую часть «Эфиопиды» — «Амазонию». Хочешь не хочешь, а приходится заключить, что раньше амазонки появлялись сразу же по окончании похорон Гектора, и происходило все это в «Илиаде» (Wilamowitz 1920: 78). Или, во всяком случае, в том повествовании, из которого «Илиада» вырезана.

Амазонки были мифическим народом, состоявшим только из женщин (Косвен 1947; Скрипник 1988). Они были очень воинственными, и познать мужчину у них дозволялось только тем, кто убьет врага. Если у них рождались мальчики, их либо убивали, либо отдавали отцу. Название их, видимо заимствованное из какого-то восточного языка, греки толковали по созвучию с греческими словами как «безгрудые». Объясняли его так: одну грудь амазонки выжигали, чтобы не мешала при стрельбе из лука. Но на античных изображениях у амазонок обе груди целы. Помещали амазонок греки где-то на северо-востоке — то ли на черноморском берегу Турции, то ли на Кавказе, то ли на Дону. Реальными прототипами амазонок для греков могли послужить народы, у которых были некоторые проявления матриархата или большего участия женщин в общественной жизни и военных предприятиях (у самих греков женщинам полагалось сидеть дома, в гинекее). Таковы были в северочерноморских степях савроматы (их греки называли «женоуправляемыми»), а раньше — в Малой Азии хетты. У хеттов царицы играли значительную роль в культовой практике.

Амазонкам приписывались сражения с древними героями греков — Гераклом и Тезеем. В Троянской же войне они, также враждебные ахейцам, якобы пришли на помощь троянцам после смерти Гектора, но были побеждены, а царица их Пентесилея была убита Ахиллом. Этому эпизоду совершенно незачем входить в «Эфиопиду» — эфиопы на юге, а амазонки на севере! Никакой обязательной логической связи между ними нет. Так что их связь с «Илиадой» более сильная, чем с «Эфиопидой».

2. Мемнон

Царем эфиопов был Мемнон, великий богатырь, пришедший на помощь троянцам на десятый год войны. У него много схожего с Ахиллом: тоже сын богини (на сей раз богини зари Эос), доспехи его тоже выкованы богом Гефестом. Ахиллу было предсказано, что он погибнет вскоре после того, как убьет Мемнона. Поэтому Ахилл воздерживался от поединка с Мемноном. Но когда Мемнон убил Антилоха, лучшего друга Ахилла, тот не выдержал и вступил с ним в бой. И действительно, убив его, вскоре погиб сам. В эпосе предсказания даются всегда, чтобы быть исполненными. Рок всегда довлеет над героями. Все эти события образуют вторую часть «Эфиопиды» — «Мемнонию».

Исследователи давно заметили большое сходство между важнейшими событиями «Илиады» и «Мемнонии», разительные параллели. У Ахилла много схожего с Мемноном. В «Мемнонии» Ахилл вступается за Антилоха после его гибели точно так же, как в «Илиаде» — за Патрокла после гибели того. Когда Г. Песталоцци (Pestalozzi 1945) сопоставил «Эфиопиду» с «Илиадой», у них оказалось много схожих деталей, причем по многим признакам образцы оказались в «Эфиопиде», а подражания — в «Илиаде». В «Эфиопиде» события хорошо мотивированы и стоят в органической связи, а в «Илиаде» аналогичные события искусственны или просто непонятны, нелогичны. То есть попросту заимствованы и намеренно поставлены в новую связь.

Так, в «Эфиопиде» Парис подстрелил коня в упряжке Нестора, Антилох бросается на помощь своему отцу и гибнет. В «Илиаде» также Парис подстрелил коня в упряжке Нестора, но на помощь старику приходит не сын, а Диомед, который ему вовсе не родственник. Он не жертвует собой, а просто, согнав своего возничего, приглашает Нестора к себе в колесницу, сделав его своим возничим, — это старца-то и царя!

Другой эпизод: когда Мемнон пал, его мать Эос (богиня утренней зари) посылает своих сестер Сон и Смерть унести тело с поля боя. Все логично. А в «Илиаде» Аполлон посылает Сон и Смерть унести с поля боя тело Сарпедона, царя Ликии. Ни Аполлон, ни Сарпедон никакого отношения к Сну и Смерти не имеют. Простое подражание. Такие аналогии есть и еще (я перечисляю их в книге «Бесплотные герои»).

Когда В. Шадевальдт составил таблицу этих сходств, почти все они сосредоточились в «Мемнонии», «Амазония» — свободна от них (Schadewaldt 1951; Клейн 1994: 144–145). Наконец, имя Ахиллова недруга в «Илиаде», Агамемнона, является просто развитием имени Мемнона. «Агамемнон» значит на греческом «Пре-Мемнон» (по типу: пресветлый, предобрый, предолгий, предорогой), то есть «Сверх-Мемнон», «Супер-Мемнон». Впрочем, возможно, что Агамемнон все же старше в Троянском цикле, чем Мемнон — фигура явно вымышленная. Имя же Агамемнона держится в исторической царской династии Кимы, греческой колонии в Малой Азии, — там в VIII веке, в эпоху Гомера, царствовал Агамемнон, засвидетельствованный восточными текстами. Значит, скорее Мемнон сформирован как якобы прообраз Агамемнона. Но остальные заимствования из «Мемнонии» в «Илиаду» остаются.

То есть складывается подозрение, что «Мемнония» (как ядро «Эфиопиды» и часть троянского цикла) была сочинена гораздо раньше «Илиады», а «Илиада», во всяком случае в том, что касается Ахилла, появилась позже и создана в значительной части под влиянием «Мемнонии». Вся драматическая коллизия Ахилла с Патроклом была сколком с более ранней коллизии Ахилла с Антилохом.

Значит, история с Патроклом в «Илиаде» — поздний феномен?

3. Еще раз о Патрокле

Здесь придется вернуться к образу Патрокла. Ведь Патроклу посвящены две песни («книги») в «Илиаде»: XVI («Патроклия») и XXIII («Похороны Патрокла» и «Погребальные игры»), но и песни XVII и XVIII, в которых идет схватка за его тело, связаны с этим образом. В одном из предшествующих очерков, специально посвященных Патроклу, я рассматривал только песнь XVI — «Патроклию». Я показал там, что есть достаточно оснований считать «Патроклию» вставной песнью в «Илиаде». Но вместе с тем вставными окажутся и все связанные с ней песни и отдельные пассажи. Кратко пройдемся еще раз по аргументам, чтобы подтвердить и закрепить эту уверенность. А учитывая ознакомление с «Мемнонией», кое-что и добавим.

В «Патроклии» Патрокл спрашивает Ахилла о причинах его гнева на ахейцев и устранения от боев — не оракул ли какой устрашил его? Не мать ли его бедой напугала? (XVI, 36–37). А в ответ Ахилл излагает другу историю своей ссоры с Агамемноном, как будто Патрокла при этом не было. Как будто не Патрокл в первой песни по поручению Ахилла вручал прекрасную пленницу Брисеиду посланцам Агамемнона (I, 337–347). То ли старый певец забыл к XVI песни о том, что он рассказывал в первой, то ли это был другой певец.

Дальше — больше. Ахилл посылает своего друга в бой, а сам в битву не вмешивается. Почему? Ведь он обещал вступиться за ахейцев, как только ахейцы потерпят поражение и корабли, на которых они прибыли, окажутся под угрозой. И вот враги подожги корабли. Почему же Ахилл не вступился сам, а послал друга? Все это в «Патроклии». Там была какая-то причина этого, независимая от «Илиады» и непонятная в ней. Певец, имевший дело с этим текстом, чувствовал эту несообразность и старался как-то ее сгладить. Как-то мотивировать отправку Патрокла вместо Ахилла. Для этого он использовал роль Нестора как улаживателя конфликтных ситуаций и ввел рассказ о ранении Махаона. Нестор вывозит раненого с поля боя. Ахилл посылает Патрокла узнать, кого это везут. Патрокл отправляется к Нестору в самый раз, чтобы выслушать его сведения о поражении и совет выпросить у Ахилла войско и прийти на помощь ахейцам. Это вторая половина песни XI (у исследователей эта половина называется «Несторидой»).

Можно думать, что это тот же певец, который сочинил «Патроклию». Но нет, «Несторида» разительно отличается от «Патроклии»! Гладкого присоединения нет. Патрокл у Нестора в XI песни и с Эврипидом в XV был бодрым и стойким, а к Ахиллу в XVI вернулся «слезы горячие льющим» (XVI, 3). Ахилл посылал Патрокла срочно справиться, не Махаон ли ранен. А когда Патрокл возвращается к Ахиллу, то сообщает ему обо всех подробностях битвы и бедствиях ахейцев — о ранении трех вождей (Агамемнона, Одиссея и Диомеда), о ранении случайно встреченного Эврипида, но о Махаоне — ни слова. А Ахилл его и позабыл спросить об этом. Более того, Патрокл сообщает, что раненых вождей обихаживают «наши врачи», а ведь врачи ахейского войска — это Махаон и Подалир. Выходит, Махаон врачует раненых, а ведь только что в «Несториде» было сказано, что он «сам беспомощный лежит, во враче нуждаясь искусном» (XI, 834).

Значит, «Патроклия» уже существовала, когда сочиняли «Несториду», и тот, кто ее сочинял, не все в «Патроклии» заметил и учел. Это был другой певец. Он взял готовую «Патроклию» и с помощью сочинения «Несториды» присоединил ее к «Илиаде». Это подтверждается еще одним обстоятельством.

В первой половине XI песни, перед «Несторидой», есть предсказание Зевса Гектору: тот будет разить ахейцев, пока не дойдет до ахейских кораблей, и сразу же за этим наступит ночь (XI, 193–194, 208–209). Я уже говорил, что в эпосе предсказания даются с тем, чтобы быть непреложно исполненными. Несомненно, таков и был ход событий в поэме: Гектор пробивался к кораблям, поджигал один из них, и наступала ночь. А наутро Ахилл, узнав об успехе Гектора, мирился с Агамемноном и возвращался к боям. Так было до включения «Патроклии». Но теперь за поджогом корабля ночь не наступает, а развертывается «Патроклия». Зато после нее повторено предсказание Зевса (XVII, 453–456) — это, конечно, чтобы вернуться к ситуации, бывшей перед «Патроклией», и можно было связно продолжать с оставленного места.

Не только в «Илиаде» заметны признаки существования ее без «Патроклии». И в «Патроклии» есть следы отдельного от «Илиады» существования. Кто убил Патрокла? По «Илиаде», Гектор спереди ударом копья в пах. А перед тем бог Аполлон мощным толчком в спину сбросил с Патрокла чудесные доспехи Ахилла, сделав Патрокла беззащитным. Но между этими двумя ударами неожиданно вклинился какой-то дарданский воин Эвфорб и вогнал Патроклу копье в спину. Но ведь это и есть смертельный удар! Более в «Илиаде» Эвфорб не фигурирует — только в «Патроклии» и ее продолжении (в песнях XVI и XVII).

И претендуя на оставшиеся после убитого трофеи, Гектор и Эвфорб не спорят друг с другом, не замечают друг друга. То есть Эвфорб певцу «Илиады» не нужен.

Откуда взялся этот Эвфорб? Ведь в «Илиаде» желательно, чтобы вся ответственность за смерть Ахиллова друга пала на Гектора, — Ахилл же должен его возненавидеть за это. Более ста лет назад Р. Кекуле нашел разумный ответ: Эвфорб был единственным победителем Патрокла в той песни, которая была распространена независимо от «Илиады». И его участие осталось пережитком от этого хождения.

Таким образом, «Патроклия» — это отдельная песнь, независимая от «Илиады» и поздно включенная в нее. А составлена она была в подражание киклической поэме «Мемнонии», части «Эфиопиды». Правда, в «Мемнонии» Антилох пожертвовал собою ради отца, а Патрокл отдал жизнь за друга и властелина, причем погиб из-за беспечности и самолюбия Ахилла. Этот мотив не содержался в «Мемнонии», но и ему найден источник.

Английские и американские исследователи увидели этот источник, очень древний, в шумеро-аккадском эпосе о Гильгамеше и его друге Энкиду. Напомним: Гильгамеш — сын богини и смертного, как Ахилл. В обоих случаях мать заступается за сына перед верховным божеством. Как Патрокл, Энкиду идет в бой впереди своего друга и вождя, как тот, он нарушает запрет и гибнет. А вождь корит себя за беспечность и раскаивается. В обоих случаях царь, оплакивающий друга, сравнивается со львом или львицей, у которых отняли львят. Оба царя сначала отказываются похоронить друга, а потом все-таки погребают. Оба во сне обнимают или пытаются обнять погибшего, и в обоих случаях судьба погибшего воспринимается как предзнаменование смерти самого царя. И Гильгамеш, и Ахилл кладут руки на грудь умершего. Но у Ахилла этот жест непонятен (мог бы положить и на голову, на лицо), а в шумерском эпосе находим объяснение: Гильгамеш хотел прочувствовать, перестало ли биться сердце павшего.

Шумерский эпос на тысячелетия старше греческого и мог быть передан грекам через аккадцев, хурритов, хеттов и финикийцев. Он послужил источником идей для образа Ахилла — ив эпизоде с Антилохом, и в эпизоде с Патроклом.

Итак, «Патроклия», где Патрокл гибнет, поздно вставлена в «Илиаду», а другие песни, продолжающие «Патроклию», особенно предпоследняя в «Илиаде» песнь XXIII — «Похороны Патрокла» и «Погребальные игры», — не могли появиться в «Илиаде» раньше, чем в нее была включена «Патроклия». Они написаны и вставлены в «Илиаду» позже.

Многие аналитики по независимым основаниям считают, что, по крайней мере, вся вторая часть предпоследней песни — «Погребальные игры» — вставлена весьма поздно. В ней много поздних языковых форм, как в «Долонии». Действуют герои, в основных деяниях «Илиады» не занятые: Эней, Леонтей, Полипет, Эвмел. Старцу Фениксу Ахилл поручил считать круги, делаемые колесницами при гонках по ипподрому. Феникс, как мы помним, поздно включен в «Пресбею». Кроме «Пресбеи» и «Погребальных игр» он нигде в «Илиаде» не участвует, даже там, где по ситуации должен был бы присутствовать (например, в первой песни — в собрании, на котором Ахилл поссорился с Агамемноном). Словом, «Погребальные игры» — это поздняя вставка.

4. «Выкуп» после «Игр»?

Вся последняя песнь «Илиады», «Выкуп Гектора» (песнь XXIV), плохо держится в «Илиаде». Прежде всего, как подметил еще К. Лахман (Lachmann 1874: 85, 95), она как-то шероховато присоединена к предшествующей песни. Та состоит из двух частей: «Похорон Патрокла» и «Погребальных игр». Так вот «Погребальные игры» обрываются на одном из эпизодов состязаний, на его последней детали: «Агамемнон в руки Талфибия вестника пышную отдал награду» (XXIII, 896–897). После этого ожидается начало следующего эпизода. Тем более что перечисленные Ахиллом перед состязаниями (XXIII, 621–623) виды их не исчерпаны. В частности, стрельбы еще не было. Ну а если на этом все заканчивается, то завершение надо как-то отметить.

Но именно XXIV песнь начинается со слов «Состязание окончено» (у Гнедича: «Сонм распущен»), и все разошлись спать. Это, конечно, не начало, а конец. Конец «Погребальных игр». Ну, вину за неловкость можно возложить на Зенодота, так разделившего эти песни. Конечно, лучше было начать последнюю песнь с середины строки 3: «*Ахиллес же плакал, о друге еще вспоминая» (у Гнедича: «Но Пелид неутешный...» и т. д.).

Но и это не исконное начало песни XXIV. Вспомним, что «Погребальные игры» — это вставка в «Илиаду». Так вот начало «Погребальных игр» (XXIII, 257) абсолютно идентично получившемуся (после отделения концовки «Погребальных игр») началу песни XXIV: и там и тут все начинается с середины строки, и там и тут стоят слова «Ахиллес же...» (La Roche 1863: 176; Fick 1886: 106, 530). Это обычная техника вставки: в первую строку ставится копия тех слов, которые ею отодвинуты далеко, и повествование к ним возвращается после вставки, чтобы гладко продолжался прерванный текст. В самом деле, до «Игр» шло описание похорон Патрокла, оно завершалось:

Вот тут текст и продолжался, когда «Игры» еще не были вставлены:

Далее повествуется, что он так и встретил рассвет, а утром запряг коней в колесницу и трижды обволок тело Гектора вокруг могилы любезного друга и только тогда успокоился в куще. «Так над божественным Гектором в гневе своем он ругался» (XXIV, 22).

Вот с этого места начинается совершенно другое повествование — о реакции богов на поругание над Гектором: «Жалость объяла бессмертных...» (XXIV, 23). Значит, это и есть истинное начало последней песни «Илиады». И естественно: песнь посвящена в основном выкупу тела Гектора, а эта тема начинается именно с совещания богов, огорченных позором Гектора.

Высказывалась идея, что вся XXIV песнь сформирована отдельно и поздно присоединена к «Илиаде» (Кochlу 1859), но даже Лахман, который был основоположником теории «малых песен», слившихся в «Илиаду», не считал эту песнь такой «малой песнью». Как бы там ни было, она несомненно продолжает повествование о мести Ахилла и гибели Гектора — иначе богам не о чем совещаться (Муres 1932; Deichgrabber 1972).

XXIV песнь (вместе с концовкой XXIII песни) вообще пестрит ляпсусами, говорящими о порче традиции (Duntzer 1872). Еще античный критик Аристарх заметил, что когда Аполлон волочит труп Гектора вокруг кургана,

Аполлон защищает труп Гектора эгидой, но ведь эгида-то у Зевса, а не у Аполлона! Да, странный получается образ бога, бегающего за колесницей вокруг кургана. Принимая Приама, Ахилл встал навстречу ему с кресла (XXIV, 515), а возвратившись после хлопот о трупе, сел «*на оставленном прежде стульчике» (XXIV, 597). Из выкупа, привезенного Приамом, слуги Ахилла оставили на возу хитон и две ризы, чтобы одеть Гектора (XXIV, 580), а одели в хитон и одну ризу (XXIV, 588).

Поздний характер XXIV песни, так же как и «Погребальных игр», исследователи доказывали анализом языка песни. В нем много слов и выражений, характерных не только для X песни («Долонии»), но и для «Одиссеи», а «Одиссея» всеми признается более поздней поэмой, чем «Илиада», — даже теми, кто стоит за единого автора обеих поэм. Отличаются и элементы содержания. Только в «Одиссее» и в последней песни «Илиады» бог Гермес исполняет функции посланца Зевса, только в них упоминаются Мойры — пряхи судьбы. Унитарии пытались дезавуировать эти выводы, но специальным дотошным исследованием языка «Илиады» Дж. Шипп (Shipp 1953: 87–103) показал, что это непреложный факт. А унитарии Дж. Керк, по его результатам, подметил, что поздний язык и фразеология не пронизывают всю XXIV песнь, не распределяются по ней равномерно, а сосредоточены в ней скоплениями (Kirk 1962: 320–321).

Керк не сделал из этого вывода, а вывод напрашивается: если в тексте вперемежку идут ранние и поздние куски текста, то это означает, что текст песни изменялся, подправлялся, дополнялся.

5. Плачи по Гектору

В самом конце последней песни «Илиады» выкупленный труп Гектора привезен в Трою, встреченный воплями Кассандры, сестры героя, и водружен на траурный одр. Три женщины оплакивают его — жена Андромаха, мать Гекуба (или по-гречески Хекаба) и золовка Елена (тут почему-то сестра Кассандра не участвует). И в тексте приведены эти три плача.

Еще в начале XIX века Кр. Г. Гейне (Heyne 1822) подозревал, что оплакивание Гектора тремя женщинами не принадлежит к первоначальному тексту песни. Многие аналитики стали развивать ту же идею.

Два обстоятельства вызывали нарекания аналитиков.

Первое таково. Три плача по Гектору уже есть в песни XXII, там это Приам и две женщины, Гекуба и Андромаха (те же, что и в песни XXIV). Это не обычный фольклорный повтор, поскольку текст плачей здесь другой. Многие аналитики были уверены, что в XXIV песни плачи созданы в подражание плачам XXII песни, XXIV же позже. Но М. Зейбель (Seibel 1881) предъявил веские аргументы в пользу того, что все наоборот: плачи XXII песни еще позже и созданы под влиянием XXIV. Они более аморфны, хуже упорядочены: плач Приама затесался между началом и продолжением плача Гекубы. Андромаха сетует, что тело Гектора уже разодрано псами и его пожирают черви, тогда как только-только Ахилл уволок его к судам. Сцена оплакивания в XXII песни завершается словами «Так говорила, рыдая, и с нею стенали троянки» (XXII, 515). А следующая впритык за ней строчка, с которой начинается песнь XXIII, гласит: «Так сокрушались трояне по граду». Две строчки одна за другой, начинающиеся словом «Так», совершенно немыслимы в нормальном тексте. Это явно след интерполяции, вставки, и вставлены здесь плачи. Плачи XXII песни. Таким образом, плачам XXIV песни это не мешает.

Но есть другое обстоятельство, которое им противоречит. Перед самыми плачами в песни XXIV указано, что зачинатели оплакивания были мужчины (видимо, наемные певцы), а женщины лишь вторили им стоном. И вдруг оказывается, что плачи ведут именно женщины, родственницы покойного.

Т. Берг (Веrgk 1872: 350) сделал законный вывод: краткое общее описание оплакивания (говорящее о наемных певцах-мужчинах) некогда было единственным здесь. Однако оно почему-то перестало устраивать сказителей и было заменено пространным (с индивидуальными плачами близких родственниц).

Интересен вопрос, почему оно перестало устраивать сказителей. Вряд ли из-за краткости. По сути, это ведь два разных способа оплакивания, по разным обрядам. Ритуальные песенные некрологи наемных профессионалов, певцов-вопленников, — это один вид оплакивания. Ритуальные же плачи-причитания близких родственниц — это другой способ. Первый, более торжественный, публичный, престижный, был характерен для знатных родов, а второй, более интимный, домашний, скромный, был характерен для рядовых людей.

Но известно, что с утверждением во многих греческих государствах более демократических, антиаристократических режимов, то есть примерно в VII веке до н. э. (в Афинах — при Солоне), были приняты законы, которые ограничивали размах похоронных ритуалов и разрешали доступ в дом покойного лишь близким родственникам. Об этом сообщают Плутарх (Солон, 12) и Демосфен (43, 62), а также надписи. Вот эта перемена, по-видимому, и сказалась на последних песнях «Илиады». Большей частью ее похоронные ритуалы совершаются уже по предписанному скромному варианту — более привычному теперь для сказителей. Певцы-вопленники им уже плохо знакомы.

6. Выкуп или похищение?

Если «Патроклия» вторична в «Илиаде», то, естественно, не менее вторичны и «Похороны Патрокла», и «Погребальные игры» — вся предпоследняя песнь. Что же касается последней, XXIV песни, то ее вторая, меньшая часть описывает погребение Гектора очень схоже с погребением Патрокла, а первая, более пространная часть излагает историю выкупа тела Гектора у разгневанного Ахилла. Вся эта песнь давно, вместе с XXIII песнью, рассматривается как позднее присоединение к «Илиаде». В них много поздних языковых форм.

Но выкуп тела Гектора вообще не очень прочно держится в «Илиаде». Ведь идея выкупа появляется не сразу. При виде того, как Ахилл измывается над трупом Гектора (волочит его за своей колесницей вокруг могилы Патрокла), боги прониклись жалостью к Гектору и стали уговаривать Гермеса похитить тело. Гермес очень подходил для этого поручения — он бог торговли, обмана и воровства. Некоторые в собрании богов были против этой идеи, но их было всего трое: две богини — Гера и Афина, потому что они были обижены на Париса, брата Гектора, за его выбор при судействе (суд Париса) в пользу Афродиты, а третий с ними был Посейдон, хоть он-то в конкурсе красоты не участвовал. Ну, он вдохновлял ахейцев, и жалости к Гектору у него не было. Но остальные боги жалели Гектора и убеждали Гермеса похитить тело.

И вот на 12-й день (с какой поры — не указано) к богам обратился Аполлон с обвинением в жестокосердии и с предложением унять Ахилла — как будто перед тем боги не о том размышляли и спорили и как будто Аполлона не было среди них. Идею похищения Аполлон вообще не упоминает. Тем не менее в ответ Зевс заявляет, что похищение — неподходящий выход. Да ведь Аполлон о похищении и не говорил! Складывается впечатление, что здесь слиты две разные версии реакции богов на измывaние Ахилла над убитым.

В ответ Аполлону Зевс также заявил, что тело все-таки надо спасти. Он посылает за Фетидой и велит ей, чтобы она уговорила сына принять от троянцев выкуп и выдать им тело Гектора. Затем Зевс велел Гермесу отправиться к Приаму и провести того по вражескому стану к Ахиллу. Что Гермес и выполнил. Тут поручение именно Гермесу роли проводника несколько странно. Зачем задача провести троянцев безопасно для искренней мольбы о милости поручена богу воровства и обмана? Не осталось ли путешествие Гермеса рудиментом от идеи похищения? Он ведь уже должен был идти и, видимо, пошел, а цель была изменена с вмешательством Зевса.

Отдавая повеление Фетиде, Зевс сообщил, что среди богов уже девять дней идет распря: боги склоняют Гермеса похитить тело, но он, Зевс, хочет, чтобы сам Ахилл выдал тело и тем заслужил славу. Нетрудно заметить, что Зевс превратно изложил Фетиде ситуацию. Ведь боги спорили, похищать ли тело или оставить все как есть, о выкупе и выдаче тела речи не было. Когда же Зевс заговорил о выкупе, похищение никем не предлагалось. Эти две идеи не сталкивались в одном и том же обсуждении.

И сразу бросается в глаза противоречие сроков: ведь незадолго до того было указано не девять дней, а двенадцать. И Гермес, придя к Приаму, сетует, что двенадцатый день лежит Гектор непогребенным. Стало быть, считали по-разному. В чем может быть разница? Да ведь трое суток заняли похороны Патрокла!

7. Похороны Патрокла и спор богов

В самом деле, похороны Патрокла начались на следующий день (XXIII, 55–58, 109–110) после гибели Гектора и заняли целые сутки — день и ночь (XXIII, 226–228). Наутро костер угасили и возвели курган (XXIII, 231–237, 250, 255–257). В тот же день состоялись и погребальные игры. К вечеру Ахилл улегся спать, но сон к нему не шел, пока он не поизмывался вдосталь над трупом врага (XXIV, 3–5, 12–16). Примем, что тут и начался спор богов. Стало быть, в этом случае от смерти Гектора этот спор отделяют действительно три ночи, три восхода.

Как раз и получается эта разница Если считать от смерти Гектора, вкладывая в заполнение интервала и похороны Патрокла, то выходит двенадцать дней, а если от окончания похорон Патрокла, то девять — похороны в этой сюжетной линии не учитываются. Их могло и не быть. Вместо того чтобы взирать с жалостью на то, как Ахилл волочил труп Гектора вокруг могилы Патрокла, боги могли с тою же божественной жалостью наблюдать сцену из XXII песни — как Ахилл тащил труп с поля боя к ахейскому стану. Итак, жалость богов могла быть вызвана тем, как Ахилл волочил труп с поля боя к ахейскому стану (песнь XXII), а мота быть вызвана и тем, как Ахилл волочил труп Гектора вокруг могилы Патрокла (песнь XXIV). С первого зрелища прошло двенадцать дней до решающего совещания (и вмешательства Аполлона и Зевса), со второго — девять. Вроде бы оба срока мотивированы.

Но боги, знающие все, конечно, должны были считать с самого начала измывательств — с волочения трупа к ахейскому стану, со дня убийства Гектора. Значит, весь вопрос в том, были или не были учтены «Похороны Патрокла» перед решением вопроса. А это значит, что похищение трупа и выкуп были вписаны в разные версии сюжета — одна еще без «Похорон Патрокла», другая — после их включения.

Дело можно представить себе так. Певец, у которого боги задумали похищение, отсчитывал от начала измывательств двенадцать дней. Это число и называет Гермес, осуществлявший похищение. Это же число указывает и тот певец, который ввел в совещание богов Аполлона и отвечающего на его призыв Зевса, предложившего идею выкупа. Но в своем рассказе Фетиде Зевс уже учитывает, что из этих двенадцати дней три дня занято похоронами Патрокла, и потому началом издевательств считает волочение вокруг могилы Патрокла и называет девять дней.

Возможно и другое толкование. Певец, сочинявший похищение, числил девять дней измывательств. Это было до включения «Похорон Патрокла». Когда же в совете появился Аполлон и в ответ на его жалобу Зевс предложил идею выкупа, то это было уже после включения «Похорон Патрокла», и дней стало уже насчитываться двенадцать — этот срок и называется певцом для речей Аполлона и Зевса (двенадцать дней с начала измывательств), и его называет Приаму Гермес, уже осуществляющий новую миссию. А в рассказе Фетиде Зевс по недосмотру певца еще приводит старую версию срока — девять дней.

Во всяком случае, сюжетная линия с похищением появилась в поэме раньше, чем линия с выкупом (Еrhardt 1894: 479; Шестаков 1898: 484–485). Во-первых, включение «Похорон Патрокла», связанное с выкупом, оказывается позже, чем повествование без «Похорон», связанное с похищением. Во-вторых, призыв к похищению никакого смысла в поэме не имеет — он мыслим только как реликт реального похищения, осуществлявшегося в прежней версии. В-третьих, наконец, ряд других пассажей XXIV песни получает лучшее объяснение, если предположить, что они являются неубранными остатками описанного некогда похищения тела.

Так, Зевс передал через свою посланницу Ириду обещание Приаму, что в пути его будет охранять Гермес, пусть старец не помышляет о страхе и смерти. Но когда жена умоляет Приама воздержаться от опасной поездки в лагерь врага, он ничего не сообщает ей об обещании Зевса, даже сам рассуждает о возможности гибели — как не было обещания. Да и в поездке страшно пугается, увидев незнакомца, как бы забыв, что его должен проводить Гермес. Гермес же, в отличие от Ириды, только что побывавшей у Приама, не ссылается на поручение Зевса, а представляется случайным встречным и свое желание помочь объясняет чувством милосердия. Похоже, что обещания Зевса прежде просто не было, а встреча с Гермесом имеет какое-то другое значение.

Далее, повеления Зевса Гермес не исполнил: не представил Приама пред очи Ахилла, а только отворил ему ворота и ввел во двор, после чего исчез. Потом, после мирной беседы Приама с Ахиллом, выдачи тела и отхода ко сну, снова появляется Гермес, хотя это уже не было предусмотрено Зевсом. Пробирается Гермес тайно к Приаму, будит его и рекомендует не ждать утра, а вывезти труп ночью, т. е. все-таки похитить. Он мотивирует это опасностью плена, возмущением союзников Ахилла и т. п. Он беспокоится, как незримо пройти мимо стражников. Между тем Приама в стане Ахилла охраняли законы гостеприимства и приема послов. Союзники Ахилла, только что с трудом улестив его, не решились бы бесчинствовать в его стане, а стражников только что сам же Ахилл запросто погружал в сон.

Похоже, что и объяснения Гермеса прежде не было, а его помощь Приаму имела совсем другое значение: «помогая» Приаму, он, по сути, руководил похищением трупа, т. е. выполнял поручение богов. Ведь не мыслилось же похищение как собственноручная кража трупа богом — люди должны были служить его инструментами, непосредственными исполнителями организуемых им действий.

Итак, вырисовывается предшествующая версия. Приам выезжал за телом Гектора по собственной инициативе, как и планировал в плаче, помещенном в конце XXII песни, а Гермес встречал его, выполняя поручение богов (до решения Зевса). С помощью Гермеса Приам похищал тело. На такое предприятие Приам, конечно, должен был выезжать один, в то время как делегация, заранее запланированная как посольство и везущая выкуп, конечно, должна предусматривать большой состав — ради охраны и вручения сокровищ.

Переход к этому второму варианту добывания тела Гектора произведен не очень удачно. Получилось много шероховатостей. Путаница со сроками (девять дней, двенадцать дней) уже приведена. В уста Зевса певец вложил слова о необходимости отказаться от похищения, но чем это мотивировано? Мотивировка очень неловкая — надзором Фетиды за сыном и его делами: она, мол, не позволит (XXIV, 71–73). Между тем Фетиду посланница Зевса тут же находит глубоко в подводной пещере (XXIV, 77–84).

Какова была действительная причина перехода к новому варианту эпизода? Чего добивались создатели этого варианта? Главное отличие — в ином отношении к нравственным ценностям, в иных идеалах. На первый план теперь выступает восхваление жалости, милосердия. Сострадание к человеку и милосердие чувствуются и в «Похоронах Патрокла», где бывшие враги Агамемнон и Ахилл совместно хоронят Ахиллова друга.

8. Первоначальный конец

Но главная причина, по которой приходится отвергнуть исконность последней песни в «Илиаде», — это свидетельства того, что первоначальное завершение поэмы было вообще другим — без выкупа тела Гектора и без похищения его.

Во многих местах поэмы Ахилл грозится опозорить тело Гектора — обезглавить, вышвырнуть псам и птицам на растерзание, а в последней песни неожиданно либо упускает труп врага, либо выдает его отцу, Приаму. Было ли так задумано?

Кроме того, он обещал обезглавить у погребального костра двенадцать пленных троянцев (XVIII, 336–337). Клятва («голову Гектора») вполне очевидно предусматривает, что и Гектор будет обезглавлен. Перед поединком с Ахиллом Гектор, предвидя свою гибель, предлагает ему уговориться, чтобы победитель не бесчестил тела противника, а выдал его родичам. Но Ахилл отверг это предложение.

Когда Ахилл поразил копьем Гектора, то злорадно воскликнул: «Тебя для позора птицы и псы разорвут» (ХХII, 335–336). Умирая, Гектор снова заклинал Ахилла отдать его тело родителям для погребения. И снова Ахилл отказался выдать тело за какой бы то ни было выкуп — даже если бы ему предложили столько золота, сколько весит тело (ХХII, 351). И снова уверил: «Птицы твой труп и псы мирмидонские весь растерзают!» (ХХII, 354) Андромаха, увидев со стены тело мужа, влачимое за колесницей Ахилла, тоже предвидит, что его должны растерзать псы (ХХII, 509). Затем над гробом Патрокла во втором своем плаче Ахилл сообщает покойному другу:

Ахилл столь часто грозил изуродовать и обесчестить тело Гектора, что это должно быть выполнено. Вряд ли все эти угрозы и обещания были введены только для контраста, для нагнетания ужаса перед тем, как мирно разрешить ситуацию выдачей тела. Неожиданность не в духе гомеровского эпоса. Его слушатели хорошо знают дальнейший ход событий по прежним исполнениям или по традиционным схожим схемам. Певец часто предсказывает события, предваряя их предупреждениями, создает атмосферу предвкушения. Если в ряде песен систематически проводится предвкушение позорной расправы с телом Гектора, то значит, в последней песни эта расправа осуществлялась. И только замена последней песни убрала эту концовку.

Эту логику выдвинул давно С. А. Набер, за ним повторили А. Фик, В. Гельбиг и У. Виламовиц, позже ее поддерживал С. Баурэ. Виламовиц подметил и следы подправки старого текста (Naber 1877; Fick 1886: 92–109; Gelbig 1900; Wilamowitz 1920: 72–76, 78; Bowra 1972: 40, 105–106).

Во время похорон Патрокла Ахилл, зажегши костер и бросив в огонь заколотых юношей, взывает к Патроклу и на сей раз сообщает: «Все я обещанное совершил (в переводе Гнедича неточно: «совершаю»): двенадцать гордых и славных троянских сынов тех с тобою всех огонь пожирает; Гектора же я не огню отдаю (у Гнедича переведено неточно, в будущем времени: «оставлю»), но псам (огню его Ахилл и не обещал предать)» (XXIII, 180–183). И вот тут сразу следует подправка:

«Так угрожал он...» Какие уж тут угрозы! Тут констатация, а не угрозы. «Совершил», а не «совершаю». То есть кусочек текста с констатациями все-таки остался, но ближайшее продолжение подправлено, введено божественное вмешательство, как обычно в ситуациях, где действие нужно срочно и необъяснимо изменить. Невесть откуда слетела богиня Афродита и предохранила труп Гектора от псов, которым его уже отдал Ахилл.

Ранняя версия конца «Илиады» должна была содержать не только посмертное унижение Гектора, но и смерть самого Ахилла.

Через всю последнюю четверть поэмы и до самых последних песен проходит мысль о близкой смерти Ахилла, о том, что ему назначено судьбой умереть сразу же за Гектором — пасть в Скейских вратах от стрелы Париса, направляемой Аполлоном. По-видимому, эта функция потянуть за собой Ахилла на тот свет перешла Гектору от Мемнона, когда «Мемнония» не была еще продолжением «Илиады». Эту судьбу — умереть сразу за Гектором — Ахиллу неоднократно пророчит его мать Фетида (XVIII, 58–60, 95–96, 439–441). А подозрение об этом появляется уже раньше — XI, 793–794; XVI, 36–37; 50–51). Ту же судьбу Ахиллу предсказывает вещий конь Ксанф (XIX, 408–409, 415–417); прорицают умирающий Гектор (XXII, 356–360) и тень покойного Патрокла (XXIII, 80–81); предвидит и сам Ахилл (XVIII, 10–11, 80–93; XIX, 420–423; XXI, 276–278; XXIII, 144–151). Фетида — морская богиня, дочь Нерея, а Нереиды знают будущее: имена двух других дочерей Нерея — Нимерта и Апиведа — означают «Без ошибок» и «Без обмана». Предсказание должно сбыться, и оно должно исполниться в точности (Reinhardt 1961: 29, 34).

Между тем в нынешнем сюжете смерть Ахилла отделена от смерти Гектора битвой с амазонками и битвой с Мемноном, которые происходят уже в другой поэме, «Эфиопиде», и смерть Ахилла описывается там же. И битва с амазонками, и победа над Мемноном явно врезаны в более простой и логичный сюжет, и для этого от эпопеи отрезан прежний конец, без него оказалась и вырезанная из нее «Илиада».

Первоначальный порядок событий в «Илиаде» или ее ранней форме, близкой к «Малой Илиаде», очевидно, был другим. Сразу же за гибелью Гектора следовал штурм города, во время которого Ахиллу предстояло погибнуть.

След этого хода событий сохранился в победной речи Ахилла. Над павшим Гектором он восклицает (перевожу дословно): «*Ну-ка, давайте испытаем город оружием со всех сторон» (XXII, 381). Это и был план немедленных действий. Более того, Ахилл предлагает ахейцам петь пеан (XXII, 391), а пеан, согласно Эфору, пересказанному Страбоном (IX, III, 12), по традиции, поют войска перед вступлением в бой!

Это ранний Ахилл, рвущийся в бой и к собственной скорой смерти — в соответствии со всеми прорицаниями. Но вдруг молниеносная перемена, и перед нами возникает позднейший Ахилл, каким он оказался после появления рядом «Мемнонии», а в самой «Илиаде» — «Патроклии» и «Похорон Патрокла». Этот позднейший Ахилл тут же спохватывается и вводит подправку:

Штурм отложен ради похорон Патрокла. Эта поправка введена в связи с изменением всего сюжета, которое отодвинуло штурм в далекое будущее и сделало всех прорицателей лжецами.

Анализ конца «Илиады», так же как и ее начала, показывает, что поэма не только вырезана из текучего и непрерывного Троянского эпоса, но и имеет за собой долгую историю. Что над ее созданием работал не один певец. Что состав ее очень сложен, в ней отложились разные версии и редакции и за нею стоят разные источники.

Список литературы

Клейн Л. С. Бесплотные герои: Происхождение образов «Илиады». СПб.: Фарн: Худ. лит., 1994.

Косвен М. О. Амазонки: История легенды // Советская этнография. 1947. № 2–3.

Скрипник Т. А. Амазонки в античной традиции // Известия Ростовского областного музея краеведения. 1988. Вып. 5. С. 29–39.

Шестаков С. П. О происхождении поэм Гомера. Вып. II: О происхождении Илиады. Казань: Тип. Имп. ун-та, 1898.

Bergk Th. Griechische Literaturgeschichte. Bd. I. Berlin: Weidmann, 1872.

Bowra С. M. Homer. London: Duckworth, 1972.

Deichgräber K. Der letzte Gesang der Ilias // Abhandlungen der Akad. der Wissenschaften in Mainz, Geistes- und Sozialwissenschaftliche Kl., 5. Wiesbaden, 1972.

Düntzer H. Über den Schluss der Ilias // Düntzer H. 1872. Homerische Abhandlungen. Leipzig, Hahn: 389–398. 1872 (1. Veröffentl. 1846).

Erhardt L. Die Entstehung der homerischen Gedichte. Leipzig: Ducker und Humblot, 1894.

Fick A. Die Homers Ilias. Berlin: Vandenhoeck und Ruprecht, 1886.

Gelbig W. Der Schluß des äolischen Epos vom Zorne des Achill // Rheinisches Museum. 1900. 55: 58–61.

Heyne Chr. G. Homeri carmina cum brevi annotacione. Vol. 9. Lipsiae: Weidmann, 1822.

Kirk G. S. The songs of Homer. Cambridge: Cambridge University Press, 1962.

Köchly H. Hektars Lösung: (Gratulationsschrift an Wölker). Zürich: Zürcher und Furrer, 1859.

La Roche J. Über die Entstehug der homerischen Gedichte // Zeitschrift für das oesterreichische Gymnasialwesen. 1863. 14: 161–202.

Lachmann K. Die Betrachtungen über Homers Ilias. Berlin: Reimer, 1874 (1. Aufl. 1847).

Myres J. L. The last book of the 'Iliad' // Journal of Helelnic Studies. 1932. 52 (2): 264–304.

Naber S. A. Questiones Homericae. Amsterdam: Van der Post, 1877.

Pestalozzi H. Die Achilleis als Quelle der Ilias. Erlenbach; Zürich: Rentsch, 1945.

Reinhardt K. Die Ilias und ihr Dichter. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht, 1961.

Schadewaldt W. von. Einblick in die Erfindung der Ilias: Ilias und Memnonis // Schadewaldt W. von. Homers Werk und Welt. 2. Aufl. Stuttgart: Koeler, 1951: 155–204.

Seibel M. Die Klagen um Hektor im letzten Buche der Ilias: Eine homerische Studie. München: Straub, 1881.

Shipp G. P. Studies in the language of Homer. Cambridge: Cambridge University Press, 1953. (2d ed. 1972).

Wilamowitz U. Die Ilias und Homer. 2. Aufl. Berlin: Weidmann, 1920.