Вторник, 17 марта 1898 г. С. Петербург

С курьером

Ваше Императорское Высочество,

Вы поймете, в каком взволнованном и тяжелом нравственном состоянии я нахожусь, и простите мое нескладное изложение случившегося.

Вчера в 9 часов утра я был разбужен приходом Михайлы, человека Сиверса, и сразу понял, что все кончено. Так оно и оказалось. Бедный Густав принял мышьяк [в] воскресенье вечером и скончался при страданиях, вероятно, в какие-нибудь полтора-два часа. Одним хорошим человеком, мучеником своего характера и своего самолюбия, стало меньше. Очень грустна для нас всех эта потеря, и я вполне понимаю, что для Вас она на долгое время будет незаменима.

Но я предвидел, что кончится дело плохо, т. е. я опасался все, что с Густавом Ивановичем сделается нервный удар, разрыв сердца или что-либо подобное. На нем лица не было за последнее время. Весь он представлял из себя олицетворение какого-то отчаяния или физической муки. Лицо было еще краснее, чем обыкновенно, и глаза чуть не выходили из орбит. Говорить с ним было почти что невозможно. Он не отвечал, что-то говорил отрывистое, малопонятное. Было тяжело на него смотреть. Во время посещения его дома делалось жутко. Ни одного приветливого слова и неприятный, зловещий взгляд, и разговор все вертелся возле финансового вопроса и медалей. Но обычная серьезность его характера здесь обнаруживалась еще сильнее. Скажет несколько слов и замолчит. Как ни уговаривал я его бросить все это, не думать, как ни упрашивал куда-нибудь пойти в театр, послушать любимого Вагнера — отказ получал резкий. На его рождение, 10 марта, мы думали, как каждый год, его поздравить, но он предупредил нас, что никого не принимает, даже своих родных. По-моему, он решился на самоубийство еще до Вашего отъезда, но <…> после Вашего отъезда совсем впал в полный маразм.

Сестра его Дарья Ивановна вчера мне говорила, что хотела со мною посоветоваться насчет брата, на которого она, как говорила, без слез не могла смотреть и видела, что с ним что-то неладное творится.

При нашей ежедневной встрече во дворце я ему всегда предлагал вопрос: «Ну, все ж таки успокоился наконец?» — и получал ответ: «Какое успокоился, все идет хуже и хуже». Но в чем было это хуже, он, конечно, не говорил. Работал он много дома, но над чем — не знаю. Думаю, над денежным отчетом за прошлые года. По мнению его брата, Вас. Ив., он с отчетом должен был покончить приблизительно в субботу или пятницу. Очень может быть, что не сошлись новые цифры или что-нибудь его в этом отчете поразило и дало последний толчок его решения покончить с собой. Это последнее предположение принадлежит его брату. По крайней мере, так высказался мне. Я разделяю его мнение, хотя не знаю, так ли это или нет. Но знаю хорошо, что Г. Ив. был все время в ненормальном состоянии и в сильно взволнованном и экзальтированном, состоянии почти помешательстве.

Человек его сообщил мне, что последние дни Г. Ив. много пил коньяку, чего прежде никогда не делалось. C'etait pour se monter le courage[474]. C'était à lui pour le courage.

Я не имею причины сомневаться в этих словах его слуги. И по-видимому, он, перед тем как принять яд, выпил коньяку большое количество. Но это между нами, Ваше Высочество.

Самое отравление мышьяком более чем удивляет меня. Ведь он был химиком? Он знал, что мышьяк не из самых быстрых ядов! А между тем у него в комнате было цианистого кали большое количество. Тут опять мое предположение, не подумал ли он о том, что мышьяк долго сохраняет организмы, тогда как цианистый кали их быстро разлагает!

Зная хорошо Густава, я думаю, что это соображение имеет большое вероятие.

Сейчас Вам на этом столе писал письмо Л. Бертенсон, но содержание его я не знаю. По моей просьбе сейчас же Бертенсон телеграфировал Вам в Париж о том, что Густав сам отравился.

Вот все, Ваше Императорское Высочество, что мне до сих пор известно об этом трагическом финале хорошего Густава Ивановича Сиверса. Никак не думал я, что именно таким способом он с Вами расстанется!

За несколько дней до смерти я показывал ему бабочек, но он смотрел на них иными глазами, чем раньше. «Ничего этого для меня больше не существует, — ответил он мне. — Я поставил крест на энтомологии и на музыке. Теперь я только чиновник и больше ничего. Это очень тяжело под старость».

Я, конечно, на это энергически возражал, нарочно начинал ему показывать интересные сведения из разных журналов о разных насекомых. Ничего не брало. Уходя из дворца, он как-то отрывисто, почти грубо с нами прощался и быстро уходил. Теперь только вспоминаю я об этом. Может быть, каждый раз при таком прощании прощался он с нами навсегда и думал в тот же день привести свое решение в исполнение.

Итак, Ваше Высочество, прежний дружный кружок энтомологов рассыпается окончательно: Фиксен, Христоф, Сиверс. Сами Вы оставили Петербург, и Герц и я являемся последними представителями того, что так недавно еще было веселым кружком и большим энтомологическим центром. Мне это все больно, тем более что я сам нездоров и быстро старею. Я работаю не менее 10 часов в день. И всю свою последнюю энергию вкладываю в свою работу. Но когда я ее кончу, тогда моя сила воли ослабнет, и я должен буду отдохнуть хоть немножечко, а не то Вы лишитесь и еще одного Вам от всего сердца преданного человека, каким я всегда был и буду.

Простите нескладное письмо, писанного скверно от волнения и грусти.

[P. S.]

Вам, Ваше Высочество, надеюсь, напишу в более покойном состоянии и, может быть, сообщу еще кой-что. А сегодня больше не в состоянии писать.