В вихре бредовых видений мелькали лица Стоунов, отец, обвешанный трубками на больничной кровати, и Кристиан.

Мы лежали на поляне в рассветном тумане, а вокруг благоухали бледно-розовые цветы. Он смотрел на меня с таким трепетом и любовью, что захватывало дух. Я потянулась к нему, желая коснуться острой скулы, и вдруг заметила кружевные рукава своего светлого платья.

А потом…

Поляна дрогнула, как поверхность воды от дождя, и я стала наблюдать за происходящим со стороны.

Вместо меня на поляне лежала Анна, это ее Кристиан крепко обнимал за талию и дарил ей все тепло мира, безмолвно показывая, насколько глубоко влюблен в хрупкую девушку.

Почему-то этот кошмар стал ужаснее всепоглощающего пожара. Огонь хотя бы пожирал тело, а нынешний сон выворачивал наизнанку душу.

Я заметалась на кровати и открыла глаза, поняв, что лекарство лишь загнало скорбь глубже. Взгляд устремился в темный потолок, но его мигом переманил тусклый блеск от ночника в углу. На кожаном кресле в противоположном углу сидел Кристиан, чуть склонившись и уперев локти в широко разведенные колени.

При виде младшего Кэмбэлла пульс бешено участился, а в горле пересохло.

Наверное, так реагирует тело добычи на хищника.

– Сколько я проспала? – решила начать разговор с нейтрального вопроса. Часы на тумбочке не подсвечивались, а телефон я оставила в сумочке.

– Двое суток.

– Что?! – Я резко села в постели, откинув одеяло, но тут же пожалела об этом. Меня замутило, а темнота ночи на пару долгих секунд стала непроглядной.

– Сьюзан и Кларк оборвали телефон. Пришлось от твоего имени отписаться, чтобы они перестали накручивать себя. Ты здесь в безопасности… – последнюю фразу Кристиан произнес натянуто. Он напряженно откинулся на спинку кресла, сложив руки в замок, точно взвешивал, что сказать дальше: – Ты звала меня во сне. И плакала.

Я грубо растерла лицо ладонями, словно пыталась стереть не только следы сна, но и предательские слезы. Когда с «уликами» было покончено, рассердившись на то, что потеряла контроль над эмоциями, сжала переносицу.

Все было так банально. Я влюбилась и грезила взаимностью, ответной глубиной чувств, но получила лишь сомнения. Внутри гнездился страх не только перед сущностью Кристиана, я до одури боялась, что он разобьет мне сердце. Ведь горькая правда заключалась в том, что Кэмбэлл заметил меня лишь из-за сходства с бывшей возлюбленной.

Тень укрывала лицо Кристиана, и мне приходилось щуриться, пока я придумывала оправдания, чтобы скрыть нежные чувства. Брэд пользовался моими слабостями, и я не хотела, чтобы Кэмбэлл получил надо мной преимущество.

Я открыла рот, готовясь выдать нелепые объяснения в духе «ты все неправильно понял», но не успела. Крис встал и шагнул в центр комнаты. Золотистый свет лампы скользнул по острым скулам и точеным формам, подчеркнув его холодную красоту.

– Не забывай, что я слышу пульс на расстоянии и вижу трепет ресниц даже в темноте, Лекса. А еще я чувствую тебя. Так что прежде чем ты солжешь, возведя возле своего сердца новый барьер, я тебе кое в чем признаюсь. Расскажу то, чем не делился ни с кем, кроме Владлена.

Я хмыкнула, давно не надеясь получить ответы на множество заданных Кэмбэллу вопросов.

Кристиан осторожно подошел и опустился на край кровати, точно боялся меня спугнуть, а я подтянула колени к груди, положив на них подбородок, – так я привыкла сдерживать дрожь. По телу разлилась волна тепла, обволакивая тревоги в притупляющий их кокон.

Магия Криса.

– Ты хотела знать, как я стал вампиром? Что ж… Это не самая благородная история.

Его пальцы сжали край матраса до скрипа пружин, а повисшая тишина стала гнетущей. Я чувствовала, что Кристиану мучительно больно раскрывать правду о себе, но он искал способ преодолеть пропасть между нами и начал выстраивать этот «мост» с доверия.

Глава 26

Кристиан

Мальчик из храма

Огромные разноцветные глаза Лексы расширились от удивления, а я едва сдержал мрачный смешок, отражающий мое отношение к постоянной фальши.

Чтобы затеряться среди людей, приходилось постоянно вариться в котле лжи, и я давно позабыл, где грань между правдой и вымыслом. Искренность? Порядочность? Пустые слова, от которых сводило зубы. Однако было время, когда я буквально воплощал подобные идеалы, пока они же не вырыли мне могилу.

– Прошу, только не жалей меня. Эта гиблая история произошла так давно, что кажется выдумкой.

Лекса молча кивнула, приподняв голову. Ее распушенные волосы с осветленными кончиками рассыпались волнами по черной футболке.

– Я родился и рос во Франции, в семье кузнеца. На мою нелегкую молодость выпали годы правления Людовика Справедливого.

– Ого, – только и вымолвила пестрянка, не сдержав изумления от столь шокирующей новости. Но больше перебивать не стала и снова уперлась подбородком в колени.

Желание обнять ее, чтобы своим теплом Лекса согрела заледеневшее от страшных воспоминаний сердце, ударило с такой силой, что я не смог сопротивляться. Аккуратно пересел ближе. Лекса не остановила меня, даже когда я снял ботинки и разместился на кровати так, чтобы наши плечи соприкасались.

– Мы жили в небольшом городке на побережье. Сразу после родов моя мать захворала и вскоре оставила меня на воспитание отцу и настоящему старшему брату. Рафаэль всю жизнь винил меня в ее смерти, не от большого ума, конечно, но ненависть брата с годами только крепла, передаваясь и отцу. – Меня передернуло при воспоминании о мужчине, который продал собственного сына за бутылку. Лекса заметила это и сильнее прижалась ко мне. Вскоре наши пальцы переплелись.

Какой бы шторм ни бушевал в душе этой девушки, сейчас мы искали свою тихую гавань в объятиях друг друга.

– Я с детства отличался от брата и сыновей собутыльников отца: не ввязывался в драки, зарабатывал на хлеб честным трудом, а главное – верил в Бога, от которого после смерти матери отец и брат навсегда отвернулись.

Тяжело вздохнул, кислород вампиру – не нужен, но вот воздух позволял говорить. Лекса молчала, стараясь не сбивать меня с мыслей.

– Рафаэль помогал в кузнице, я же отрекся от семейного дела, отдав предпочтение искусству. Однажды нарисовав портрет одной состоятельной барышни, я заслужил место в рядах тех, кому выпала честь расписывать церкви. – Чем ближе я подходил к развязке, тем сильнее озноб пробирался под кожу. Пришлось немного отстраниться от Лексы и прижаться к спинке кровати, чтобы получить необходимую опору.

– И что было дальше? – подтолкнула к продолжению рассказа пестрянка. Она не расценила мое «бегство» как отказ быть рядом, хотя после обвинений полицейского у дома Стоунов я думал, что Лекса больше к себе не подпустит. Однако пестрянка удобно устроилась между моих ног, а мой подбородок лег на ее макушку.

Я втянул носом пудровый аромат духов, и сердце Лексы застучало быстрее. В этих сильных ударах слышались тревога и возбуждение, поэтому я больше не стал оттягивать момент тяжелого признания.

– Меня презирала вся родня. За слишком слащавую внешность, за «девичий» талант художника и отказ марать руки в грязи. Я не посещал таверны на выходных, не искал встречи со случайными девицами, придерживаясь веры. Единственное, чем был грешен, это любовью к табаку, он помогал отвлекаться от семейных неурядиц. Я был непреклонен и тем самым гневил отца и брата еще сильнее.

Я поджал губы, не зная, как правильнее преподнести последнюю часть рассказа. Не хотелось, чтобы огонь, с которым Лекса взирала на меня – статного и гордого мужчину – погас, превратившись в мерцающую искру сожаления.

– Рафаэль часто избивал меня, пытаясь, как он позже объяснял, вытрясти из меня дурь. А после того, как кто-то поджег кузницу отца за неуплату налогов короне, он совсем слетел с катушек. Заработок брата упал, мой возрос, поэтому однажды, сговорившись, они с отцом натравили на меня своих друзей-пьянчуг, чтобы обокрасть после работы в церкви и преподать мне очередной урок, что негоже отрекаться от семьи из-за веры.

Перед глазами замелькали образы злосчастной ночи, в носу засвербело от мнимого запаха дешевого бурбона, а в ушах зазвенели хриплые голоса моих палачей. Если бы не легкий поцелуй Лексы в щеку, я бы так и застрял во тьме прошлого.

– Они подкараулили меня возле церковных ворот, я как раз закончил расписывать купол и получил вторую часть золотых лир. Один из них назвал меня «милой девчонкой», второй вырвал из рук кисти и краски, а третий быстро приложил чем-то тяжелым по голове. Я до сих пор благодарен ему за это, ведь смутно помню, что происходило дальше. Чтобы не нарваться на офицеров и прохожих, они отволокли меня в ближайший переулок и… – Голос все-таки дрогнул. – Мне было всего двадцать три, когда по приказу родного отца надо мной сначала морально надругались, а потом забили до полусмерти, бросив умирать под воротами церкви.

– Господи, Кристиан! – воскликнула Лекса и прижала ладонь ко рту. В ее глазах блеснули непролитые слезы по моей тяжелой судьбе. – Как они могли так с тобой поступить?

– Ты обещала, что не станешь жалеть мальчишку из храма. Он умер давно и безвозвратно.

Лекса тихо всхлипнула и судорожно стиснула мою ладонь, поглаживающую ее живот.

– Просто скажи, что эти ублюдки ответили за произошедшие.

– Да. Позже я поквитался со всеми, кто был причастен к моим унижениям. Брата и отца я казнил собственноручно. Они хотели видеть во мне жестокость, вытравить мое доброе сердце и любовь к прекрасному, что ж, они своего добились, – больше я никогда не рисовал. Только кровью…

Лекса еще раз хлюпнула носом, потом взяла себя в руки и приготовилась слушать дальше.

– Я умирал в грязи, брошенный под забором, как бездомный пес. Долго и мучительно, истекая кровью под проливным осенним дождем. Небеса словно плакали из-за угасающего сердца верующего, но не вмешивались, хоть я и взывал к Богу, к ангелам, к кому угодно, чтобы наконец прекратились страдания. Но мне ответили отнюдь не святые… За мной пришел Дьявол в обличии древнего вампира – Виолетты. Когда я был близок к тому, чтобы навсегда покинуть мир, она предложила сделку: месть и вечную жизнь в обмен на служение ей. – Моя голова печально склонилась, выдавая неоднократное сожаление о решении стать монстром. – Я согласился. Виолетте всегда удавалась находить сломленные души, разочаровавшиеся в любви и жизни, и я не стал исключением.

Лекса повернула ко мне лицо. Может, хотела увидеть, как треснет моя маска сдержанности, но я давно научился не проявлять эмоций, даже когда они душили.

– Она обратила меня прямо возле церкви. Доказывая, насколько хрупка моя вера и как близок Дьявол к творению Господа. Она жадно иссушала меня, а я безмолвно кричал от внутренней агонии, так как в умирающем теле не хватило сил даже на жалобный писк. После Виолетта разрезала свою руку об угол креста, который сорвала с моей шеи, как безделушку и дала мне испить своей крови. Меня накрыло такой болью, точно по венам пустили керосин и подожгли. Я отключился, а проснулся уже в логове вампиров западного клана – заброшенном замке на границе Румынии.

– Это ужасно, – заключила пестрянка, но я покачал головой, подсказывая, что излил не все наболевшее.

– В замке я встретил Владлена. Его приставили ко мне как учителя, пока Виолетта занималась делами клана. Мы были созданы, чтобы охотиться и приносить древним человеческие жертвы. Я быстро переборол божественную заповедь – «не навреди», так как подстегнутая обращением злоба на мир усилилась в сто крат. Однако через годы, когда жертвами клана все чаще становились дети и женщины, я наконец осознал, во что именно превратился – в чудовище.

– Вы с Владленом отделились от клана? – осторожно поинтересовалась Лекса, а я слегка опустил руку, зацепившись большим пальцем за резинку ее спальных шорт. Нежная кожа пошла мурашками, реагируя на мои прикосновения, но уступать звенящей в жилах страсти сейчас было бы глупо.

– Да, спустя почти век мы приняли решение уехать, узнав о странствующих магах, готовых делиться своими секретами за целебную вампирскую кровь. Так нам стали доступны обряды, которые помогают обрести частичку былой человеческой жизни. Виолетта называла нас сыновьями, поэтому не стала перечить, как любящий «родитель», вняв нашим желаниям. Конечно, она пыталась нас отговорить, но мы твердо решили отделиться от клана. Древние сначала были против, но Виолетта обещала присматривать за нами и держать все под контролем, а именно не позволять нам выдать тайну вампирского рода. Она стала зачистчицей. Позже из разных кланов, вдохновившись нашим примером, отделились и другие вампиры. Так появились обособленные, трендонские вампиры. Как я уже говорил, из-за вмешательства в нашу суть чуждой магии наша собственная ослабла, но мы приобрели другие отличные от древних сородичей способности. Мы, как хищники, эволюционировали под окружающую нас среду.

Рассказывая о вампирской жизни, я расслабился, но когда настало время вспомнить еще один вбитый в крышку гроба «гвоздь» моего спокойствия, вновь напрягся всем телом.

– В восемнадцатом веке мы переехали в Канаду. Она только развивалась, и на новой земле никто и никогда не слышал о вампирах. Это играло нам на руку, позволяя открыто вычислять моральных ублюдков и питаться ими. В 1810-х мы переселились в Голден, и через несколько лет я встретил ее…

Светильник в углу комнаты заморгал, и пестрянка ахнула. Видела ли она Анну, мне оставалось только гадать. Конечно, я мог спросить напрямую, но боялся разрушить хрупкое доверие, поэтому ждал, пока она решит сама открыться.

– Я могу продолжать? – Если Лексе было неприятно слушать о моей прошлой любви, я давал ей шанс отказаться от этой части мемуаров.

– Да, – сглотнув, отозвалась она и быстро заморгала, точно прогоняя прочь видение.

– Ее звали Анна Аргайл. Обворожительная, строптивая дочь барона, которую я случайно повстречал в лесу. Она не испугалась меня, чем заслужила сначала уважение, а когда призналась, что тоже страдает от недопонимания и готова принимать мои пороки – жажду крови и вынужденные убийства, – я отдал ей сердце. Впервые влюбился настолько глубоко, что терялся в ней. – Мертвое сердце заныло, несмотря на прожитые века. – Мы пытались обрести счастье, пока она не возлегла с другим и не обвинила меня во всех бедах ее семьи. А когда я, жертвуя собой, пришел спасти ее, втоптала мои чувства в грязь. Я возненавидел ее с той же всепоглощающей силой, с какой когда-то обожествлял. Анна стала моей личной пыткой, наваждением, от которого нет избавления…