На протяжении мая и июня Германия пыталась убедить всех, что она не Австрия. Великобритания и США пытались убедить всех, что они не Германия. Однако это не остановило распространение кризиса, который переправился через Ла-Манш, а затем и через Атлантику. Тогда как в Германии кризис назревал в течение почти двух лет, Лондона он достиг всего за считанные недели, а Нью-Йорк поразил всего через несколько дней после Лондона.
Харрисон, который к тому времени имел опыт банкротства Bank of United States, понимал, что Германии срочно необходимо предоставить помощь, чтобы остановить распространение кризиса. А вот Норман, у которого не было опыта банкротства крупного банка, избрал более жесткую линию поведения. С высоты прошедших лет мы знаем, что Норман должен бы был более внимательно отнестись к состоянию британских банков, которые выдавали кредиты немецким экспортерам, и к истощению резервов центрального банка. Но поскольку он несколько месяцев испытывал сильное давление, он сам находился на грани истощения. 28 июля он заболел и неделю провел в постели. 15 августа, сопровождаемый своей сестрой миссис Агнесс Чалмерз, он сел на борт лайнера, отправлявшегося в Канаду. Там он оставался на протяжении практически всего сентября и имел лишь ограниченную телеграфную и радиотелеграфную связь с Лондоном[270].
Состояние Нормана может помочь объяснить тот факт, что Банк Англии действовал очень нерешительно, в то время как его резервы испарялись[271]. В его отсутствие политика банка определялась комитетом, а комитету требовалось время, чтобы прийти к согласованному решению. Кроме того перед Банком Англии встала та же дилемма, что и перед Рейхсбанком, а именно: отстаивать обменный курс или поддерживать экономику. Однако поскольку страна не прошла через такую же изнурительную инфляцию, регулятор сделал другой выбор. Безработица представляла собой проблему, поскольку 22 % населения имело страховку на случай потери работы. Лейбористское правительство, которое выступало за возвращение полной занятости, было у власти с 1929 года. Поднять ставки в этих обстоятельствах значило настроить против себя это правительство и подорвать государственную поддержку центрального банка. Ральф Хоутри, возможно самый проницательный экономист в Министерстве финансов Великобритании, понимал это. «Поднять ставки, когда уровень безработицы среди застрахованных от потери рабочего места трудящихся вырос до 22 %, значило только усугубить ситуацию, – объяснял он позднее. – Если, на языке 1848 года, за конвертируемость надо было заплатить дальнейшим снижением занятости, значит ситуация стала невыносимой. И на самом деле так и было»[272].
Кроме того, у банков наступили тяжелые времена. Лондонские частные инвестиционные банки, или торговые банки, как их называли, поскольку они выдавали кредиты компаниям, занимающимся внешней торговлей, предоставили гарантии по векселям, выпущенным немецкими компаниями, ожидавшими экспортных поступлений. Как только векселя были гарантированы, они могли продаваться другим инвесторам. В обычных обстоятельствах это были легкие деньги. Банк получал комиссию, а случаи, когда нужно было делать выплаты по гарантии, были редкими. Сходство с кредитно-дефолтными свопами, выпускаемыми банками в качестве страховки 80 лет спустя, более чем очевидно.
Однако обстоятельства 1931 года вряд ли можно назвать обычными. Из-за неустойчивости валютного рынка было сложно продавать немецкие векселя другим инвесторам, что заставляло банки хранить их на собственных балансах. А летом, после кризисов у Creditanstalt и Danatbank, выплаты австрийских и немецких компаний иностранным кредиторам были заморожены. Тот факт, что у банков было мало резервной ликвидности, был как раз выявлен Комитетом Макмиллана – группой банкиров, экономистов и других экспертов, включая Кейнса, собранной в 1929 году для изучения зависимости между торговлей и промышленностью[273]. Более того, в некоторых случаях проблема была гораздо больше, чем просто дефицит ликвидности. Кредиты, которые три крупнейших инвестиционных банка в Лондоне – Kleinworts, Schroeders и Hambros – выдали немецким фирмам, занимающимся импортом и экспортом, превысили их оплаченный акционерный или партнерский капитал, который был единственным способом поглощения убытков. Если бы их кредиты австрийским и немецким фирмам не были погашены, эти банки, по сути, стали бы банкротами[274].
Норман и сам когда-то работал в торговом банке, помогая в руководстве фирмой Brown Shipley, когда его дед по материнской линии был там партнером. Ряд других руководителей Банка Англии тоже пробовали себя в этой роли. Эти люди понимали проблемы банков. Они знали, что акционерные коммерческие банки (коммерческие банки – в американском варианте, клиринговые банки – в британском варианте) выдали крупные краткосрочные кредиты торговым банкам, отчаянно нуждавшимся в ликвидности. Эта проблема, понимали они, затронула всю британскую финансовую систему.
Состояние банков помогает объяснить, почему Банк Англии больше не менял свою учетную ставку после июля, несмотря на тот факт, что золото продолжало испаряться. Вместо этого он сделал исключение в своей практике кредитования только под надежный залог, согласившись учитывать векселя, обеспеченные замороженными немецкими долгами[275]. Почти то же самое сделали ФРС и ЕЦБ в 2008 году, когда они ослабили свои залоговые требования, чтобы поддержать финансовую систему. Но это противоречило тому, что должен был сделать центральный банк, стремящийся остановить потерю золотых запасов.
Валютным спекулянтам было абсолютно понятно, на что ставить в этой ситуации. Нужно было занимать фунты стерлингов и нести их в Банк Англии для конвертации в золото. Центральный банк мог поднять процентные ставки, чтобы сделать заимствования более дорогими. Но если бы у него возникли колебания, выстроилась бы очередь из спекулянтов. Тогда ему пришлось бы приостановить конвертацию и позволить фунту стерлингов дешеветь по отношению к золоту и иностранным валютам. Тогда спекулянты могли бы выкупить фунты стерлингов, которые они продали, по более низкой цене[276].
Поскольку Банк не желал повышать учетную ставку, принимая во внимание тяжелое положение банков и экономики, у него был только один выход – продавать франки и доллары, пытаясь создать убытки у спекулянтов, которые сделали обратное. Если бы эти спекулянты, занявшие фунты стерлингов, которые они использовали, чтобы покупать франки и доллары, понесли бы убытки, поскольку Банк Англии пытался поднять курс фунта стерлингов и снизить курс франка и доллара, их кредиторы могли бы потребовать от них внести дополнительный залог или потребовать досрочного погашения. Оказывая давление на «медведей» таким способом, центральный банк надеялся вытеснить их с рынка.
Банк Франции использовал ту же тактику, и она имела некоторый успех, когда франк оказался под ударом в 1920-х. Но тогда процентные ставки были сравнительно высокими. Заимствования были дорогими, и те, кто занимал деньги, чтобы спекулировать на валютном курсе, должны были показывать быстрые результаты. А теперь процентные ставки были низкими, и спекулянты могли позволить себе финансировать свои позиции. Если их кредиторы требовали больше денежных средств, они могли их найти. В результате они могли позволить себе подождать, пока центральный банк будет предпринимать какие-то действия. Из-за этого вытеснить медведей с рынка было сложнее.
А тем временем продажа франков и долларов только ускоряла истощение резервов центрального банка. Банк Англии впервые объявил о потере золотых запасов 13 июля, в день банкротства Danatbank. За последующие две с половиной недели он потерял золотые запасы на сумму примерно 30 млн фунтов стерлингов – то есть примерно 25 % от тех запасов, которые оставались.
Когда по Британии ударил кризис, бюджетного дефицита у страны не было (напоминает Испанию в 2007 году). Лейбористское правительство пыталось создать себе репутацию ответственного бюджетного распорядителя, придерживаясь осмотрительной бюджетной линии. Тем не менее доходы упали, когда усугубился спад экономики, в то время как расходы на пособия по безработице росли. Затраты на обслуживание долга уже были высокими: соотношение «долг/ВВП» в 1931 году приблизилось к 200 % в результате обязательств, взятых во время Первой мировой войны, а затем дефляции в 1920-х.
Но хотя государственный долг был большим, он не был неподъемным. Ситуация была похожа на ситуацию в Японии в начале XXI века. Если бы затраты на обслуживание долга уменьшились вслед за снижением мировых процентных ставок и если бы темпы роста национального дохода можно было повысить, тогда бы соотношение «долг/ВВП» можно было бы удерживать на приемлемых уровнях. Однако из-за состояния банков и перспектив конвертируемости в золото процентные ставки в Британии оставались высокими. А учитывая высокий обменный курс и ограничительную бюджетную политику, перспективы ВВП были туманными.
Для построения квадратуры круга оставалась только жесткая экономия, это была последняя надежда на восстановление доверия к государственным финансам и экономике. Для исследования проблемы был учрежден «супер-комитет» из шести человек под председательством сэра Джорджа Мэя, недавно ушедшего в отставку секретаря Prudential Assurance Company (страховая компания), чья репутация ведущего актуария Великобритании, несомненно, делала его подходящим кандидатом на эту роль. Два консерватора и два либерала в комитете согласились, что для восстановления доверия прежде всего нужно сбалансировать бюджет. Единственным возможным способом сделать это, учитывая «неоправданно высокую» налоговую нагрузку, было сокращение государственных расходов.
Этот вывод был не совсем неожиданным. Консерваторы в Палате общин, призывавшие к учреждению комитета, поручили ему выносить рекомендации для «немедленного осуществления всех приемлемых и легитимных сокращений национальных расходов». Большая часть рекомендаций, таким образом, заключалась в сокращении пособий по безработице и снижении зарплат полицейских, учителей и военнослужащих. Два лейбориста в комитете были не согласны с такими рекомендациями, однако не предложили конкретной альтернативы.
Лейбористский кабинет не мог большинством голосов одобрить рекомендации, споткнувшись о рекомендацию комитета по сокращению пособий по безработице. Однако он не мог и прийти к единому мнению относительно других мер. Поэтому правительство было распущено 24 августа в пользу правительства национального единства, в котором доминировали консерваторы, но которое возглавлял, как любопытно отметить, лейбористский премьер-министр Рамсей Макдональд (за свою деятельность Макдональд был исключен из Лейбористской партии.) Новое правительство договорилось о бюджетной экономии и благодаря этому смогло получить кредит в размере 80 млн фунтов стерлингов от синдиката зарубежных банков во главе с J. P. Morgan.
Однако провал этих мер, введенных 10 сентября, для восстановления доверия и прекращения потери золотых запасов Банка Англии, показывает, что бюджет был не основной проблемой. Дефицит был в такой же степени последствием кризиса, в какой и его причиной. Проблемой скорее была слабость экономики и банков, которая не давала Банку Англии сосредоточиться на отстаивании паритета фунта стерлингов. Это была не та проблема, которую могло решить только балансирование бюджета. Напротив, жесткая экономия только усугубляла проблему.
Противоречия вышли на поверхность, когда рекомендация комитета Мэя о сокращении зарплат военнослужащих вызвала волнения в войсках. 15 сентября моряки Атлантического флота ВМС Великобритании, стоящего на якоре в Cromarty Firth вблизи шотландского порта Инвергордона, отказались выйти на службу, и четыре корабля не смогли покинуть гавань. Это скорее было пассивное сопротивление, чем мятеж в море, но газетные заголовки не делали таких точных различий. Инвесторы быстро представили себе распространение гражданского неповиновения. Когда министры во время заседания парламента дали понять, что готовы пойти на компромисс с «мятежниками», они не убедили инвесторов, что сохранят бюджетный курс.
Все это имело предсказуемый эффект ускорения атаки на фунт. Противоречия британской экономической политики, которые усугубили жесткую экономию в условиях беспрецедентного спада, сделали последствия неизбежными.
После драмы, разыгравшейся летом, последняя глава разочаровывала. Вечером 20 сентября, когда резервы приблизились к установленному законом минимуму, Банк Англии объявил, что он приостанавливает конвертацию фунтов стерлингов в золото. В понедельник парламент принял закон о золотом стандарте (поправку), ратифицировав этот свершившийся факт. Однако о надвигающейся катастрофе еще не подозревали. Инвесторы, да и все британское общество в целом, похоже, вздохнули с облегчением. Курс упал на 20 % по отношению к доллару и на этой отметке стабилизировался. Ближайшие последствия этим и ограничились. С точки зрения Лондона исход был удивительно благоприятным.
Но не с точки зрения Нью-Йорка. Приостановка Британией конвертации в золото поколебала уверенность в том, что «тихая гавань» вообще существует. Если одна из двух финансовых держав в мире могла отказаться от золотого стандарта, вторая вполне могла сделать то же самое. По словам Лоуренса Салливана в его рассказе о кризисе того времени, «все задавались вопросом – Америка тоже падет?»[277]
Поскольку ответ был неочевиден, валютные спекулянты нацелились на доллар. К ним присоединились центральные банки, поспешившие ликвидировать депозиты, которые они держали в Нью-Йорке. Банк Англии уверял другие центральные банки, что не допустит падения фунта стерлингов ни при каких обстоятельствах. Герард Виссеринг, глава Нидерландского банка, позвонил в Банк Англии в пятницу 18 сентября, чтобы прозондировать почву в Британии, за два дня до приостановки конвертации и снижения курса. Поскольку его уверили, что его стерлинговым активам ничего не угрожало, голландский центральный банк сохранил свою позицию. Падение курса дорого стоило Нидерландскому банку, а Виссерингу оно стоило его работы.
Однажды уже обманутые, центральные банки не захотели быть обманутыми еще раз. Федеральный резервный банк Нью-Йорка описывает последующую лихорадку как «самый быстрый отток золота, который когда-либо испытала эта страна и, возможно, любая другая страна»[278]. Особенно нещадной была конвертация долларов в золото Банком Франции – европейским банком с крупнейшими валютными запасами. Гувер был в ярости, подозревая, что французы решили отплатить ему за мораторий на репарации. Он едва сдерживал свой гнев, когда в октябре принимал французского премьер-министра Лаваля за ужином в Белом доме. По словам Генри Стимсона, государственного секретаря при Гувере, Гувер возлагал вину лично на французского премьера. У Лаваля настроение было ненамного лучше, учитывая предыдущую размолвку из-за репарационного плана президента.
В отличие от Великобритании США не отказались от золотого стандарта ни во время, ни после Первой мировой войны и не были готовы отказаться от него сейчас. 8 октября директора Федерального резервного банка Нью-Йорка проголосовали за повышение учетной ставки с 1,5 до 2,5 %, и Совет управляющих одобрил это решение. Неделей позже Нью-Йорк вновь повысил ставку, в этот раз до 3,5 %. Другие резервные банки быстро последовали тому же примеру[279]. Заимствования с целью спекуляций против доллара подорожали. Но повышение стоимости кредита еще больше усугубило проблемы банковского сектора.
Самые насущные проблемы сейчас сконцентрировались в Чикаго[280]. В предыдущее десятилетие наблюдался взрывной рост пригородов Чикаго, известных как Bungalow Belt (пояс бунгало). Появление этих новых районов с малоэтажной застройкой на широких участках, где было место для гаражей, отражало те же факторы, что способствовали и буму на рынке недвижимости Флориды, а именно дешевый кредит и автомобили. Но в отличие от Флориды в иллинойском законодательстве не было упоминания об открытии филиалов банков. Задолго до этого, в 1843 году, в штате разразился разрушительный кризис, во время которого банк штата Иллинойс и полдюжины его филиалов обанкротились. Молчание законодателей было, таким образом, истолковано как запрет на открытие филиалов. Поэтому новые пригороды пользовались финансовыми услугами новых банков. Немало этих новых банков было учреждено теми же самыми персонажами, что застраивали пригороды, которые они сейчас обслуживали. Они активно выдавали кредиты под строительство недвижимости и, как в 1920-х, реструктурировали свои кредиты и продавали их в форме ипотечных облигаций.
Давно зарекомендовавшие себя банки делового центра Чикаго-Луп почувствовали, что они должны вступить в конкуренцию, что они и сделали, выдавая кредиты под строительство коммерческой недвижимости и выпуская облигации, обеспеченные одним объектом недвижимости. Более того, как и Bank of United States, они предлагали выкупить эти облигации у недовольных инвесторов. По мере того как дефолты по ипотечным кредитам накапливались, держатели облигаций стремились воспользоваться этим предложением. В июне 1931 года несколько банков объявили, что ввиду непредвиденных обстоятельств они не смогут сдержать это обещание. Поскольку такие заявления вызывали понятные опасения, их вкладчики бросились в бегство. 8 июня банки Foreman Group подверглись массовому изъятию депозитов. (Даже если законодательство Иллинойса предполагало запрет на открытие филиалов, оно не запрещало создавать банковские группы или цепочки, как в Теннесси.) Массовое изъятие средств скоро поглотило и другие банки в городе и пригородах. Газетные статьи способствовали раздуванию паники в Толедо и в других местах.
На этом фоне отказ Британии от золотого стандарта и повышение учетной ставки ФРС стали тяжелыми ударами. Банки начали закрываться не только в Чикаго, но и в Филадельфии, Питтсбурге, Янгстауне и в других городах. Кроме того, что они были готовы учитывать приемлемое обеспечение, резервные банки Филадельфии, Чикаго и Кливленда мало помогали находящимся в тяжелом положении финансовым организациям. Они были преимущественно озабочены отстаиванием золотого стандарта. Фактически единственной фигурой в Федеральной резервной системе, кто выступал за более агрессивные действия по поддержке банков и стабилизации экономики, был Оуэн Д. Юнг, занимавший должность директора Федерального резервного банка Нью-Йорка[281].
Эти финансовые проблемы стали еще одним ударом для американских компаний, отчаянно пытающихся удержаться на плаву. Процентные ставки, выплачиваемые по первоклассным коммерческим бумагам, которые уважаемые фирмы использовали для финансирования, выросли еще на 2 процентных пункта. Спред между облигациями с рейтингом «AAA» и рейтингом «Baa», служащий для измерения дополнительной премии, которую корпорации с более высоким риском должны платить для заимствования средств, еще больше расширился. Оптовые цены в период с июля по декабрь упали еще на 5 %. Не имея возможности заимствовать, компании и население сократили расходы. Промышленное производство во второй половине года упало на 10 %. Это было повторением ужасного опыта второй половины 1930 года, которое сейчас свалилось на экономику, когда она еще меньше была готова его вынести.
Более того, в то время как в 1930 году самый сильный стресс был ограничен США и Германией, в последние месяцы 1931 года он чувствовался практически везде. Цены повсеместно падали. Системообразующие банки банкротились не только в США, но и в Центральной и Восточной Европе и, что важно отметить, даже в некогда сильной европейской экономике – Франции.
Правительствам просто необходимо было сделать хоть что-то. Для членов Британского Содружества и Скандинавских стран, которые имели тесные экономические связи с Великобританией, это означало последовать примеру Британии и отказаться от золотого стандарта. Поскольку они больше не были обязаны сохранять определенный курс национальной валюты, их центральные банки могли снизить процентные ставки, чтобы помочь падающим экономикам.
Эта вновь обретенная гибкость позволила им оказать более эффективную поддержку своим банкам. Из двух дюжин стран, которые отказались от золотого стандарта в 1931 году, только в одной, Швеции, после этого случился банковский кризис. Это шведское исключение отразило смерть, по всей видимости самоубийство, яркого промышленника Ивара Крюгера и развал его финансовой империи. Даже тогда крах крюгеровского кредитора Skandinaviska Kreditaktiebolaget не вызвал общей паники, поскольку у Швеции теперь были необходимые средства, чтобы навести порядок[282].
Восточная Европа решила последовать примеру Германии и Австрии и объявила мораторий на выплату долга, а также ввела валютные ограничения. Латинская Америка, не зная, какому примеру последовать, отказалась от золотого стандарта и приостановила обслуживание долга одновременно.
А в США, напротив, в это время господствовала доктрина сбалансированного бюджета и идеология золотого стандарта. Эндрю Меллон, который свято верил в банковские каноны, теперь был самым давним членом кабинета министров при Гувере. Меллон продолжал настаивать, что если четко следовать бюджетной и финансовой линии и ограничить правительственное вмешательство, это может помочь восстановить доверие. Однако этот подход, который принял президент, никак не помог распутать дьявольскую петлю между падающими расходами и банковскими проблемами. Этот провал, как и многие другие, означал, что, как президент, Гувер потерпел неудачу.
Несмотря на презрение, которое он впоследствии испытал на себе, нельзя сказать, что Гувер совсем не понял проблемы. Он понимал, что, если банки не будут выдавать кредиты, фермеры не будут выращивать, компании не будут инвестировать, а население не будет занимать. Другими словами, без мер, направленных на восстановление доверия к банкам, восстановление экономики было маловероятным.
К сожалению, банковский кризис во второй половине 1931 года дал понять, что резервные банки были не способны на такие меры. Многие банки, испытывающие трудности, не были членами Федеральной резервной системы, а у многих банков, являющихся ее членами, не было приемлемых векселей для предоставления в залог ФРС. В любом случае большинство из 12 директоров Федеральной резервной системы не считали, что решение банковских проблем входит в сферу ответственности ФРС.
Гувер, с другой стороны, может и понимал, что надо сделать, но это не означает, что он хотел, чтобы правительство это делало. Он предпочитал саморегулирование вмешательству ФРС или, если уж на то пошло, любого органа власти. Поскольку он рос в семье квакеров, он придерживался доктрины дружелюбной самодостаточности. Он полагал, что лучше всего предоставить справляться с кризисом таким организациям, как Национальная ассоциация промышленников или Американская ассоциация банкиров. Такой была реакция президента на крах фондового рынка, когда он убеждал бизнес сохранять преимущественный уровень зарплат, а профсоюзы – воздержаться от забастовок. Такой же была его реакция и сейчас.
План Гувера по борьбе с банковским кризисом заключался в привлечении взносов в добровольный пул, известный как Национальная кредитная корпорация (National Credit Corporation). Участвующие банки должны были внести туда сумму, эквивалентную 2 % своих депозитов, в обмен на что они могли рассчитывать на поддержку. Кредитные решения корпорации должны были приниматься не правительством, а комитетом местных банкиров. Если более ликвидные банки будут помогать своим менее ликвидным собратьям, то последние вновь смогут кредитовать.
Это чем-то напоминало межбанковскую кооперацию, организованную во время кризиса 1907 года под руководством Д. Пирпонта Моргана и с помощью Бенджамина Стронга. Тогда банкротство Knickerbocker Trust Company подорвало доверие к другим нью-йоркским банкам, и банки в других частях страны, которые обычно размещали свои собственные депозиты в Нью-Йорке, начали снимать эти средства. Поскольку неплатежеспособному Knickerbocker Trust было позволено обанкротиться, более сильные нью-йоркские банки объединили свои ресурсы и дали кредиты своим более слабым, но платежеспособным братьям. Они также выпустили так называемые клиринговые сертификаты – по сути, простые векселя, которые они согласились принимать друг у друга в счет оплаты – чтобы гарантировать достаточный уровень ликвидности у платежеспособных банков[283]. Таким образом, был разрешен кризис 1907 года. Конечно же это был не первый раз, когда был испробован такой подход, чтобы остановить банковскую панику. Фактически такого рода кооперация была обычным явлением до 1913 года, как быстро заметил президент Гувер[284].
Встреча в воскресенье 9 октября, на которой Гувер представил свой план, была проведена в секрете, чтобы не вызвать еще большую тревогу в отношении состояния банков. Поэтому она состоялась не в Белом доме, а в квартире у министра финансов Эндрю Меллона. Участие в ней приняли все те же знакомые нам лица: Томас Ламонт из J. P. Morgan, Альберт Виггин из Chase National Bank и Чарльз Митчелл из National City Bank и конечно же Гувер, Меллон и помощник министра финансов Огден Миллс.
Большого энтузиазма банкиры не проявили. Как они отметили, слабые банки не могли позволить себе внести 2 % от своих активов в общий пул. И сильные банки, таким образом, будут субсидировать слабые. Другими словами, банкиры понимали, что проблема заключалась не только в ликвидности; многие банки были неплатежеспособны. Для платежеспособных банков кредитовать неплатежеспособные означало бросать деньги на ветер. Банкиры, которые имели возможность внести средства в общий пул, хотели, чтобы кредиты ассоциации имели обеспечение, но признавали, что у банков, находящихся в тяжелом положении, не было надежного залогового обеспечения[285]. Фактически надежное залоговое обеспечение было только у правительства. Джордж Харрисон привлек внимание Гувера к этим проблемам уже в пятницу 7 октября, однако убеждение Гувера в эффективности взаимопомощи было слишком сильным, и он не захотел менять свой план.
Фридман и Шварц считают, что отсутствие взаимной поддержки со стороны банков объяснялось существованием Федеральной резервной системы. Вместо того чтобы предоставлять друг другу поддержку, как они это делали до 1914 года, банкиры теперь надеялись, что их спасет центральный банк. Данный анализ предполагает, что они были неправы. События 1931 года носили другой характер и были более серьезными, чем кризисы ликвидности, которые случались до 1914 года. В 1931 году случился кризис платежеспособности, для разрешения которого требовалась внешняя помощь. Это были не те обстоятельства, при которых мог спасти принцип добровольности.
А тем временем Национальная кредитная корпорация Гувера к концу года выдала кредиты всего на 10 млн долл. из-за отсутствия достаточного залогового обеспечения и нежелания больших банков помогать своим более слабым, находящимся в беде собратьям. Тут можно вспомнить о программе частно-государственного партнерства (Public-Private Partnership Investment Program for Legacy Assets) 2009 года, когда правительство пыталось привлечь частных инвесторов к покупке проблемных бумаг, находящихся на балансе банков, но из которой также мало что вышло[286].
На этом этапе даже Гувер не мог отрицать, что необходимо вмешательство правительства. То, что до следующих выборов оставалось менее года, по всей видимости, даже самого ярого приверженца принципа добровольности убедило в том, что было не время настаивать на принципах.
Удобной моделью для подражания была «Военно-финансовая корпорация», созданная Конгрессом в 1918 году для выдачи кредитов промышленности и банкам, которым в военное время было сложно осуществлять другие заимствования. «Военно-финансовая корпорация» была перепрофилирована в корпорацию экстренной финансовой помощи для выдачи кредитов банкам, промышленности и локальным кредитным агентствам во время рецессии 1920–1921 годов, а затем для помощи фермерам, которые пострадали от низких цен на зерно. Хотя она была расформирована в 1929 году, теперь имелись веские основания, чтобы ее возродить.
Необходимость в этом была доказана Юджином Мейером, тем самым банкиром, который ранее возглавлял «Военно-финансовую корпорацию», работал над мораторием на выплату задолженности, предложенным Гувером, а теперь был председателем Совета управляющих ФРС. Мейер сам, что нетипично для руководителя центрального банка, составил проект уполномочивающего закона. Агентство, как предполагал его проект, должно было выдавать кредиты не только банкам, но и железным дорогам, облигации которых мертвым грузом лежали в портфелях банков, а также фермерам, просьбы которых о помощи вновь звучали на Капитолийском холме. То, что Мейер сделал себе состояние на покупке и продаже ценных бумаг железных дорог, возможно, тоже как-то повлияло на то, что они были учтены в его плане.
Законопроект, учреждающий корпорацию, которая впоследствии стала известной как «Финансовая корпорация реконструкции», был представлен Конгрессу 7 декабря, а закон был подписан 22 января 1932 года. Ко 2 февраля, имея минимальный необходимый штат, состоящий из бывших сотрудников «Военно-финансовой корпорации», «Финансовая корпорация реконструкции» начала свою работу. Казначейство предоставило 500 млн долл. в капитал корпорации и было готово выпустить облигации еще на 1,5 млрд долл. от лица корпорации[287].
Гувер выбрал Мейера на должность председателя двухпартийного совета директоров «Финансовой корпорации реконструкции» и Чарльза Дауэса, известного Планом Дауэса, на должность президента корпорации. Это был последний поворот вращающейся двери Дауэса. Дауэс, к удивлению Вашингтона, недавно ушел в отставку с поста посла в Великобритании. (На этом посту его вскоре сменил Эндрю Меллон, которого под благовидным предлогом отправили на пенсию.) Ходили слухи, что Дауэс может конкурировать на выборах с Гувером в качестве кандидата от республиканцев. Поэтому назначение его в «Финансовую корпорацию реконструкции» не только позволяло поставить у руля выдающегося банкира и государственного деятеля, но и убрать потенциального соперника Гувера. Однако у Дауэса оказались дела и поважнее. У него были основания беспокоиться о выживании его фамильной банковской империи в Чикаго, чего Гувер, по всей видимости, не знал. Для Дауэса пост в «Финансовой корпорации реконструкции» был идеальным наблюдательным пунктом, с которого он мог собирать информацию о состоянии банковской системы и развивать политические контакты.
В отличие от злополучной «Национальной кредитной корпорации» «Финансовая корпорация реконструкции» щедро раздавала кредиты, и конфликты между крупными и мелкими банками ей не мешали. Однако, как и «Национальная кредитная корпорация», «Финансовая корпорация реконструкции» требовала надежного залога. В результате кредиты могли получать только банки, имеющие надежное залоговое обеспечение. Таким образом, «Финансовая корпорация реконструкции» мало помогла решить проблемы платежеспособности.
Серьезная помощь банкам и экономике должна была быть предоставлена кем-то другим, а именно Федеральной резервной системой. Помощь Конгресса заключалась в том, что он предоставил центральному банку больше возможностей для маневра. ФРС ограничивал в действиях дефицит приемлемого обеспечения – надежного залога, под который можно было предоставлять кредиты. Закон о Федеральной резервной системе требовал иметь залоговое обеспечение или гарантировать выпуск денег золотом или коммерческими бумагами, аккумулированными в ходе деловой деятельности, сообразно ограничениям доктрины реальных векселей. Поскольку экономическая активность снижалась уже более двух лет, частично из-за нежелания ФРС сначала как-то с этим бороться, деловая активность была слишком низкой, чтобы создать коммерческие бумаги, необходимые для обеспечения выпускаемых ФРС денег. Это могло заставить центральный банк сократить выпуск денег или, что было бы еще хуже в глазах власти, отказаться от золотого стандарта.
В феврале 1932 года преемник Меллона на посту министра финансов, Огден Миллс, предупредил Гувера, что страна через несколько недель может быть вынуждена отказаться от золотого стандарта из-за дефицита приемлемого обеспечения. Гувер созвал на экстренное совещание Харрисона, Мейера и Дауэса, которые согласились, что решение может быть только законодательным, поэтому президент попросил сенатора Картера Гласса и Генри Стиголла, председателей соответствующих банковских комитетов, составить проект такого закона. Их законопроект, изменявший, казалось бы, неприкосновенный золотой стандарт и позволяющий ФРС учитывать более широкий ряд ценных бумаг, был одобрен 27 февраля без всяких дебатов[288]. Кризисы имеют свойство заставлять напрягать мозги.
Теперь ФРС имела возможность предпринимать активные действия, чтобы сделать кредит более доступным. Более того, регулятор чувствовал, что должен это сделать. Сенатор Элмер Томас, демократ от Оклахомы, активно продвигал законодательство, требующее от ФРС напечатать 2,4 млрд долл. Согласно плану Томаса правительство должно было продать облигации на эту сумму резервным банкам, а резервные банки должны были выпустить соответствующее количество дополнительных денег. Томас был последователем Уильяма Дженнингса Брайана, в кампании которого он принимал участие в 1896 году. Обеспокоенный положением фермеров и владельцев ранчо, которых он считал распятыми на современном золотом кресте, Томас настаивал на «стабильном» или «честном» долларе. Ему удалось объединиться с другой группой конгрессменов, которые хотели немедленной выплаты бонуса, ранее обещанного ветеранам Первой мировой войны. Они надеялись, что новые деньги профинансируют выплату этого бонуса. Не в последний раз политики определяли направление монетарной политики.
Несмотря на внутреннюю политику, чиновники ФРС опасались, что эти инфляционные меры будут неблагосклонно приняты за рубежом. Французы, в частности, быстро почувствуют несовместимость инфляции с сохранением обменного курса «доллар-франк», что заставит их ликвидировать свои долларовые балансы. Харрисон предупредил своих коллег об этой опасности. Вместо этого он предложил инициировать умеренную программу денежной экспансии, используя возможности, предоставленные законом Гласса – Стиголла, и, таким образом, опередить Конгресс, который может потребовать большего. Ограниченные меры могут уберечь от давления таких персонажей, как сенатор Томас, и вместе с тем избежать недовольства французов.
Именно так и решила сделать ФРС под руководством Нью-Йорка. Она начала покупать ценные бумаги на открытом рынке, сначала умеренно – по 25 млн долл. в неделю, а начиная с апреля более активно – по 100 млн долл. в неделю, предоставляя рынкам взамен соответствующее количество денежных средств. ФРБ Нью-Йорка мог бы сделать и больше, если бы не его проблемы с золотом. У каждого резервного банка были свои собственные запасы золота. Каждый проводил свои собственные покупки на открытом рынке, которые должны были быть одобрены Советом. Но именно к ФРБ Нью-Йорка обращались иностранцы, когда хотели получить золото от США. Поэтому коэффициент золотого покрытия (по сути, отношение количества золота в его хранилищах к банкнотам и другим обязательствам в обращении) у нью-йоркского банка упал в июне ниже 50 %. По мнению Харрисона и его коллег, этот уровень был уже опасно близок к 40 %-ному минимуму, предусмотренному законом о ФРС. Директоры нью-йоркского банка, таким образом, были вынуждены ограничить покупки.
В первую половину лета покупки ценных бумаг продолжались умеренными темпами. В августе Палата представителей и Сенат ушли на летние каникулы и время осенних выборов. Давление на ФРС прекратилось. Покупки на открытом рынке были остановлены. Между тем они сыграли свою роль. Цены стабилизировались, а некоторые отрасли производства, например выпуск автотранспорта, выросли. Однако теперь все вернулось на круги своя.
А банковские проблемы вернулись с удвоенной силой.
У Федерального резервного банка Чикаго, в отличие от Федерального резервного банка Нью-Йорка, по-прежнему были обширные золотые запасы. Переведя некоторые излишки в Нью-Йорк, он мог бы позволить нью-йоркскому банку и системе в целом нарастить покупки ценных бумаг. Однако чикагский банк под руководством Джеймса МакДугала уже давно критиковал нью-йоркский «активизм». Напомним, что МакДугал возражал против предпринятого Бенджамином Стронгом в 1927 году снижения процентных ставок, мотивированного международными интересами. И теперь он отклонял запросы на перевод излишков золота в Нью-Йорк. Совет мог бы принудить его это сделать, но он знал, что у МакДугала были другие проблемы. В июне было зарегистрировано массовое снятие вкладов примерно в сорока банках Большого Чикаго. Это были в основном мелкие банки в пригородном поясе Bungalow Belt, как и в 1931 году. Но было и одно важное исключение. Это был Central Republic Trust, крупный банк в деловом центре Чикаго-Луп, возглавляемый не кем иным, как Чарльзом Дауэсом.
Дауэс подал заявление об отставке с поста руководителя «Финансовой корпорации реконструкции» всего за несколько дней до того, как стало известно о проблемах Central Republic. Он знал, что его семейный банк оказался в тяжелой ситуации, и ему, несомненно, потребуется помощь. Сам Дауэс, поскольку он некогда был государственным служащим, имел лишь небольшую долю акций в банке, однако его семейная фирма Dawes Brothers была его единственным крупным акционером; Central Republic Trust называли «банком Дауэсов». Наряду с инвестициями в недвижимость, Central Republic выдавала крупные кредиты группе компаний, контролируемой Самуэлем Инсуллом, который монополизировал поставки электроэнергии и газа населению, производственным фирмам и городским железным дорогам Большого Чикаго. Инсулл начинал карьеру в качестве секретаря агента Томаса Эдисона в Лондоне, а затем был личным секретарем Эдисона в Нью-Йорке. В 1880-х, когда ему еще и не исполнилось 30 лет, он помогал организовывать финансирование для первых предприятий по энергоснабжения Эдисона. Инсулл стал вице-президентом эдисоновской General Electric, когда она была учреждена в 1889 году, вторым вице-президентом General Electric Company в 1892 году, а вскоре после этого – президентом Chicago Edison Company. Chicago Edison в то время была небольшой компанией, но имела серьезный потенциал роста, поскольку резиденты Большого Чикаго в то время все еще практически не были обеспечены электроэнергией.
Через 20 лет работы на Chicago Edison Инсулл учредил Middle West Utilities Company для покупки коммунальных организаций в соседних населенных пунктах и штатах. Middle West Utilities стала основным бенефициаром бума электрификации 1920-х, когда в производстве, не говоря уже о городской жизни, произошла революция благодаря новому источнику энергии. Низкие процентные ставки и доступные кредиты в тот период позволяли Инсуллу с легкостью финансировать свои приобретения. К 1932 году Middle West Utilities контролировала свыше сотни компаний, обеспечивающих электричеством более 5000 городов. Инсулл финансировал некоторые свои приобретения через выпуск акционерного капитала, но чаще всего за счет заимствований, в частности, в форме краткосрочных кредитов от банков, не последнее место среди которых занимал Central Republic, управляемый семьей Дауэсов, который, как и Инсулл, был заинтересован в стимулировании роста Чикаго. Им не мешало, то, что Дауэс и Инсулл вращались в одном и том же обществе или что Инсулл принимал участие в финансировании кампаний республиканских политиков по рекомендации Дауэса[289].
Депрессия, как и можно было предвидеть, неблагоприятно сказалась на обремененном долгами бизнесе Инсулла. Спрос на электроэнергию и выручка энергосбытовых компаний упали. К апрелю 1932 года компании Инсулла начали объявлять себя банкротами, создавая проблемы для своих банкиров. Поскольку Инсулл структурировал свои активы скорее как ряд отдельных компаний, а не как одну интегрированную корпорацию, банки, если им так хотелось, могли не обращать внимания на положения кодекса банков штатов, ограничивающие их объемы заимствований одну заемщику 15 % его акционерного капитала (количество денег, которое их владельцы предоставили для бизнеса)[290]. Когда компании Инсулла объявили себя банкротами, объем кредитов Central Republic его компаниям и аффилированным компаниям составлял 12 млн долл., что соответствовало более 50 % капитала[291]. Руководство было либо неисключительно неосмотрительным, либо слишком близко связанным с Инсуллом.
Изначально была надежда, что конкурсный управляющий найдет средства, необходимые, чтобы заплатить долги банкирам. Компании Инсулла контролировали реальные электростанции, которые обеспечивали реальной электроэнергией реальных клиентов. Но по мере того как управляющий обнаруживал все более длинный список финансовых злоупотреблений, становилось очевидным, что любые такие активы будут слишком скромными по сравнению с долгами Инсулла. В начале июня Инсулл сбежал в Париж. 22 июня новость о его прибытии туда на фоне шумихи вокруг банкротств банков в Bungalow Belt вызвала массовое снятие вкладов из Central Republic[292].
Это была именно та ситуация, о которой Дауэс предупреждал 30 своих коллег-банкиров на встрече в чикагском офисе Central Republic 24 июня, говоря, что его банк не сможет открыть свои двери в следующий понедельник, если ему не помогут. К тому моменту существовал только один источник, из которого могла прийти помощь, а именно «Финансовая корпорация реконструкции». Однако реакция могла оказаться неблагоприятной, поскольку Дауэс до недавнего времени возглавлял это самое федеральное агентство. Поэтому он предоставил вести переговоры одному из своих чикагских коллег Мелвину Трейлору из First National Bank.
Трейлор культивировал безупречный имидж. Он был выходцем из народа и, будучи президентом First National, по-прежнему жил в скромном каркасном доме недалеко от Линкольн-парка. Но банк Трейлора тоже кредитовал компании Инсулла, так что его нельзя было назвать таким уж незаинтересованным лицом. Он имел связи с мэром Чикаго Антоном Чермаком и имел политические связи на национальном уровне, после того как работал в американской делегации на конференции, которая учредила Банк международных расчетов. Поэтому тот факт, что вести переговоры делегировали Трейлору, не спас от обвинений в кумовстве со стороны разгневанных членов Конгресса.
Решение о выдаче кредитов, принятое за выходные под давлением поджимающих сроков, было вынесено на высочайшем уровне. Сам президент Гувер помогал организовать кредит, поскольку директора «Финансовой корпорации реконструкции» были на каникулах либо на национальной демократической конвенции, которая проходила в Чикаго. Ничто не могло скомпрометировать действующего президента больше, чем выступить в роли разжигателя кризиса в том самом городе, где оппозиция проводила собрание для выдвижения кандидатов. В 2008 году, когда правительство пыталось спасти Bear Stearns, в переговорах принимал участие не только президент Федерального банка Нью-Йорка, но и министр финансов[293]. То, что президент США помогал организовать государственное спасение Central Republic, делало это еще более знаменательным событием.
Спасение Central Republic и в других аспектах напоминало спасение Bear Stearns. Как и в случае с Bear Stearns, решение о предоставлении помощи было принято из-за убеждения, что банк был слишком большим и имел слишком много связей, чтобы обанкротиться – позволить ему рухнуть значило вызвать общенациональную панику. Как и в случае с Bear Stearns, размер пакета финансовой помощи – 90 млн долл. – был беспрецедентным. Это был не только самый крупный кредит, который когда-либо предоставляла «Финансовая корпорация реконструкции», он был в три раза больше всех кредитов, которые федеральное правительство выдало штатам в 1932 году для помощи безработным и бездомным. Как и в случае с Bear Stearns, стандартные процедуры не соблюдались. В случае с Central Republic нет никаких свидетельств того, что должностным лицам банка даже пришлось заполнять стандартную заявку на кредит «Финансовой корпорации реконструкции».
Как и в случае с Bear Stearns, были споры в отношении того, не превысило ли агентство своих полномочий, предоставляя этот кредит. «Финансовой корпорации реконструкции» разрешалось выдавать кредиты только, когда она могла ожидать их погашения, то есть если она считала, что банк, которому она помогала, был платежеспособным. У инспекторов «Финансовой корпорации реконструкции» были сомнения по этому поводу, как и у проверяющих в 2008 году были сомнения относительно Bear Stearns. Лобби со стороны Трейлора и Джесса Джонса, влиятельного директора «Финансовой корпорации реконструкции», который, по удачному стечению обстоятельств, был делегатом на национальной конвенции демократов в Чикаго и в связи с этим был заметен на политической сцене, убедило Гувера и «Финансовую корпорацию реконструкции» принять это решение.
Поддержка такого мощного игрока, как «Финансовая корпорация реконструкции», успокоила вкладчиков. Хотя 26 других чикагских банков, в основном мелких, связанных с местным застройщиком по имени Джон Бейн, пострадали от массового снятия вкладов и были вынуждены приостановить деятельность за неделю до спасения Central Republic «Финансовой корпорацией реконструкции», в целом отток вкладчиков быстро прекратился. В последующие несколько месяцев произошло банкротство еще нескольких банков, однако это были банки в отдаленных местностях типа Айдахо и Невады. Новость об их банкротстве вызвала некоторую тревогу, но они были слишком мелкими, чтобы считаться системообразующими. Как и в Ноксвилле и Нью-Йорке в 1930 году, реакция регуляторов, в этот раз скорее через «Финансовую корпорацию реконструкции», нежели через ФРС, предотвратила дальнейшее распространение кризиса. Гувер, учитывая, что выборы приближались, был готов действовать. Благодаря оперативному вмешательству «Финансовой корпорации реконструкции» какие-либо возражения со стороны ФРБ Чикаго в тот момент не были проблемой.
Однако это спасение также вызвало бурю критики в отношении помощи богачам-банкирам с политическими связями. Министр финансов Огден Миллс, председатель правления Chase National Bank Уинтроп Олдрич и сенатор от Мичигана Джеймс Кузенс, которые возглавляли сенатский комитет контроля над «Финансовой корпорацией реконструкции», задавали себе вопрос, не перешла ли корпорация границы своих возможностей, а также границы осмотрительности, спасая неплатежеспособную организацию с политическими связями. Чтобы избежать недовольства по поводу того, что «Финансовая корпорация реконструкции» давала преференции влиятельным организациям, Конгресс потребовал от корпорации начиная с августа 1932 года сообщать обо всех банках, получающих кредиты, – эта информация затем была обнародована. В результате банки очень неохотно стали обращаться за помощью к «Финансовой корпорации реконструкции» из опасений, что эта информация будет рассматриваться как признак каких-то проблем у них[294]. Начиная с сентября заимствования у «Финансовой корпорации реконструкции» резко упали. В октябре промышленное производство вновь стремительно сократилось.
Чиновники, обвиненные в кумовстве, стали искать возможности реабилитироваться. Им необходимо было показать, что они могут держать проблемный банк в ежовых рукавицах. В 2008 году после Bear Stearns они нашли эту возможность в лице Lehman Brothers. После Central Republic они нашли ее в лице банков Guardian Group.
После конвенции демократической партии в новостях доминировала тема противостояния Гувера и Рузвельта на президентских выборах. Как напоминают нам события 2008 года, кризисы часто случаются накануне выборов, когда неопределенность в отношении дальнейшего направления политики достигает наивысшей точки.
Намерения Франклина Делано Рузвельта были непонятны; во время своей кампании он никак не обозначил, собирается ли он отказаться от золотого стандарта. Однако активистские склонности Рузвельта и желание отделаться от Гувера ни для кого не были секретом. После его победы в ноябре и в течение четырех месяцев междувластия инвесторы с тревогой ждали, что конец золотого стандарта близится. Избранный президент проводил встречи со скептиками золотого стандарта, вроде профессора Джорджа Уоррена из Корнелльского университета. Ведущие финансисты, включая Мелвина Трейлора из First National Bank of Chicago, Уинтропа Олдрича, председателя Chase National Bank, и Артура Баллантайна, уходящего в отставку заместителя министра финансов США, убеждали его не вмешиваться в денежный стандарт. Но Рузвельт не поддавался.
По сути, избранный президент предлагал инвесторам беспроигрышный вариант. Если бы они обменяли доллары на золото и США обесценили бы доллар, их золото выросло бы в цене. Если бы новый президент сохранил традиционный золотой стандарт, они могли бы выкупить свои доллары впоследствии и ничего бы не потеряли. Эта была та же игра, в которую сыграли инвесторы, которые ставили под вопрос намерение Банка Англии отстаивать конвертируемость в золото в 1931 году. Результат тоже был таким же. Золото утекало из Федеральной резервной системы и из страны. Сможет ли центральный банк, золотые запасы которого стремительно сокращались, оказать поддержку в случае усугубления финансовых проблем, было неясно.
Ответ дала банковская паника, которая разразилась в Мичигане в середине февраля, за две недели до вступления Рузвельта в должность. В центре кризиса оказались банки Guardian Group, крупнейшим инвестором одного из которых, Union Guardian Trust Company, был Генри Форд через своего сына Эдсела. Так же как и Central Republic называли банком Дауэса, банки Guardian Group называли банками Ford Group. Guardian Group была вовлечена в некоторые сомнительные операции, включая строительство для самой себя вычурной штаб-квартиры из позолоченных кирпичей и выдачу кредитов своим собственным должностным лицам для спекуляции акциями. Она выдавала крупные ипотечные кредиты, и, поскольку автомобильная отрасль находилась в глубоком упадке, многие ее кредиты рабочим автомобильной промышленности были просрочены. Очевидно, что далее оставаться на плаву без вливания дополнительных финансовых ресурсов со стороны владельцев или правительства банк не мог.
В среду 8 февраля Эдсел Форд провел краткую встречу с министром финансов Огденом Миллсом и президентом «Финансовой корпорации реконструкции» Чарльзом Миллером, преемником Дауэса, а 9-го числа представители Guardian Group отправились на Капитолийский холм, чтобы встретиться с двумя сенаторами от Мичигана – Джеймсом Кузенсом и Артуром Ванденбергом. Тем вечером Кузенс и Ванденберг пошли на встречу в Белый дом вместе с министром финансов Миллзом, заместителем министра Баллантайном, министром торговли Роем Чапиным и президентом «Финансовой корпорации реконструкции» Миллером.
Необходимость правительственного вмешательства была обоснована очень четко. Через 48 часов Баллантайн и Чапин прибыли в Детройт поездом с целью организовать кредит. Баллантайн был чиновником из уходящей в отставку администрации Гувера, однако он также давно был знаком с избранным президентом. Будучи студентом последних курсов, он был редактором студенческой газеты Гарварда Harvard Crimson, когда там работал Рузвельт. Также нельзя сказать, что Баллантайн был совсем чужим в автомобильной отрасли. В качестве адвоката он представлял Dodge Brothers, когда их компания была приобретена Крайслером, одним из основных конкурентов Форда. Чапин был мичиганцем и, так же как Форд, когда-то работал в автомобильной отрасли – был председателем правления Hudson Motor Car Company, предшественницы American Motors Corporation. Возможно, не случайно он был первым директором Guardian Trust Company. Немного напоминает ситуацию, когда бывший гендиректор Goldman Sachs в должности министра финансов помог организовать преобразование Goldman Sachs в банковский холдинг в сентябре 2008 года.
Union Guardian Форда был таким же системообразующим банком, как Central Republic Trust Чарльза Дауэса, который «Финансовая корпорация реконструкции» спасла в июне. Однако, учитывая критику в отношении предыдущего спасения, Баллантайн и Чапин в этот раз потребовали, чтобы Форд внес 4 млн долл. нового капитала в Union Guardian в качестве залога по кредиту, а также дал обязательство не снимать депозит Ford Motor Company в размере 7,5 млн долл. из банка. «Финансовая корпорация реконструкции» могла предложить помощь только платежеспособному банку, объяснили чиновники. Чтобы Union Guardian можно было квалифицировать, Форду нужно было внести 4 млн долл. и пообещать не снимать депозит[295]. Граница между платежеспособностью и неплатежеспособностью может быть условной, однако шторм критики в отношении спасения Central Republic «Финансовой корпорацией реконструкции» теперь принуждал эту границу обозначить.
Форд отказался от этих условий. Он знал, что «Финансовая корпорация реконструкции» поддержала Central Republic, и не верил, что она была готова дать Guardian обанкротиться. Он понимал, что «Финансовая корпорация реконструкции» занимала не такую уж принципиальную позицию летом. Он полагал, что администрация Гувера будет рассматривать крах мичиганских банков как сокрушительный удар по уже шатающейся экономике. Форд поднял ставки, пригрозив снять 25 млн долл. Ford Motor Company с депозита второго по величине местного банка First National Bank of Detroit, который уже испытывал на себе массовое изъятие вкладов[296]. Он считал, что его банк уж точно был слишком большим, чтобы обанкротиться.
Баллантайн и Чапин знали, что крах Guardian может вызвать ужасные последствия. Но они также знали, что Конгресс с большим неодобрением относится к поблажкам, которые, как он считал, «Финансовая корпорация реконструкции» делает большому бизнесу, а Форд символизировал его даже больше, чем Дауэс. Мичиганский сенатор Джеймс Кузенс, бывший деловой партнер Форда и его основной конкурент, оказался среди самых жестких критиков, а то, что Кузенс был председателем сенатского комитета по делам «Финансовой корпорации реконструкции», никак не облегчало ситуацию. Кузенс, несомненно, поднял бы шум по поводу любой уступки и особенно любого кредита, для которого Форду бы не потребовалось взять обязательства по своим депозитам[297]. То же можно было сказать и об отце Чарльзе Кофлине, одиозном римском католическом священнике и вдохновенном радиоведущем. Кофлин винил большой бизнес во всех бедах американской экономики, и в Депрессии в частности. Поскольку он жил недалеко от Royal Oak в штате Мичиган, лучшего олицетворения большого бизнеса, чем Генри Форд, он не мог представить. Ранее Кофлин критиковал Форда, который подписал контракт на производство тракторов в Советском Союзе, в содействии коммунизму и экспорте американских рабочих мест. Теперь, используя национальное радио, он обвинял Форда и его банкиров в раздувании кризиса с целью получить спасение, оплаченное налогоплательщиками.
Хотя «Финансовая корпорация реконструкции» ранее помогла Guardian Group – ее первые кредиты дочерним компаниям Guardian датируются маем 1932 года, – поскольку Форд не согласился взять на себя обязательства по депозитам, она отказалась оказывать дальнейшую помощь. Гувер утверждал, что допустить крах Guardian значит допустить большую катастрофу. Джесс Джонс внес предложение предоставить кредит Guardian, но совет директоров «Финансовой корпорации реконструкции» отклонил его. Так же как и Министерство финансов США позволило Lehman Brothers обанкротиться в сентябре 2008 года, частично, чтобы сделать политическое заявление и противодействовать угрозе недобросовестности, которую оно создало, оказав поддержку Bear Stearns, «Финансовая корпорация реконструкции» сейчас позволила обанкротиться Guardian Trust[298].
То, что власти отказались поддержать Union Guardian, привело к паническому изъятию вкладов в понедельник 13 февраля. В 1:32 следующего утра губернатор штата Мичиган Уильям Комсток, который к тому времени всего несколько недель занимал этот пост, объявил банковские каникулы во всем штате. Автомобильные компании прекратили всю рекламу, а компания Ford на следующей неделе сократила половину своих сотрудников. Кризис быстро распространился за пределы штата, отражая, насколько ближе к Среднему Западу и к центру автомобильной отрасли в Детройте, в частности, сместился промышленный центр гравитации. Мичиганские компании, поскольку их локальные счета были заморожены, попытались снять свои депозиты в соседних штатах. Мичиганские банковские каникулы, таким образом, ускорили отток вкладов в Огайо, Индиане и Иллинойсе. Мэриленд объявил банковские каникулы 25 февраля, еще пять штатов – 1 марта, шесть – 2 марта и пять – 3 марта. Иностранцы, видя этот хаос, бросились продавать свои доллары. Золото рекой утекало из Федерального резервного банка Нью-Йорка.
3 марта Федеральный резервный банк Нью-Йорка попросил Федеральный резервный банк Чикаго, у которого по-прежнему были большие запасы золота, купить или переучесть 400 млн долл. его ценных бумаг. Чикаго вновь отказался. Скорее всего, директора чикагского банка решили сберечь эти запасы на еще более черный день.
Это была чудовищная ошибка в расчетах и чудовищное упрямство. К февралю 1933 года промышленное производство в США упало всего до 53 % от уровней 1929 года. Цены рухнули. Уровень безработицы приближался к 25 %. Банковской системе было позволено распасться из-за неправильно расставленных приоритетов и угрозы недобросовестности. Среди последствий можно назвать позор действующего президента и инаугурацию 4 марта харизматичного, хотя еще и не доказавшего свою эффективность преемника.
Единственный вопрос заключался в том, сможет ли новый капитан спасти тонущий корабль. Такой же вопрос задавали и в отношении Барака Обамы после его инаугурации в январе 2009 года.