Эти разговоры происходили один за другим где-то в северной части Евразии по вечерам, когда уже некуда торопиться. Все цитаты участники приводят по памяти, но все они проверены при подготовке к публикации. Сноски и примечания к тексту сделаны публикатором.

Участники:

Эрик

Максим

Ольга

Первый разговор

Максим. О чем мы говорим, когда говорим о «коллективной ответственности»? Скорее даже так: что значит жить с коллективной ответственностью? Я думаю, что сами жизненные обстоятельства заставляют говорить об этом. Такие и обстоятельства, как, например, страдания других людей или война. Мы начинаем их обсуждать. И тогда мы прямо утыкаемся в «коллективную ответственность».

Эрик. Я согласен, что это понятие «схватывает» нечто существенное.

Максим. Да, если мы небезучастны, мы выносим суждения о ней. А мы небезучастны. Но сначала возникают вопросы, и я хочу понять: нужно ли на эти вопросы отвечать? И как можно отвечать?

Эрик. И только это ты хочешь понять?

Максим. На самом деле я, конечно, хочу понять прежде всего самого себя, который должен ответствовать или, по крайней мере, может ответствовать… а по аналогии с собой понять других.

Эрик. Обычно этим и заняты философы. И что же ты понял?

Максим. Ответственность – это не свойство мое или твое, это отношение. Я начинаю с этого, потому что иначе «ответственность» рискует быстро превратиться в какое-то переживание. Но вряд ли есть смысл рассуждать об «ответственности» в одиночку. Поэтому отправной точкой должно быть отношение. Мы люди, мы вступаем в отношения. Мы в них, как в электрической сети.

Эрик. Мы исследуем ответственность, чтобы лучше понять самих себя, говоришь ты, то есть у тебя к ответственности в первую очередь антропологический интерес.

Максим. Или даже сначала эгоистический интерес к самому себе. Если люди вступают в отношения ответственности, если они в них активны, то можно определить субъект отношений. В общем-то, ясно, что, говоря о ее субъектах, мы говорим о себе. Я так это понимаю, и поэтому мне важно, что вы оба думаете об ответственности. Дальше я назову еще одну очевидную предпосылку: рассуждение об ответственности» становится проблемой, когда проблемой становится субъект: кто? А перед кем или перед чем она – это уже потом, это уже как бы «во-вторых».

Эрик. Мы явно будем гораздо больше внимания обращать на субъект. Он как будто немного «завораживает». Пожалуй, можно сказать очень просто: субъект интереснее. А разделение на субъект и объект заставляет сразу вспомнить схемки в российских учебниках.

Максим. А точно! Но это уже привычка. К тому же интуитивно понятно, к чему это тут. Дальше: как появляется само это социальное отношение? Я исхожу из того, что оно в принципе возникает благодаря какому-то событию. Оно появляется, когда что-то произошло, после того как что-то произошло… В общем, что-то случилось – и разделило время жизни на «до» и «после». Ответственность создает событие, нарушающее или прерывающее обычный порядок жизни (рутину). Так его и можно узнать среди разнообразных случаев и происшествий.

Ольга. Так ответственность с субъекта или с события начинается?

Максим. Это две важнейшие категории. Я предпринимаю весь этот анализ, чтобы познать субъекта. Он мне больше всего интересен. Потому что субъект – это я. Но, чтобы продвинуться, мне нужно выяснить, как возникает само отношение ответственности.

Эрик. А перед кем или чем ответственность, для тебя не существенно?

Максим. Я говорю об ответственности людей перед другими людьми. Это сужает пространство анализа? Ну да, сужает.

Ольга. Позволь сразу уточнить кое-что. У тебя есть допущение. Ты косвенно ввел время. Если ответственность возникает в результате определенного события, то оно тем самым располагается во времени. Причем это время – сейчас, это present. Во времени до события ее еще нет, так что и говорить не о чем. О будущем говорить не особо продуктивно.

Максим. Это действительно так. После события наступает какой-то другой период. Этот новый период жизни субъекта, и можно указать на момент его начала – и даже на возможное его завершение в будущем. Этот период я предлагаю называть временем ответственности.

Ольга. Так что об ответственности можно сказать: она возникает, она длится. Что-то случилось – и она возникла.

Максим. Да! Потому что именно такая ответственность знакома всем. С нами что-то уже происходило. Мы участвуем в событиях, с нами происходят события. И они влияют на наше собственное настоящее и будущее. Их последствия – наши моральные обязательства.

Эрик. Так что если представления об ответственности не соотносят чью-либо ответственность с прошлым, но устремляют ее исключительно в будущее, то тебе такие представления не важны. Допустим, ведь это два разных подхода к ответственности.

Ольга. Ответственность как забота. Из какого события она проистекает, из события рождения, что ли?

Эрик. Вот еще и это. В общем, есть разные типы или виды ответственности как метафизической стороны существования. И тогда появляются такие темы, как «историческая ответственность человечества» или «глобальная ответственность». Ты это знаешь прекрасно. Об этом сейчас столько написано.

Максим. Я знаю, что вы хотите о них говорить. Ну а я хочу выяснить, когда именно и как начинается ответственность, возлагаемая на меня здесь и сейчас.

Ольга. Но не говоришь об «исторической ответственности».

Максим. Как ни странно, именно так. Не об «исторической ответственности». У нас в России слишком большое значение придают «исторической ответственности».

Ольга. Много или мало, но есть такая тема, зачем ее избегать?

Максим. Кратко говоря, есть такие виды ответственности, у которых нет своей истории. Они неизвестно, когда и с чего начинаются, неизвестно, куда направлены, они, так сказать, просто есть. И историческая – из их числа. А я говорю об ответственности, у которой есть история. Это «моральная ответственность». Ограничу охват, чтоб разобраться хоть в чем-то.

Ольга. Это разумно.

Эрик. Вот из-за многозначности понятия «ответственность» и возникает дезориентация.

Максим. Итак, происходит событие. Конечно, оно само требует определения, и с этого начнем. Я думаю, необходимо говорить не просто о событии, но о разных типах событий. Во-первых, таким событием может быть (1) собственное действие субъекта (возникающей) ответственности. Это самый очевидный случай. Действие, которое точно принадлежит мне самому. После него и приходится «нести ответственность». По собственной воле, то есть приняв ее. Или даже помимо собственной воли. Например, само простое – я что-то натворил, теперь отвечаю – перед судом, перед другими и т. п. И вот так между мной и этим действием устанавливается бесспорная связь, которая и называется «мое». Это же я сам проявил волю, принял решение.

Эрик. Ты что-то натворил, и теперь это «твое».

Максим. Сейчас на этом самом первом шаге мне достаточно, что такая связь между мной и событием существует, потому что эта связь и есть ответственность. Я могу ее признать. В суде именно должен признать, но там к этому принуждают. А в принципе если я вообще могу то-то сделать, так это признать ответственность за свои действия.

Ольга. Как именно признать?

Максим. Сказать «да, это мое».

Эрик. Совершить такой перформативный акт.

Максим. Да. Это довольно очевидно. Однако «событием» может быть и не чье-то действие по отношению к другим, но совсем другое: нечто по отношению к самому себе. Или, скажем, вступление в должность, скажем, инициация. В любом событии существенно одно: оно позволяет определить момент «до» и момент «после». Это неотменяемо.

Эрик, ты упомянул перформативные акты, – такое событие и есть перформативный акт. Если нельзя его произвольно отменить, пересмотреть, отмотать обратно – значит, налицо важнейший признак события. Как при бракосочетании, когда звучит известная формула. Масштаб этого события может быть разным. Может быть, оно значимо в масштабе отдельной жизни. Таким может быть какое-то решение, принятое предложение, совершенное прегрешение, сомнительное достижение и так далее. Самые незначительные, казалось бы, действия могут повлечь большие изменения в частной жизни. Тут особый вопрос, что в принципе полагать таким событием, и на него каждый раз заново нужно отвечать в каждом случае. Дальше. Происходят события, причина которых – действия актора, внешнего по отношению к субъекту будущей ответственности. Они не подлежат его контролю, они «не его». Но оно вовлекает, втягивает в себя. Например, так вовлекает нас во что-то чужой призыв к действию, на который мы отвечаем (либо не отвечаем). Инициатива принадлежит не нам. Однако от того, как мы ответим на нее, будет зависеть, что произойдет с нами потом. Можно представить себе некую сферу. События первого типа происходят, когда мы в ее центре, а второго типа – когда мы где-то на краю. А в центре кто-то или что-то еще. Но все-таки мы в этой сфере, и события в ней захватывают и нас тоже. Мы прямо видим, слышим, чувствует, как они это делают.

Ты сказал: будущее будет зависеть «от этого ответа». Какого ответа?

Я подразумеваю события, на которые нам приходится реагировать, просто потому, что мы не можем этого не сделать. («Ответ» – слово, лучше всего выражающее такую реакцию по необходимости.) Или как будто можем, но раз мы уже в этой сфере события, даже «не-ответ» это какой-то вид ответа.

Эрик. Пример, нужен пример.

Максим. Вот даже два. Один – школьный, очень типичный. Кто-то сбил человека на улице, и ты не можешь пройти мимо по своим делам, нужно помочь пострадавшему. Ты там оказался случайно, но ты видишь лежащего на земле. Пройдешь мимо? Но ты уже в сфере события. Если пройдешь, то в моральном смысле это для тебя, может, даже и намного хуже. И мне только что пришел на ум совсем другой пример: призыв. Ты слышишь призыв, и это уже такое событие. В книге пророка Исайи «И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня»[9]. Это тоже вмешательство откуда-то извне, он что-то делает со всей моей жизнью. Но пророк отвечает ему, и всё! Слово не воробей. Начинает раскручиваться новая история… Этот призыв – тоже вполне «действие извне». Спросите, что это за необходимость отвечать, скажу, что если речь о моральной ответственности, то и необходимость эта тоже моральная. Как-то так мы, люди, устроены, что приходится отвечать.

Ольга. Это может быть мучительно. Так ответить – куда страшнее, чем оказать первую помощь. Тогда можно даже потом почувствовать себя крутой.

Максим. Если всё удачно получилось, дальше может случиться событие, вовсе никак не инициированное субъектом и никак его не вовлекающее в себя. Это событие третьего типа. Событие, вызванное кем-то или чем-то, с чем субъект имеет только косвенную связь. Поэтому субъект будто бы «ни при чем». Представь, что действия людей как бы окружены силовыми полями, то уже не сфера с явной очерченной геометрией. Нужно представить себе силовое поле. Чье-то действие создает событие. В поле вокруг него. Все три события различаются только тем, как именно они превращают кого-то в субъект ответственности. В первом и втором случае связь вполне наглядна. В третьем она подразумевается. Какие-то «они» нечто сделали, а я в некотором отношении связан с ними. И вот в чем драма: события, от которых на нас падет самая длинная и тяжелая тень, могут произойти совершенно незаметно для нас. Тайком, что ли. О важнейшем мы узнаем post factum.

Эрик. Нам о нем другие скажут.

Максим. Или даже так: мы его вычислим когда-нибудь потом. Мы будем когда-нибудь вспоминать, анализировать и таким образом связывать накопившиеся события цепью причин и следствий. Именно так и появляется сама мысль об ответственности. Поэтому я готов сказать, что ответственность приходит из прошлого.

Ольга. Это хорошо сказано, но ты с самого начала так и не объяснил, чем это отношение ответственности отличается от других отношений?

Максим. Пока ответственность существует, она как бы постоянно ссылается на исходное событие. Точнее всего раскрыть отношение ответственности можно через понятие долга. Так вот получается, что это исходное событие с моральной точки зрения и создает долг по отношению к тем, кто им затронут. Проблема, конечно, в том, как именно определить долг. Под «долгом» подразумевается обязанность, к исполнению которой морально допустимо принуждать. Это принцип поведения, который обязателен к исполнению независимо от личного желания, склонности или настроения. Там, где в отношении каких-то действий уместно слово «надо», там оно морально обосновано долгом.

Эрик. Ага. «Есть такое слово: „надо“», говорили мне в детстве.

Ольга. Ты же не имеешь в виду долг перед ближним?

Максим. Я имею в виду долг как общее этическое понятие. Может быть, в каком-то случае это долг перед ближним. Даже наверняка во многих случаях это так. А может быть, и какой-то иной долг. По отношению к каком-то другому, к другой стороне. Там, где есть долг по отношению к другому, там и появляется тема ответственности. Моральной ответственности. Но не наоборот: совершенно не обязательно долг возникает из-за инициирующего события.

Эрик. Есть понятие «императив», есть понятие «нормативность»[10]. Почему ты предпочитаешь именно «долг»? Его теперь нечасто услышишь даже от философов. Разве что те, кто преподает историю философии и доходят до деонтологии Иммануила Канта, легко рассуждают о долге. В таких рассуждениях долг – лишь категория одной из этических систем, известной как «кантианская этика», причем ее критика тоже хорошо известна, и они ее тут же сами с удовольствием приведут. Так что некому обсуждать долг как что-то актуальное для нас.

Ольга. Еще есть те, кто публично призывает исполнить семейный долг. А то и воинский долг. Но ты-то о долге говоришь всерьез.

Максим. Ну да! Я часто вспоминаю, как Симона Вейль писала, что у людей обязанности первичны по отношению к правам. Поскольку не признанное никем право мало что собой представляет. Но признать чьи-то права на самом деле означает признать обязанность по отношению к этим людям[11]. Но что такое обязанность? Обоснование действия по отношению к кому-то, а вот исполнение этого действия я и называю «долгом». Обязанность объясняет, требует, – ну а долг принуждает. Конечно, «долг» звучит слегка архаично, да еще на фоне всех этих призывов сделать что-то не слишком неприятное, хотя общественно полезное. Однако я на самом деле хочу сохранить этот оттенок возвышенности, который был так важен для Иммануила Канта. Долг – не просто нейтральная императивность. В нем есть парадоксальный смысл человеческой самореализации: я исполняю долг, значит, способен нечто что-то сделать, то есть я субъект, как минимум – агент. Долг прямо связан с достоинством. Я думаю, он генетически восходит к стоикам и к трактату «Об обязанностях» Цицерона. Когда-то этот трактат очень много читали. У Канта восторженные слова о долге[12], хотя он и определял его по-другому. Трудно себе представить такие же слова о каком-нибудь императиве, который выражает лишь долженствование. То есть моральную нужду и только. Можно этот утвердительный пафос сохранить. Зачем его чуждаться. Он показывает, что моральный долг труден, но именно этим и важен. В этом его достоинство.

Эрик. Тогда дай долгу определение в контексте ответственности, которая, как ты говоришь, наступает после события.

Максим. Да, тогда начинается какое-то особое время ответственности. В такой период времени ответственность существует как моральный долг. А долг – это осознанная и морально одобряемая необходимость действий по отношению к кому-то или чему-то, обусловленная обстоятельствами утвердившего ее события. Действий по отношению к людям или предметам, как-либо затронутых эти событием. Это не значит, что до события такой необходимости не было. Может быть, они были только желательными[13]. Мы знали, что они возможны, но не было долженствования. После события наступает период, когда эти действия и возможны, и уже необходимы.

Эрик. Событие как-то поменяло их статус? Может быть, эти действия стали теперь необходимы, как помощь после катастрофы. Или ситуация изменила их модальность.

Ольга. И тогда-то нам – бац! – и открылось, что у нас есть какой-то долг.

Максим. Да. Это означает, что наша субъектность проявляется как-то по-новому. Как моральных субъектов, исполнителей долга ответственности.

Эрик. Но если до события этого «времени ответственности» не было, то можно себе представить: когда оно завершится, этого долга не станет. Он будет исполнен. Так?

Максим. Таково обычное отношение ответственности ко времени. Назовем его «классическим». Она возникает – и в будущем может быть исполнена и завершена. Сейчас важно вот что: событие создает в этом мире причинно-следственные связи, само становится причиной других событий и так далее, и эти связи являются сутью ответственности. Эти события и эти связи мы оцениваем как «хорошие» или «плохие». Или, иначе говоря, как «благие» или «злые». Мы их оцениваем по их результатам. Наделяя кого-либо моральной ответственностью, мы фактически говорим, что раз из-за этого события наступили морально обязывающие последствия, то кто-то обязан что-то сделать. Так появляется моральный долг.

Эрик. Может ли он состоять в том, чтобы чего-то, наоборот, не делать?

Максим. Может. Но все же под «долгом» обычно подразумевается принуждение к действию. «Не делать» – как бы нулевой вариант. В современной моральной философии он куда менее важен… Тем более что это часто получается будто само собой. Так вот, для нас все зависит от предварительной оценки причинно-следственных связей события – и того, что потом… Для нас значение в конечном итоге имеет только эта оценка.

Эрик. Почему?

Максим. Моральные суждения излишни, чтобы увидеть причинно-следственные связи сами по себе. Как обычно говорят – «объективно». Где такая «объективность» будет крайне важна? Скажем, в суде. Там выясняют, кто именно, каким именно образом и когда был причиной. Но в моральных рассуждениях мы сами выбираем, чем измерять обоснованность наших суждений. Конечно, разные предубежденности тут дают о себе знать. Социальные исследователи прилагают особые усилия, чтобы достичь свободы от оценки. Для этого существует специальный, стерилизованный язык. Но его часто не хватает, чтобы принять решения о том, каков моральный смысл происходящего. И все-таки без таких суждений и ученые не обходятся. Без них вообще не обойтись, если использовать собственную способность суждения.

Эрик. Учили же нас классики, что использовать ее – первейшая обязанность граждан!

Максим. Да, так вот, как возможны суждения о причинно-следственных связях? Нужно какое-то рабочее представление об обществе. Нужно его себе вообразить.

Ольга. Что?

Максим. Предварительное условие для обсуждения этих связей, то есть определения содержания ответственности, состоит в том, чтобы общество каким-то образом смогло это себе вообразить. Мы это делаем, сами того не замечая, когда рассуждаем. Общество, его состав, внутренние процессы, силы. Это воображаемый объект, и чтобы быть способными говорить о нем, мы должны сформировать его образ. Стюарт Райт Миллс называл это воображение социологическим[14]. Этому обычно учат в школах. На уроках обществоведения. Представьте себе, кто-то нас спрашивает: «общество – что это такое?» Мы говорим «это…» – и изображаем какую-то картинку или схему, создаем образ. Все гуманитарное образование нужно во многом затем, чтоб развивать способность к социологическому воображению. В учебниках нарисованы «схемы общества».

Эрик. В лучшем случае!

Максим. Так вот затем и нужно нам такое воображение – готовить материал, чтобы прояснять самим себе важнейшие вопросы. Нужно знать: что существует, что не существует, что на что влияет, что с чем связано. Тут можно приостановиться: что вообще значит «знать»? В этом случае? Значит, обоснованно себе представлять что-то, не произвольно, а опираясь на какое-то обоснование, которое я полагаю истинным. Впрочем, это стандартное определение, если у меня есть знание я не могу не считать его истинным. И вот это знание я могу выразить картинкой или схемой.

Эрик. Картинка и схема – одно и то же?

Максим. Картинка в больше мере чувственный образ, как бы иллюстрация, а схема – в большей мере логическая конструкция. Вряд ли можно обойтись без таких визуализаций[15]. Хотя кто-то может быть создает себе звуковые образы «общества». Но все равно в обычных школах нас учат именно визуализациям.

Ольга. Так это же обучение «джентльменов» в закрытых школах. Где учили и учат как будто всякой ерунде, но зато точно ее подбирают, чтобы развилось именно такое воображение.

Эрик. Социальные науки наверняка предполагают более сложное социологическое воображение, чем обычный учебник «для всех»?

Максим. Полагаю, что да, в ином случае зачем они были бы нужны.

Эрик. Наверняка социальные теоретики иначе воображают общество и иначе отвечают на вопрос «кто виноват?», если не воздерживаются от этого вопроса, чем те, кто обычно занят чем-то совсем другим… Но если это так, откуда столько чудовищных, человеконенавистнических сочинений, созданных докторами и профессорами социологии?

Максим. Не хочу об этом думать. Да и социальные науки – лишь одна из сфер деятельности, где развивается и применяется социальное воображение. Хорошо, если профессиональное социологическое воображение помогает разбираться. Если кто-то злоупотребляет – и черт с ними! Ну что мы об этом будем говорить. Так вот, «социологическое» воображение от вопроса «что это?» позволяет переходить к вопросу «почему так?». От простых представлений – к причинным связям между ними. Стюарт Райт Миллс учил различать в обстоятельствах частной жизни проявление структурных процессов. Они кажутся как будто слишком общими, отвлеченными, но на самом деле их можно разглядеть в мелких частных ситуациях. Скажем, почему я потерял работу? Я же был хороший работник. Но так меняется структура занятости в моей отрасли индустрии. И так далее. Обстоятельства моей жизни в этом обществе предопределены большими социальными трансформациями. То есть социологическое воображение имеет дело с причинно-следственными связями. Ответив на вопрос «как устроено общество», мы узнаем причины событий. Потому что «вообразить общество» и значит на самом деле именно это – выстроить (хотя бы для самих себя) убедительные связи причин и следствий. Они в принципе придают происходящему смысл. Во всяком случае, дают ощущение, что он, пусть мрачный, есть в происходящем со мной – и что его можно открыть. Тогда уже можно озадачиться вопросом, кто за что отвечает. И даже если угодно, «кто виноват». Я веду вот к чему: высказывания об ответственности подразумевают социальное воображение, позволяющее достигнуть убедительного объяснения происходящего, наделив моральным значением увиденную с его помощью причинно-следственную связь.

Эрик. Ты говоришь о том, как от вопроса «почему так?» переходить к вопросу «кто виноват?». Но допустим, я потерял работу. Я знаю, что это пример есть у самого Миллса. И тогда «что» или «кто» так сделали? Кто или что ответственны за это?

Максим. Хорошо ты уточнил: «кто или что». Отвечать на вопрос «кто ответственен?» и «что ответственно?» совсем не одно и то же. Но моральная философия имеет смысл, когда ответственность несут не за какимми-то безличными структурами (как хоть у того же Миллса). Она вменяет ее живым людям – деятелям.

Ольга. И понятно почему: если ты говоришь о событии, о времени ответственности, о возникающем при этом долге. Структуры безответственны. Но они действуют через людей.

Максим. И не просто через каких-то людей. Через совместно действующих людей. Нам ведь социологическое воображение нужно, чтобы увидеть реальное значение своих и чужих действий. И оценить их. То есть увидеть их как реализацию ценностей. Или преступление против ценностей. Суждения о моральной «коллективной ответственности» показывают, как ценности воплощаются в реальной жизни действующих людей. И тогда, отвечая на классический вопрос «кто виноват?», мы выясняем, в чем именно. Что именно было этим кем-то сделано или не сделано. И что могло бы быть иначе. И таким образом объясняем себе происходящее.

Ольга. Эта же потребность в понимании происходящего делает убедительными разнообразные «теории заговора».

Максим. Ну да, если мы используем социологическое воображение, можем злоупотребить.

Эрик. Хороший пример!

Максим. Мы же видели сторонников этих теорий, как они рисуют разнобразные схемы заговоров, тайных союзов и прочее. Иногда в эту реальность любопытно заглянуть. У конспирологов в большой цене визуализация. Не случайно же. Хорошая «теория заговора» это в первую очередь качественная картинка.

Ольга. Можно ли сказать, что особенную роль социологическое воображение играет в случаях событий значительного исторического масштаба?

Максим. Что это за события?

Ольга. Ты приводишь примеры из частной жизни отдельных людей. Но как быть с событиями другого масштаба? Такими, что принципиально превосходят чьи угодно индивидуальные возможности наблюдать, понимать, осмыслять, справляться. С историческими событиями? Может быть, именно они в первую очередь относятся к твоей проблеме «коллективной ответственности»? Подозреваю, что, как ни странно, именно когда крайнего не найти, нам нужна эта способность идентифицировать последствия и выяснить кому все-таки вменять ответственность за них. Так начинается война, так происходят эпидемии, катастрофы. Они наваливаются… И тогда можно ли вообще называть их событиями в твоем определении? Их не создает никто определенный. По отношению к такому все являются лишь «включенными наблюдателями». Или почти все. Ну да, войны начинают совершенно конкретные люди. Но ведь и они скажут, что ощущают необходимость, что они – в жестких цепях причин и следствий и никак не могут действовать, как сами хотят. В общем, именно катастрофы особенно нуждаются в рационализации. Но как тут-то вообразить причинно-следственные связи? Но в таких случаях, поди, особенно важно их вообразить. Не парадокс ли это. Узнать, кто за что и как отвечает – значит вернуть себе чувство, что я более или менее понимаю, что происходит. По сути, это рационализация. Я думаю, что, когда происходит невообразимое, она спасает нас от ужаса, спасает наше чувство собственного достоинства.

Эрик. Если рационализировать значит придумать «теорию заговора», она будет спасать наше чувство собственного достоинства?

Ольга. Безусловно.

Эрик. А можно как-нибудь возвращать себе это чувство, но не искать виновных?

Максим. Можно. Попробуй! Но ответственность – отношение посложнее и универсальнее, чем вина. И мы можем прийти к ответственности даже без предварительного поиска виновных. Вообще, у тебя какой-то головокружительный замах: «ужасные вещи», катастрофы. Ты перескочила от определения ответственности как таковой, которым я сейчас занят, сразу к масштабам исторической, коллективной ответственности. Что же, это неизбежно, когда касаешься таких масштабных тем?

Ольга. Наверное.

Максим. Так. Но сейчас пока давай точнее определим, о какой ответственности речь. Это слово многозначно. Я исхожу из того, что существует некий особый вид ответственности. Она не определяется строгими формулировками законов, но реальна, поскольку ощущается, переживается, опознается, когда мы с собой и другими так напряженно о ней говорим. И это не юридическая ответственность. Та в принципе не составляет особой теоретической проблемы: ее по своим критериям устанавливает суд. Пусть юристы разбираются с ней. Но мы говорим о другой ответственности, с которой приходится иметь дело и безо всяких судов. Люди друг другу не судьи. Хотя часто претендуют на это. Но вполне даже судьи самим себе. Это моральная ответственность. И мы с ней встречаемся в актах коммуникации. Она встречается нам как предмет разговоров, оценивающих и нормативных суждений, в том числе и в отношении нас же самих. Ее легко противопоставить юридической ответственности.

Эрик. Потому что судья не рассуждает, хорошо или плохо «так-то вот» поступать.

Максим. А когда рассуждает, то не в качестве судьи.

Эрик. Юридически доказуемая правовая ответственность, кстати, с помощью формальной правовой процедуры превращается в вину.

Максим. Да, в формуле обвинения. Моральные суждения об ответственности тоже могут быть обвинениями, но моральными. А еще критикой, одобрением, а то и поощрением. Такая ответственность «возникает» в коммуникации. Она высказывается. Скажем, во внутреннем диалоге моральные суждения могут получить огромную силу над нами…

Ольга. И действительно ведь получают!

Эрик. Но может ли ответственность, если ты определяешь ее как «долг», быть вообще неморальной? Когда ты говоришь о правовой ответственности, уже подразумеваешь долженствование. «Быть ответственным» подразумевает: что-то должно быть сделано. Не будь это так, не было бы нужды в принуждении, то есть и «долга» бы не было, а было бы простое следование норме. И если судья решил, что по закону за такое-то событие ты несешь такую-то ответственность, то это вне моральных норм. Если ты отпихиваешь от себя эту ответственность, то судье дела до этого нет. Он использует силу правоприменения. И всей процедуре до твоего личного отношения к ней тоже дела нет. Она нелицеприятна (и будет хуже, если она займется лицеприятием). Но ты сам можешь переосмыслить эту свою ответственность как моральную. Это интересная перспектива. Уже за пределом юридических вопросов.

Ольга. И моральный смысл, который ты извлечешь из происходяшего с тобой в суде, тоже вне юридических тем. Так что есть вина и вина.

Максим. Действительно. Но если решение суда справедливо.

Эрик. Это принципиально?

Максим. Да.

Эрик. Нет, просто справедливое решение легче переосмыслить как вменяющее нам еще и моральный долг. Потому что так мы более склонны его признать. Но только этим отличается справедливое решение судьи от несправедливого.

Максим. С этим я согласиться не могу… Но вернемся к этому потом. Я хочу обратить внимание на то, что, называя ответственность моральной, мы подразумеваем возможность и какой-то «неморальной». В чем отличие? Моральный долг вменяется. Рассмотрим, на каком основании это возможно. Ответственность появляется в результате такого события, в котором как-то проявлена человеческая субъектность. Ведь это событие могло быть бессубъектным, буквально ничьим. И ты, Ольга, приводила отличные примеры – война, эпидемия…. Поэтому, чтобы говорить о каком-то субъекте как об «ответственном», необходимо придерживаться критерия контроля. Ответственность возможна, только если субъект контролирует собственные действия и поэтому может предварительно оценивать их последствия[16]. И только поэтому – отвечать за них. Где такой контроль отсутствует или невозможен, там ответственность как причинно-следственная связь, конечно, все равно имеет место. Но можем ли мы характеризовать ее как «моральную»? Вот пример. Некто действует в настолько сложных и по-настоящему опасных обстоятельствах, что принимает решения, как бы «подвешивая» вопрос об их моральной оценке. Солдат, выживающий на фронте. Мать, полностью ответственная за ребенка, полнотой этой ответственности как бы уже уполномоченная на что угодно. В этом случае само давление чрезвычайных обстоятельств, – необходимости выжить, необходимости исполнить свой долг – настолько подчиняет себе деятеля, что принцип контроля перестает действовать. Я не назову такого субъекта «безответственным». Но я склонен считать, что эта ответственность в каком-то смысле внеморальна.

Эрик. …что подразумевает безответственность. Такое сужение «моральности» неприемлемо. Даже действуя под непреодолимым давлением обстоятельств, я сохраняю способность оценивать собственные действия. Только это и означает, что я остаюсь моральным существом. Осмысляя собственные действия, я всегда могу видеть их последствия. Может быть, меня вынудили обстоятельства, но я же понимаю, что именно я сделал. И если я кого-то убил, потому что это было неизбежно, я убил, и должен принять ответственность за все возможные последствия.

Ольга. Это настолько важно – что я, мол, «остаюсь моральным существом»?

Эрик. Это самое важное. Иначе в этом анализе не будет смысла.

Ольга. Ты говоришь о каком-то особом долге – «оставаться моральным существом». Странно мне это.

Эрик. Для меня это принципиально. Иначе зачем эти рассуждения о контроле и его отмене обстоятельствами? Тогда я начну по своему произволу решать, за что «ответствую», либо обнаруживать обстоятельства. С помощью тобой же названного «социологического воображения». Обстоятельства будут отбрасывать «моральную ответственность» куда-то во внеморальные сферы. Лишь бы хватило воображения проложить маршрут! Так появится много возможностей лишить «ответственность» этой принудительности, хочу я ее или не хочу, которая и называется «долгом». Тогда у меня появляется возможность получить, как Михаил Бахтин назвал это, «алиби в бытии». Ну что же, я не хочу иметь такую возможность!

Максим. А такая принципиальность, значит, спасает тебя от «алиби в бытии».

Эрик. Руссо писал: «Сила есть мощь физическая, и я не вижу, какую мораль можно вывести из ее применения. Уступать силе является актом необходимости, но не воли; самое большее, такую уступку можно счесть актом благоразумия. В каком же смысле уступка силе может быть долгом?»[17] Он имел в виду насилие людей над людьми. Но то же можно сказать о силе обстоятельств.

Максим. Не спрашиваю, почему ты не хочешь получить «алиби в бытии». Хорошо. Что ж, можно быть моральным формалистом и настаивать на безусловности принципа контроля. Но в действительности рассуждение о том, уместен ли в чрезвычайных обстоятельствах принцип контроля или не уместен, уходит в дурную бесконечность.

Эрик. Отнюдь нет. Обстоятельства могут изменить, так сказать, список образующих ответственность факторов. Но не отменить ее. Разумеется, точно так же, как я, тебе, скорее всего, возразит любой, кто всерьез принимает учение Канта о долге. Потому что вся идея морали как раз в том, чтобы морально действовать даже в чрезвычайных обстоятельствах. Даже особенно в них. Потому что, когда все просто, кто угодно может действовать как угодно, а мораль начинается вместе с трудностями. В этом особая свобода морального существа.

Ольга. В способности их преодолевать?

Эрик. Иначе ты отменишь не только ответственность, но и долг. В этой безусловности как раз суть долга. Чем труднее, тем лучше. Иначе о свободе как ценности по-хорошему лучше бы забыть. Если «свободен», то ответственен и за всё, что не вполне подконтрольно. За вынужденное убийство тоже.

Максим. Но ведь не таким же образом, как за произвольное?

Эрик. Да, ответственность тогда наверняка должна вменяться иначе, чем при полном соблюдении принципа контроля. В уголовных кодексах их тоже различают. Там много от обычного здравого смысла. Ну и понятно, что в ситуации выживания человек может сделать разное. Стать причиной очень разных событий. Но ведь сам же он их затем способен осудить или одобрить. Не оправдать, а именно одобрить. Или, разумеется, осудить.

Максим. Тогда можно, по крайней мере, сформулировать это так: мы вменяем людям ответственность, подразумевая, что соблюдается «принцип контроля». Однако, наблюдая за действиями людей, мы должны учитывать невозможность полного исполнения этого принципа. Из-за этого невозможно полное вменение им ответственности.

Эрик. Опять это «мы должны»! Но в принципе я готов согласиться с этим. Но только как к с требованием осторожности. Всегда хорошо бы не спешить в суждениях.

Максим. Однако ты прав, говоря, что сами люди при любых обстоятельствах все-таки сохраняют свободу оценивать собственную ответственность. Даже если только они сами это и делают. Когда никто не смотрит на нас, мы сами себе суд.

Эрик. А принцип контроля все-таки нам самим не в оправдание.

Максим. Разве ж не в оправдание?

Эрик. Кто решает, что подконтрольно, что нет? Нужен контролемер, таких не существует, поэтому этот принцип хорошо декларировать, но в реальных ситуациях он едва ли применим. Тут ясно вырисовывается это различие взгляда «изнутри» и «снаружи». Кстати, и определение ситуации как чрезвычайной, и списки «подконтрольного» или «неподконтрольного» тоже предопределены направлением взгляда.

Ольга. Наверное, возможен неполный контроль или что-то подобное…

Эрик. Так вот, я думаю, мы отвечаем за последствия даже того, что не контролировали. Так считать рациональнее, чем вводить какие-нибудь меры, степени, градации контроля. И честнее. Я бы назвал это ответственностью царя Эдипа.

Максим. Хорошо. Значит, ответственность можно вменить другому или же себе самому. То есть если я вообще способен к моральной рефлексии, я могу ее сам себе вменить. Конечно, я придерживаюсь старого представления, что «познавать себя» – значит говорить с собой. Моя же память напоминает мне о самом себе в прошлом и обращается к мне. Начав разговор с самим собой, порой придется обвинить себя, а иногда и вменить себе нечто. Тоже представляя себе какие-то связи причин и следствий.

Эрик. Да, но что если я оцениваю собственные действия по собственным намерениям, о которых я знаю, что они у меня были?

Максим. Это важный вопрос. Намерения фактиче-ски исключены из отношений причинности. Последствия бывают действий. Не намерений. Чего бы я до того не хотел… Можно было бы сказать, что тогда я был «безответственен», пока не стал действовать. Но как такую безответственность совместить со способностью вынести моральное суждение? Человек, вынужденно, в особых обстоятельствах кого-то убивающий, становится убийцей. Событием становится убийство. Это факт. А намерения, возможно, заранее и не было. Что говорит об этом твой внутренний голос?

Максим. Мой внутренний голос говорит об этом однозначно, мол, что ты хотел и на что надеялся, это сталось там – в дособытийном прошлом, можешь этого стыдиться, но принципиально важно событие. Если оно произошло, то уже произошло. И если ты сам себя обвинишь, то в первую очередь в том факте, который не сможешь отрицать. Вот что говорит мне мой внутренний голос.

Ольга. Ты сказал «обвинишь». Он тебя «обвинит». А раньше ты говорил о вменении. Так, получается, что нужно различить ответственность и вину.

Максим. Роднит их вот что: оба эти отношения возникают после события.

Эрик. Нужно их как можно более четко различить. Сейчас все, что сказано или написано на русском языке об ответственности, сходу попадает под какой-то прожектор, и их соотношению уделяется огромное внимание, просто невероятное. Так, в чем состоит отличие вины от ответственности? Вроде бы понятно, что они различны. Но ведь и сходны же? Мы говорим сейчас не о переживаниях – о значении понятий.

Максим. Вина – это результат какого-то нарушения: запрета, требований, долга, закона, договора и так далее[18]. Быть виновным – значит переживать последствие этого нарушения. Под «переживать» я не имею в виду плохое настроение, психологические страдания и подобное. Или их тоже, но не в первую очередь. «Переживать» – значит изменять свою жизнь под воздействием этого нарушения. Подвергнуться какому-нибудь наказанию. Или что-то подобное. Убийца виновен в нарушении заповеди «не убий». По крайней мере, в нарушении закона (опять я вернулся к теме закона). Где закон, там воля законодателя и решение судьи. Поэтому «объективные» и запрет и вина за нарушение определяются другими. Суждения о ней – это особые суждения вины. Это обвинения. Себя тоже можно обвинить, если до этого доходит. Но внутренне, или, как говорят, «субъективно», вина состоит в переживаниях из-за последствий действия, которого не должно было быть. Это «не должно было» и есть запрет. И тут принципиально, что быть виновным – значит знать о запрете и знать о последствиях. Хотя, как ни странно, важен контекст нарушения, и иногда нарушение становится возможно. Вот, например, что меня поражает: запрет убийства суров, но если убийство происходит на войне, то нарушение этого запрета возможно и даже одобряется другими. И в таких особых обстоятельствах убийца вместо обвинения получает одобрение, а его преступление – заслугой. Но это, должно быть, совсем уж крайний пример. В принципе, я думаю, вина как переживание производна от знания. Можно ли быть виновным и не знать об этом? Быть виновным на взгляд богов, так сказать. Не думаю… Да, царь Эдип уже был виновен, уже совершил преступление, когда на его город навалились беды, но еще не знал об этом. Так что к нему должен был прийти пророк Тиресий и объяснить ему, что происходит. И узнав, Эдип сам себя наказал. Но что было бы если бы он так и остался в неведении? Я думаю, его город Фивы так и терзала бы эпидемия, но никакой истории царя Эдипа не было бы. Она стала возможна только потому, что он узнал о настоящем значении своих же прошлых действий. А узнав, сам себя обвинил и тогда уже сам себя и наказал – ослепил (кстати, совершенно не задаваясь вопросам вроде того, а чего же он хотел до того, как совершил совершенное. То есть нарушая закон, запрет или завет, мы можем запустить какую-то цель последствий. И если определять ее так, вина фактически совпадает с ответственностью. И только в этом отношении ответственность и вина – полные синонимы. Можно стараться различать их. Но ведь это всего лишь два вида причинно-следственных связей.

Эрик. Итак, можно сказать, что некто виновен, потому что переступил запрет, и теперь у этого действия такие-то последствия, а можно сказать, что кто-то ответственен за свои же действия? Но все-таки это разные понятия?

Максим. Разные. Но иногда их употребление совпадает. И это тот случай. Ну а переживаются они по-разному. Вот мы и путаемся: когда обвинять, когда вменять ответственность. К тому же суждения об ответственности принципиально зависят от социологического воображения. Вина наглядна: вот событие, вот последствия. Ответственность проявляется, как бы проступает на свет, лишь когда мы мысленно выстраиваем всю цепочку: что стало причиной чего. И кстати, потом те, кто перед своими мысленными взором выстроил такую цепь, стремятся поубедительнее или повнушительнее обрисовать ее другим. Так получается публицистика.

Эрик. Отличаются ли обвинения от самообвинений?

Максим. Моральная рефлексия происходит, когда мы к себе обращаемся как к «другому», как к собеседнику. Поэтому и самообвинения обращены к себе. Как к собеседнику – во втором лице.

Эрик. Что это значит?

Максим. Грамматически высказывания «моя вина», «мое нарушение», «я убил» и т. д. используют первое лицо, но такие высказывания – это обращения к другому. Вне диалога их попросту нет. Поэтому хотя их грамматика – это грамматика первого лица, они представляют собой обращения во втором лице к самом себе как собеседнику. Как я сказал, «познавать себя» – значит говорить с собой. Так что отличаются не обвинения от самообвинений, но обвинения-обращения, на «ты» или на «вы», от высказываний о вине в третьем лице. Ведь крайне сложно говорить с самим собой о себе в третьем лице. По крайней мере, если ты не толкиеновский Горлум. Отличаются они тем, что высказанное в третьем лице, разные «они» не подразумевают ответа. А когда мы обращаемся к кому-то, кто может ответить, приходится соотносить себя с этим. Диалогическая ситуация ограничивает свободу высказываний этой перспективой скорого ответа.

И «внешнее» обвинение, и самообвинение логически идентичны. Они состоят в утверждении: некто, или я сам, сделал нечто, зная, что этого делать нельзя. Принцип, что обвинение предполагает знание, означает, на мой взгляд, всего лишь, что суждение возможно только об известной вине, «доведет» до нас ее суд, или мы сами себе ее раскроем собственной жгучей рефлексией. Поскольку только о такой вине возможно что-либо высказать. Неведомая вина немыслима.

Эрик. Что же тогда делать с ведомой виной?

Ольга. С виной, о которой меня уведомили, о которой мне сообщили, на нее указали, довели до сведения…

Эрик. Говоря прямо, что делать со сформулированным в мой адрес обвинением?

Максим. Ее можно принять. Безусловно, если на кого-либо возложена вина, даже если она не принята, все же становится причиной происходящих с этим субъектом событий. Те, кто подвергает меня наказанию, могут вовсе не интересоваться, что я сам о нем думаю. Я для них объект обвинения и наказания. Но я буду по-другому ее воспринимать: как о возложенном на меня обязательстве, от которого нужно (как угодно, но) избавиться. Пока она не осмыслена как моя, пока она не признана мной, она даже и не моральна. Это лишь коммуникативный или ментальный факт, что-то, о чем можно подумать…

Ольга. А такое осмысление вызывает стыд.

Максим. Да, и этим отпугивает[19]. Я думаю, что такая внешне возложенная на меня вина еще не «запускает» свое собственное «время вины». И она остается внешним, внеморальным фактором, пока я ее не призна́ю. Может быть, меня ложно обвинили? Может быть, я хочу избавиться от этого давления. При этом меня еще как-то нужно принудить считать такую вину «моей». Моя вина становится моральным фактором, когда я ее признаю. И уже не не просто думаю о ней как о любом другом предмете. Гегель говорил, что «деяние есть вина моей воли лишь постольку, поскольку я о нем ведаю»[20]. Но если я лишь тем занят, что стараюсь избавиться от обвинения как исключительно внешнего обременения, то все, что мы тут говорим о вине и ответственности, весь наш моралистический аппарат – попросту «мимо кассы».

Ольга. «Избавиться» – например, выполнив то, что от меня требуют как от виновной, чтоб отстали или отпустили?

Максим. Например. Конечно, такое рассуждение действительно упирается в проблему: зачем признавать вину. Можно перенести наказание, но не признать вину – значит признать наказание за нее. Критически важный момент, когда суждение о виновности, обвинения или самообвинение может переходить в осознанное переживание вины. И тогда вина становится в точном смысле слова моральной. Может быть, слово «признание» слишком формально, в нем есть намек на форму, на процедуру. Более подходящим будет более обобщенное «принятие». Принятие вины[21]. По-английски это состояние подверженности вине называется blameworthiness[22]. В русском, мне кажется, и слова-то аналогичного не найти. «Виновность» близко, но кажется, не совсем то. Моральным философам есть, над чем работать…

Эрик. Если я иначе представляю себе причинно-следственные связи, то я и не признаю эту «ве́домую» мне вину.

Ольга. Стоп. Что значит «принять вину»? Вина неприятна…

Максим. Так. Иначе она не была бы проблемой. Первое определение вины – она сама по себе создает неудобство. Она болезненна. Мы стремимся избегать боли. Но все-таки можно дать внутреннее согласие на это переживание, на неудобство и боль. Вина все-таки обладает для нас определенной убедительностью. И я не могу сказать, почему она такая. Может быть, дело в принудительности истины: признавая истинность обвинения, мы тем самым принимаем вину. Так что признание истинности обвинительного суждения и решение признать вину с необходимостью следуют друг за другом. Фактически одно и другое – это одна и та же мысль. Но, может быть, допустить такое можно, лишь наделяя мышление слишком большой ролью в нашей внутренней жизни. Это переход неясен мне самому. Но на нем основана возможность превратиться в источник морального долга. Во всяком случае, «принять вину» не значит захотеть чувствовать боль, а означает скорее принять какое-то состояние самого себя, которое сопровождается неудобством и болью[23]. При этом знать, что суть его в чем-то другом. Я думаю, в существовании морального обязательства.

Вот Кларк предполагает, что принять виновность нас подвигает чувство справедливости: мы знаем, что поступили по отношению к близкому как-то неправильно, и поэтому теперь нам уместно чувствовать вину. Потому что в такой ситуации это справедливо. А мы хотим, нам важно чувствовать себя справедливыми людьми. Я знаю, что виновен. Но это уже само о себе означает, что уместно, зная, что виновен, еще и испытывать вину. Поэтому я испытываю ее.

Ольга. А можно знать о вине и не переживать вину?

Максим. Именно это я и говорю. Если я знаю о своей вине, но не переживаю ее, она остается для меня внешним принуждением. Может, она требует от меня вести себя определенным образом, а не как я предпочел бы сам. Но я не рассматриваю такую не принятую вину как моральный фактор для себя самого. Однако известно, что люди могут хотеть принять вину, затем стремиться понести наказание и так далее[24]. И хотя готовность к этому мне кажется менее понятной, чем стремление принять ответственность, но она существует как моральный фактор и для меня тоже.

Ольга. Думаю, многие женщины сказали бы: хорошо тем, кто может выбирать, какую вину принимать, а какую не принимать. Как будто бы состояние безвинности для тебя – точка отсчета.

Максим. Так и есть. Хорошо, что ты сказала «безвинности», а не «невинности». «Безвинность» это мыслимое состояние, при котором ничего еще не произошло. Невинность – другое…

Ольга. Что такое здесь вообще «невинность»?

Максим. Невинность безусловно подразумевает безответственность во всех возможных смыслах этого слова. Кстати, в отличие от безвинности. Поэтому, взрослея, мы непременно теряем невинность и поэтому сожалеем о ней.

Ольга. Ах, ну да, да…

Эрик. Так, но бывает обратное: иррациональная «виновность», которая разумом как будто отвергнута, но все равно испытывается. Ум говорит, что мне не в чем себя обвинять. А я ему не верю и продолжаю обвинять себя.

Максим. Безусловно, так.

Эрик. Это, что ли, не важно?

Максим. Важно. Что же тут еще поделать. Переживай это.

Второй разговор

Ольга. Заметила, что до сих пор говорили не о психологической вине.

Эрик. О вине не в психологическом смысле. Для тебя вина – это то, о чем говорят или думают.

Максим. Точно. Вина для меня – понятие моральной философии. Она еще и по-особому переживается, конечно, но в первую очередь я говорю о том, как это переживание мыслить. У психологов другое понятие вины. Так же, как у юристов. Хотя на них я вынужден постоянно оглядываться. Но моральные понятия – не юридические и тем более не психологические. Я исследую лишь одно – как мы все это мыслим.

Ольга. А все-таки в чем принципиальное отличие ответственности от вины?

Максим. Это отличие проявляется, если от прошлого времени перейти к будущему. Суждение о вине вменяет действия по ее компенсации. Буквально быть виновным – в моральном, чисто юридическом смысле – значит самому действовать так, чтобы бывшее стало небывшим. Важнее всего, что сделать бывшее небывшим можно только в культурно-приемлемой символической форме. Я имею в виду, никакой магии, одни кульутрные конвенции. Но как? Принести извинения, компенсировать ущерб, понести наказание. Кроме переживания вины, которое явно потом остается внутри меня, виноватого, – я должен сделать что-то еще. В прошлом «время вины» и «время ответственности» восходят к одному и тому же событию и совпадают, в настоящем они фактически неразличимы. Но в будущем они расходятся. В отличие от ответственности, у нас есть возможность завершить вину. У отношения виновности есть свое начало и значит есть какое-то особое время. Так вот, это отношение можно прекратить. Время вины в будущем закончится – в отличие от «времени ответственности». В этом их основное различие. Сейчас я перечислю способы завершения времени вины. Прежде всего, вина может быть прощена. Кажется, это самое простое. Мы можем принести извинения, просить прощения, и те, перед кем мы виновны, могут нас простить[25]. Затем вина может быть просто забыта. Скажем, с ходом времени она теряет актуальность. Перестает быть действенной. Много других забот. Философ Владимир Янкелевич называл это «темпоральным износом»[26]. Она снашивается, как вещь. И вот она уже вроде бы есть, но уже потеряла «плотность» – принудительную весомость; знание о ней осталось, но переживание ушло. Таков ход времени. Но если вина еще не «сносилась», ее можно искупить. Это третий способ. Искупление – это возмещение. Искупление вины означает, что бывшее каким-то особенным образом сделано не бывшим. Вина особенно мучительна, знание, что могло бы быть иначе. Если я знаю, что это так… Я не имею в виду универсальную, экзистенциальную вину. Я говорю о вине, наступающей после некоторого известного мне события. Вина говорит: могло быть иначе – и лучше. В очень широком смысле «лучше».

Ольга. «Это было бы лучше, если бы я не…»?

Максим. Вот именно. Я одновременно представляю себе другую возможность – и при этом осознаю, что именно я причина того, что она больше невозможна. Что она недействительна. Если бы альтернатива была не лучше, а хуже, то я бы чувствовал не вину, но, наоборот, заслугу, даже, может быть, гордость. Так вот искупить вину – значит в каком-то смысле вернуться к той альтернативе и утвердить ее. Может быть, в этом сожалении о неслучившемся – источник убедительности вины как переживания и как знания.

Ольга. Но время не повернуть, что сделано – то сделано.

Эрик. Он говорит о символических актах.

Максим. Мне приходит на ум такой пример. В романе Иэна Макьюэна «Искупление» символическое искупление показано буквально так. Девочка двенадцати лет создала ситуацию, из-за которой двое влюбленных расстались и не встретились больше никогда, потому что погибли во время войны. Она отчетливо осознает свою вину – и много лет спустя, став писательницей, незадолго до смерти пишет роман, в котором дает им возможность встретиться после этой разлуки. Как будто дарит им новую и долгую жизнь вместе. Да, это только «романная» встреча. В действительности те двое погибли. Во многом из-за нее. Их физическая встреча была уже абсолютно невозможна. Она не знала, что творила тогда, но хорошо узнала об этом потом. И написанный ею роман – это невозможное, но все-таки искупление ее вины, которая, впрочем, не перестает существовать для нее. Не знаю, хорош ли этот пример.

Эрик. Слишком смутный. Что эта девочка делает небывшим?

Максим. Окончательность их разлуки.

Эрик. Очень простой вопрос: можно ли считать искуплением полностью понесенное наказание?

Максим. Думаю, что в этом – смысл наказания. Потому да, безусловно. Что важно? У такого наказания есть отмеренный объем и срок. А потом – «на свободу с чистой совестью». С ответственностью не так. Ее невозможно «искупить», она длится и длится по-другому. Мы действительно можем забыть о ней, когда долг ответственности теряет актуальность, но до тех пор провести какую-то черту и сказать, мол, всё, отсюда «время ответственности» закончилось, невозможно. Однако это один из самых частых методов обращения с виной. И, как я сказал, вину можно простить. Конечно, прощение требует усилия. В нашей культуре есть моральные максимы, требующие прощать, но это может быть невыносимо трудным. И тем не менее этот способ нам доступен.

Ольга. Прощение трудно определить.

Максим. Это нас слишком далеко уведет[27]. Важно вот что: прощение принципиально невозможно по отношению к ответственности, но только по отношению к вине. Как раз потому, что, несмотря на сходство, это разные отношения. Они предписывают разные моральные обязательства.

Эрик. Я еще заметил сейчас, что принять вину – совсем не то же самое, что ответственность. Как мы принимаем вину? Я кстати думаю, что все же «признаем», а не «принимаем», но буду пользоваться твоими понятиями. Ты говоришь, пересказывая Кларка, об «уместности» вины из-за совершенной несправедливости. В вине есть какая-то нехватка, неполнота, какое-то «не», негативность. Она не делает нас больше, не расширяет наши возможности. Принять ее – принять эту нехватку, как бы сделать свой мир или самого себя беднее, что ли.

Ольга. Прощение освобождает от негативности.

Эрик. В том и дело. Всего лишь освобождает от негативности. Однако принять ответственность – значит сделать движение вперед. Ответственность в каком-то очень ощутимом нами смысле расширяет наши возможности. Можно считать наличие ответственности благоприятным. О вине так не скажешь. Вина это всего лишь чистое страдание. Его хочется как-то избыть, прекратить. Хотя бы забыть, – если уж не искупить и не дождаться прощения.

Ольга. Хочу тебя дополнить. Есть ведь такая вина, с которой мы живем. Она не в чем-то конкретном. Мы переживаем виновность «вообще», как неоплатный долг бытию уже по факту самого рождения, которое вбросило нас в этот мир. Чувствуем беспокойство по этому поводу[28]. Такая экзистенциальная вина тоже не создает какой-то определенной временности. Не было события, которое ее создало бы. Поэтому ее не прекратить, не избыть. Эта вина сохраняется за нами, когда другие виды вины уже избыты, как говорит Максим, потому что она ставит каждого в абсолютно индивидуальные отношения с бытием. И даже образует собой что-то вроде подложки для других видов вины. Пока живешь, ее не избыть.

Эрик. Это невроз?

Ольга. Если назовешь ее неврозом, это ничего не объяснит. Лишняя медикализация.

Эрик. Это о ней говорил Анаксимандр, что вещи «выплачивают друг другу противозаконное возмещение неправды в назначенный срок времени»[29]?

Ольга. Этого я не знаю. Но это было бы особенно красиво, если бы один из первых ученых Греции свои загадочные слова произнес о метафизической вине.

Максим. Но я говорю не об отношениях с бытием, а об отношениях с другими людьми. Эта «экзистенциальная вина», может быть, существенно важна для самопознания. Должно быть, о ней немало сообщит какой-нибудь Робинзон. Но именно поэтому она внесоциальна. Поэтому что нам до нее? Ответственность имманентна социальности.

Ольга. А вот это можно и запомнить!

Максим. Вот и вернемся к ответственности!

Эрик. К коллективной ответственности. Сделали круг. Теперь расскажи, существует ли она.

Максим. Если она существует, то лишь в том смысле, что это особый вид отношений между людьми. Как можно вообще так ставить вопрос – «существует» она или «не существует»? Это не предмет, и невозможно это выяснить, скажем, методом созерцания. Она существует в той мере, в какой корректны высказывания о ее существовании. То есть сначала мы ее себе как-то представляем. Наше продуктивное воображение дополняет наши созерцания. Это особенно верно как раз насчет «коллективной ответственности», чтобы вообще о ней сказать что-то осмысленное, нужно сделать несколько допущений. Самое главное – что существуют какие-то «коллективы». А ведь мы могли быть метафизическими индивидуалистами и считать «ответственность» присущей исключительно отдельным живым индивидам.

Эрик. В этом случае мы бы говорили совсем по-другому.

Максим. Конечно. Мы бы сразу отвергли такую тему. Но мы полагаем, что в реальности существуют какие-то «коллективы», и что они вступают в отношения, и что у этих отношений есть последствия, причем такие, что их можно называть «ответственность». У нас есть одно и то же понятие, чтобы называть эти отношения, отношения людей между собой и отношения людей с самими собой. И мы принимаем эту двойственность как само собой разумеющуюся. Например, ответственность корпорации за нанесенный кому-то ущерб, ответственность мою перед тобой за что-то дурное и то, что ты сам себе говоришь по поводу своих отношений со своими детьми и теми, кто от тебя зависит, – все эти разнообразные отношения мы назыаем одним и тем же понятием. Потому что мы фактически каждый раз делаем онтологические допущение, что в них при всех различиях есть достаточного много общего или, по крайней мере, сходного.

Эрик. Всего лишь допущения здравого смысла.

Максим. Хорошо, нашего современного здравого смысла. Онтология и есть здравый смысл привычного «здравого смысла». Но если бы у нас были разные слова для этих отношений, мы рассуждали бы совсем иначе. Может быть, нас уже заведомо подвел наш язык. (Ольге) А ведь есть еще и другие виды отношений, которые мы все равно называем «ответственностью».

Ольга. Кстати, почему ты упорно подчеркиваешь, что ответственность – это отношение?

Максим. Потому что я стараюсь рассматривать только суждения об ответственности, отвлекаясь от «переживаний ответственности», ее личностного или субъективного смысла и тому подобного.

Ольга. Только суждения… Но я еще раз задам тебе этот «детский вопрос» Эрика. Но эти отношение все-таки объективно существуют?

Максим. В объективном мире существуют лишь причинно-следственные связи. В нем ответственность – внеморальна, о чем мы говорили. Но таких связей нам слишком мало. Мы такие существа, которые сильно озабочены моралью, ценностями, и поэтому мы хотим вынести именно моральные суждения о «коллективной ответственности». Если мы переходим от суждений о том, что есть, к суждениям о том, как может или должно быть, значит, мы оказываемся в сфере норм. И далее осмысленно можем обсуждать только высказывания. Тогда уже больше никаких сущностей. Нужна метафизическая скромность, понимаете. И я утверждаю, что «коллективную ответственность» можно исследовать, но материалом такого исследования могут быть только суждения, а не какие-нибудь умозримые сущности. И тут в первую очередь нужно выяснить: зачем о ней говорится? При каких обстоятельствах вообще? У «коллективной ответственности» интересная асимметрия. Что вообще приходит на ум, когда мы о ней говорим? Какое-нибудь преступление. Да, так. Мы говорим о ней, подразумевая, что событие состоялось – и оно уже оценено негативно. О «коллективной ответственности» особенно часто говорят в случае войн, катастроф, геноцидов. Однако не в случае, например, успешной гуманитарной акции.

Эрик. А о чем говорят в таких случаях?

Максим. О другом: о благодарности и подобном. Грубо говоря, люди куда более пекутся об ответственности за «зло» (как бы его не определять), чем за «добро»[30]. Соответственно, и «последствия» – это преимущественно санкции, наказание в широком смысле слова (возмездие). Эта асимметрия очень заметна[31]. Из-за нее суждения о коллективной ответственности столь подручно-удобны для критики и/или насмешек и уязвимы для злоупотреблений[32]. Но чему тут удивляться.

Эрик. Да уж, чего удивляться склонности людей к злоупотреблениям.

Максим. Когда доходит до обсуждений «коллективной ответственности», лучше просто иметь это все в виду. Как прагматические обстоятельства.

Ольга. Но мы не только высказываемся о ней, мы ее переживаем. «Коллективная ответственность» – это опыт. Это не только идея. И «хорошую» коллективную ответственность мы переживаем так, что не возникает требующих осмысления затруднений.

Эрик. Некого обвинять, значит все хорошо!

Максим. Суждения о «коллективной ответственности» внутренне устроены сложнее, чем суждения о «личной ответственности». Это понятие нужно ввести, а для этого дать ему формальное определение. Давайте начнем с определения «коллектива». Кстати, чувствуете ли вы, что слово «коллективная» не очень хорошо звучит для русскоязычного уха в сочетании с «ответственностью». Я даже сказал бы, неприятно звучит.

Ольга. Да, может быть, лучше «групповая»?

Максим. Все-таки я предпочитаю «коллективную», и вот почему. Латинский глагол colligo, или conligō, имеет значение «собирать». Поэтому образованное от него прилагательное означает собранность. Я сказал бы даже так: принятие многих за части целого. Так, собираясь, возникают группы, сообщества… коллективы. Каждый раз какие-то отдельыне единицы как части мысленно собираются в целое. Увидеть в группе что-то, что делает ее бо́льшим, чем набор тел, различить эту «собранность», узнать какой-то собирающий принцип – вот зачем стоит использовать этот латинизм. Я будто говорю: передо мной не просто какое-то количество людей, но коллектив, например, со своей особой ответственностью, не совпадающей с личными ответственностями его членов. И это работает точно так же, когда я сам отношусь к этому коллективу. «Коллектив» – тоже описательное понятие. И совершенно точно всякий «коллектив» – воображаемый. Мы уже не замечаем, когда видим в совершенно разных группах что-то, что называем этим словом. «Коллектив» – исходная точка социологического воображения.

Ольга. Зафиксирую: чтобы говорить о «коллективной ответственности», ты считаешь нужным ввести некое предварительное мысленное преобразование групп или множеств в «коллективы».

Эрик. Коллективизацию!

Максим. Да, это – предварительное методологическое условие. Такое «собирание». Но нужно говорить минимум о трех типах «коллективов». «Коллективность» работает в них по-разному, и тут место для большой социологической теории, которую я, впрочем, строить не буду. Мне будет достаточно простой, но фундаментальной и поэтому совсем уж необходимой классификации. Прежде всего, есть всем известные большие группы. Какое угодно количество людей можно объединить каким угодно врождеенным или приобретенным признаком. Если не каким угодно, то все-таки их немало под рукой. «Коллективность» возникает, когда нам нужно зачем-то представить все это множество наделенных одним признаком как целое. Эти признаки обретают и теряют такое значение по ходу исторических изменений. Этничность, раса, причем определенная таким, а не иным образом. Но еще профессия, религия и т. д. Такие группы – всегда воображаемые, это объяснят третьекурсники любого социологического факультета. «Признак» сам по себе факт того же социологического воображения. А как еще можно «увидеть» множество очень разных людей как относящихся к одной расе или даже к одной-единственной религии, если не вообразить их себе уже заранее каким-то образом связанными или соотнесенными?

Эрик. «Вегетарианцы» и «велосипедисты» в качестве признаков подойдут?

Ольга. Это же из Ремарка.

Максим. Даже они подойдут, хотя вообще-то для группы «велосипедисты» ее «коллективность» исчезающе мала. Этот признак может действительно сработать как коллективизирующий фактор в некоторых политических обстоятельствах. Как «раса» в деколониальном движении. Или как единый национальный язык в идеологиях националистов. Когда-то ведь появилась же сама идея, что такие-то люди, живущие там-то и там-то, при всех различиях способов говорить, иногда очень резких, «на самом деле» говорят на одном языке, и что этого достаточно, чтобы записать их в ряды одной и той же нации. А для кого-то такой группирующий признак – вероисповедание. И так далее. Причем отдельные индивиды, которые на некий внешний взгляд явно наделены этим признаком, иногда воспринимают его как принуждение идентифицировать себя с какой-то группой. Франц Фанон описывал в «Белой коже, черных масках», как во французских колониях «черные» вынуждены воспринимать самих себя как «черных» – и только. Поэтому чтобы стать самим собой, они должны буквально отказаться от самих себя – от своей «черной» кожи, от своего тела, это, разумеется, в итоге оказывается невозможно. Потому что за человека о нем буквально говорит его кожа[33]. Раса только крайний пример.

Эрик. Политическая партия это «большая группа»?

Максим. Думаю, что нет, все-таки никто не рождается сразу с партбилетом партии, да их и поменять можно.

Эрик. Пользуясь твоим понятием, можно назвать такое принуждение требованием вообразить себя как часть большой группы, при этом уже вообразив саму эту группу. Разумеется, нагляднее всего это так работает в случае «расы». От цвета кожи и форм своего лица не отвлечься, если окружающие постоянно указывают на них. В этом явно есть принуждение. Но почему, если некто, вообразив себе «большую группу», приписал меня к ней, я сам вообще должен принимать это как источник какого-то долга?

Максим. Так вот именно это принуждение и есть ответственность во внеморальном значении. Вот происходит механическая идентификация кого-то как «кто-то из X». И тут же кто-то может превратить эту идентификацию в требование: «будучи кем-то из X, ты должен или должна Y».

Эрик. Эта идея, что социологическое воображение – необходимое условие «коллективизации» такой группы, кажется вполне понятной. Это другой способ сказать об идентификации и самоидентификации, которые кажутся настолько естественными процессами, что мы их не замечаем. Совершенно естественно принадлежать к какой-то группе. Ты подчеркиваешь что в определении «принадлежности» нет природного автоматизма, хотя кажется, что есть.

Максим. Одно дело – быть зачисляемым в какую-то группу. Другое – действовать совместно с другими ее членами. И поэтому я считаю, что необходимо выделять второй тип «коллективов». Это те, кто действует вместе, потому что вместе живут. Семья, соседи, какая-то община. Между такими людьми множество аффективных связей, хотя это не означает, что они друг друга любят или подобное. Но они в эти связи как будто вдвинуты самой жизнью. Эта совместность повседневной жизни их «коллективизирует», поэтому можно неоригинально назвать их «сообществами общей судьбы». Или сообществами людей, созданными общим хронотопом. Вы оказались вместе здесь и сейчас, потому что вы живете рядом здесь и сейчас. Такое сообщество как будто и воображать не обязательно – вот оно перед глазами. Но это до тех пор, пока не приходится проводить какую-либо внешнюю границу.

Эрик. Это зачем?

Максим. Исключить «чужих». Это важно для всего такого «коллектива» – знать, где заканчиваются «наши». Но, кстати, при выяснениях границ «коллективной ответственности» это оказывается не менее важным. Представьте себе разбирательство – кто «отсюда», хоть здесь сейчас даже и не живут, те вроде «наши», тогда «наша» моральная ответственность к ним тоже относится. Но мы уже не отсюда, скажут они! Но вы же по-прежнему наши! – скажем им мы. Или чуть более зловеще это скажет им кто-то еще. Кто-то властный. Тем более сами себе они могут такие сказать. Это и есть «общая судьба». Ничего мистического, «судьба» – это образ. При переходе от «больших групп» к «сообществам общей судьбы» (или общего хронотопа) скачкообразно нарастает внешняя и внутренняя определенность сообществ. То есть в неопределенно-пространной группе как будто начинает проступать «коллектив». И, сделав еще необходимый шаг, приходим к коллективам в полном смысле этого слова.

Эрик. Это профессиональные коллективы?

Максим. Да, профессиональные коллективы, фирмы, вообще – организации. Членство в них произвольно. Оно является результатом личного решения. Следовательно, у него уже совсем другая обязывающая сила.

Эрик. Что значит «членство произвольно»?

Максим. Ну, его могло бы не быть. Попробуй родиться сотрудником бизнес-корпорации! Им нужно стать. Именно основываясь на этом «нужно стать», теперь приходится определять ответственность уже по-другому. То есть принципиально важно сочетание двух фактов: факт наличия института и факт использования формализованной возможности присоединиться к нему. Вступить, присоединиться, пройти инициации. Эрик, ты потребуешь уточнения, в каком смысле я говорю об институте, поскольку «социальные институты» тоже воображаемые абстракции, но я предлагаю это место сразу промотать. Примем, что под «институтом» подразумевается устойчивая совокупность людей, занятых какой-то общей деятельностью и объединившихся именно ради нее. Сравним с большой группой. Одно дело – родиться и жить «одним из» представителей какой-то конфессии. Быть по факту одним из них. Но и только. Не знакомым почти ни с кем из воображаемых единоверцев, не обязанным им ничего. Другое дело быть частью какого-нибудь сообщества. Можно в нем родиться и остаться, а можно присоединиться к… ну, скажем, присоединиться к замкнутой религиозной группе-общине. И учиться жить уже как «один из них». И согласиться с тем, что тебя будут узнавать как «одного из них»[34]. Я настаиваю, что совместная жизнь и совместная деятельность не одно и то же. Поэтому уже третье – занять позицию внутри какого-то института. Не просто войти в какую-то религиозную общину, но, например, в ней же еще и стать каким-нибудь профессиональным, так сказать, жрецом какого-то культа. Одним из тех, кто совместно с другими такими же немногими будет определять обстоятельства жизни и судьбу остальных. У жрецов там свое сообщество в сообществе. Ян Нарвесон в довольно известной в этой сфере статье использовал красивое и простое деление всех вообще коллективов по критерию добровольности[35]. Есть такие, куда можно добровольно войти и в любой момент добровольно выйти. Другие – те, куда нет добровольного вступления, но их можно добровольно покинуть (например, я не выбираю, в каком городе среди каких людей мне родиться, но я могу из него уехать). Третьи – наоборот, добровольное вступление, но нет добровольного выхода. И четвертые – нельзя ни вступить, ни выйти. Если родился ты белым, то таким тебе и жить. В моей типологии таковы многие коллективы первого типа. Тогда и требования к представителям этих четырех видов коллективов могут быть суровыми в разной мере.

Эрик. Критерий добровольности ясен. Но почему это важно?

Максим. «Членство» в больших группах – это на самом деле лишь метафора. Скажем, быть «членом какого-то народа» – значит попросту воображать его себе[36]. И так идентифицировать самого себя. Да, такое воображение может обладать огромной нормативной силой для меня лично. И я тогда начну говорить о долге сделать то-то и то-то ради воображенного мной большого чего-то. Но мы же согласимся, что внешние суждения о том, что именно этот укорененный в групповом членстве «долг» делает возможными для кого-то (прямо сказать, для меня самого, скорее всего) не что иное, как какая-то идеология. В случае с коллективом «народ» такой идеологией становится национализм. (Видишь, у меня сразу выскакивает политический пример!) Как ни относиться к национализму, очевидно, что это совсем другая нормативность, другой «долг», чем исполнение каких-то служебных обязанностей в организации. Еще раз, чтобы проанализировать ответственность, исключительно важно установить – в чем состояло исходное событие. А оно – результат действия. Люди вообще могут что-то делать, и делают это совместно. Деятельность – вот что «коллективизирует» людей, превращая их в ответственные коллективы[37]. А «этнос» или, например, «класс» – не действуют. А «этнос» или например, «класс» – не действуют, даже и «народ» не действует. И тут важное не поддаваться внушениям разных «-измов». Так вот, чтоб у группы людей возникла коллективная ответственность, нужны обязательное и достаточное условия. Обязательное – банально, это наличие самого этого коллектива, а достаточное условие создает совместная деятельность[38]. Участвуя в деятельности, невозможно не отдавать себе в этом отчет. Кстати, поэтому «большие группы» справедливо исключаются из числа возможных субъектов «коллективной ответственности». Упоминания «коллективной ответственности» у многих вообще вызывают воспоминания о репрессиях по этническому принципу: «репрессированные народы», геноцид армян или евреев, и так далее. Мы полностью их отвергаем. За абсурдность и человеконенавистничество.

Ольга. А они таковы и есть.

Максим. Да, поэтому. Но заметь, уже «сообщества общей судьбы» могут обладать чем-то вроде общих целей и интересов. Поэтому к ним можно обращаться, хотя здесь, я думаю, ключевая роль принадлежит лидерам: они не просто действуют «от лица» всего сообщества, они могут быть действительно выдвинуты и уполномочены этим сообществом их представлять. С них и максимальный спрос. Когда-нибудь после. Но когда речь идет о «настоящих» коллективах, тогда и только тогда и появляется тема «коллективной вины». Такие коллективы подлежат обвинению как единое целое. Так что если кто-то присоединяется к ним, то это уже достаточное основание для вменения «коллективной ответственности». Допустим, ты знаешь, что цель какого-то института преступна[39]. Но ты вступаешь в него, будь то банда или картель, а то и спецотдел какой-нибудь спецслужбы, куда без рекомендаций не попадешь.

Эрик. Ты перешел от «коллектива» к «институту». Как?

Максим. «Институт» и коллектив не одно и то же. Под «институтом» я подразумеваю систему взаимодействий в коллективе. Она может быть формализована. Можно хоть нарисовать ее в виде схемы (я же говорил про «схемы» общества, так же возможна и схема института). Отношение между ними такое: «коллектив» состоит из живых людей, а институт – из деятельностей, которые выполняют эти люди. Эти деятельности взаимосвязаны, а люди, которые их выполняют, заменимы на своих местах. Это стандартное социологическое различение. Вообразить себе множество людей кажется обычно проще, чем множество их деятельностей. У людей – тела, поэтому они куда легче «поддаются» представлению, чем бесплотные концептуальные предметы. Но на этом шаге уточнений должны появиться именно «институты». Строго говоря, поскольку события – результат действий, ответственность за них несут именно институты. Но вменяется эта ответственность тем, кому ему можно вменить: тем, кто своими телами заполняет эти институты, то есть какому-то определенному множеству людей. Чтобы совсем запутаться, я еще скажу, что институты воплощены в организациях и учреждениях. Но давайте останемся пока только с «институтами».

Эрик. Давайте. Но посмотрим с другой стороны. Банда – это институт?

Ольга. У меня такой же вопрос.

Максим. Социолог наверняка сказал бы, что да, по некоторым признакам банда – это в социологическом смысле институт. В банде как минимум есть структура власти и принуждения и преступная деятельность, банда существует ради ее, и все в ней эту структуру очень хорошо понимают. Если кто-то говорит, что, вступая в банду, не понимал, куда вступает, то этот человек, возможно, живет во сне. Тем хуже для него или для нее. Или лжет.

Эрик. Жестко!

Максим. Да. Но, видишь ли, членство в банде само по себе уголовное преступление «бандитизм». Может, кто-то там только кофе варил для «солдат»?

Эрик. А может быть. И потом скажешь про такого «никто ж не вник, не выяснил». Какой же он бандит, только кофе варил… Поэтому тебе нужно определить, как идентифицировать «членство»?

Максим. Для моих целей, а не для судебного расследования, я считаю, необходимым одно: формальный акт присоединения. Что-то такое ты должен сделать, чтобы войти в этот коллектив. Что? Ну ты сам обычно знаешь, когда переходишь улицу. Принять приглашение на встречу. Поклясться, написать заявление, пройти инициацию… Я не могу совсем детально конкретизировать этот принцип.

Ольга. В американской мафии это называется «made man».

Эрик. Формальный акт обретения членства подразумевает, что теперь у тебя допуск к какому-то общему делу?

Максим. «Допуск к чему-то общему» и означает – к самой этой «коллективности». Если мы осуждаем «коллектив» как таковой, то подвергнуться осуждению предстоит всем, кто в него вошел. Но я так понимаю твой вопрос: войти в банду и непосредственно участвовать в конкретных преступлениях все-таки не одно и то же? На взгляд принимающих судебное решение это не одно и то же. Но и для самого члена банды тут источник принципиальных различий. Или для тех, кто оказался в коллективе преступного института. Кто-то, например, идет на компромиссы, говоря себе, что они не беспредельны – и что он знает, где остановиться. Такой человек потом, будучи допрошенным, или в иных обстоятельствах хорошо, по-человечески спрошенным, предъявит вам список совместных «дел», в которых он участвовал, не участвовал или мог участвовать, но избежал этого или уклонился. И так далее. И этот список для такого человека очень важен.

Ольга. Важен, наверное, чтобы сторговаться с этим внутренним голосом: «Я ни при чем». Я избежал, я уклонился.

Эрик. «К этим событиям лично я не имею отношения»!

Ольга. То есть речь идет о том, как мысленно выгородить себе место внутри какой-то большой вины.

Максим. Или наоборот. Почему ты не допускаешь, что это список самообвинений? И его мне зачитывает внутренний голос?

Эрик. «И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю»[40]. Хорошо бы, чтобы так было. Но я с трудом могу представить себе столь совестливых людей, чтобы тщательно хранили в себе список причин для осуждения самих себя. И даже не на случай исповеди!.. Но тогда зачем он вообще? Скорее уж люди если хранят в памяти такой список, то как список случаев, когда они были «ни при чем», когда «уклонились» и так далее. То есть список как минимум оправданий и как максимум заслуг.

Максим. Но представь себе в принципе существование такого списка. Как мысленный эксперимент. Предположи теперь, что некто вправду может изучить буквально всю историю какого-то данного субъекта. Насквозь просмотреть всю биографию. Список осуществленных деятельностей. Могут обнаружиться факты, действительно указывающие на то или иное со-участие субъекта в неких действиях. Даже могут обнаружиться еще и внутренние события. Например, исследуемый субъект что-то одобрял и признавал. Разве можно было бы этого избежать в той повседневной ситуации? А эти факты тоже должны пойти в список.

Назовем этот воображаемый список дел и событий «абсолютным досье». Оно необходимо для полностью обоснованных суждений о действиях других. Но обычно мы не владеем «абсолютным досье» на тех, о ком судим. Мы не всегда обладаем столь полной информацией даже о самих себе. Однако мы ведь выносим суждения! Фактически мы полагаем, что наше заведомо неполное, случайное, часто лишь гипотетическое знание является достаточным для таких суждений. В частных и публичных дискуссиях мы рассуждаем, опираясь на такие фрагментарные представления. Нас скорее убеждают воображаемые причинно-следственные связи, чем знания об объективных фактах.

Эрик. Это и есть «репутация». Она состоит из фрагментарных знаний о фактах, кто при чем, кто ни при чем, плюс о том, что мы можем позволить себе к ним добавить. Наверное, ты скажешь, социологически довообразить. У кого репутация плохая, тем мы себе позволяем многое «привесить», то есть добавить свои соображения о том, кто к каким событиям имеет причинное отношение.

Ольга. Только Бог точно знает всё.

Эрик. Все вписано в свитки судьбы.

Ольга. В ожидании последнего суда.

Максим. «Абсолютное досье» было бы идеальной основой для настоящей, окончательной репутации, будь оно доступно. Конечно если говорить только о той репутации, которая связана с моральным качествами, с характером и так далее. Однако у нас нет доступа к подобному «досье» в отношении других. И я считаю, что уже поэтому часто следовало бы воздерживаться от критических суждений. И для меня это принципиальный этический принцип. Побольше скептицизма! Уильям Клиффорд в знаменитой статье «Этика убеждения»[41] писал так: то, что знаешь, нужно знать точно. Значит, иметь достаточные основания для любых убеждений. Значит – необходимо постоянно проверять, перепроверять и совершенствовать собственное знание. Это жесткое и мужественное требование мне очень по душе. Но его последовательное соблюдение невыносимо затормозило бы нас в том, как мы выносим суждения о «моральной коллективной ответственности» других людях и о даже о самих себе. Если только не положиться на собственную памяти. А мы ведь не можем на нее вполне полагаться.

Ольга. Может быть, и хорошо, что такое точное знание нам не доступно. И особенно насчет самих себя. Представьте, как на последнем Суде нам всем раздадут эти свитки судьбы – ну, длиннющие распечатки с этими досье. В них того, о чем мы сожалеем, даже постыдного, там будет наверняка больше чем заслуг. Это что же будет? Огонь этой неискупаемой вины и неисполнимой ответственности нас там и выжжет! Еще до всякого произнесенного до нас приговора.

Максим. Не понял.

Ольга. Да это я просто так…

Эрик. Ты, Максим, иронически относишься к этому мысленному эксперименту и не вполне доверяешь социологическому воображению. Разумеется, абсолютное знание о другом недостижимо. Ну разве в нашем отношении к себе самим действует не тот же самый принцип? Вот ко мне обращается мой внутренний голос, мой внутренний обвинитель. Он требует принять ответственность или вину – могу ли я ответить, мол, его знания обо мне слишком неполны? Едва ли. Всё, что ему нужно, уже в его распоряжении. То есть в моем собственном. И для этого можно не вспоминать «с отвращением» прямо всю жизнь свою. Это было бы слишком больно и чересчур долго. И при этом мы будем сами перед собой выкручиваться. Этого внутреннего обвинителя называют «совестью», – но с ней можно сторговаться. Ее можно убедить отстать.

Ольга. Убедительно заявив самому себе: «я тут ни при чем»!

Эрик. Совесть сговорчива.

Максим. Поэтому я это слово до сих пор ни разу не произнес. Это ты его произнес. С совестью можно заключить сделку, сторговаться, совесть можно уговорить.

Эрик. Ладно… Не будем о совести. Так вот, вместо воспоминания всего вообще, мы ведь сосредоточиваемся только на отдельных фактах. Есть такие факты, что притягивают внутреннее внимание, которые не отпускают. Нам их достаточно, чтобы вынести суждения. Если представить себе беседу с этим внутренним обвинителем, становится понятно: твой мысленный эксперимент ни к чему. Такое «абсолютное досье» попросту неупотребимо. Даже чтобы оценить собственную жизнь. И даже в том очень особом случае, когда мы оцениваем вообще всю свою жизнь, – условно говоря, готовясь к последнему Суду. А жизнь, писал поэт Бахыт Кенжеев, «как смерть непоправима», и что было – то уже было. И все равно, чтобы обозреть это, нам нужно не абсолютное, а только достаточно полное досье. Полное настолько, насколько это необходимо, чтобы выносить суждения с достаточным основанием. И такой полноты можно достичь. Абсолют достичь невозможно, а такую полноту можно.

Ольга. Еще добавлю, что самые потенциально «не отпускающие факты» насчет самих себя мы забываем. Потому что они травматичны… с ними больно… и худшие из них мы больше всего склонны забыть. Именно поэтому «голос совести» слишком ненадежен. И еще я думаю, что возможность использовать формулу «я тут ни при чем» – это важный стимул для составления таких списков, чтобы хотя бы иметь возможность ответить на их предъявление другими. «Я тут ни при чем» означает: у меня «это» записано по-другому.

Максим. Сама эта формула «я ни при чем» возможна только о поводу вменяемой коллективной ответственности. Ее же можно назвать и «разделяемой». «Я тут ни при чем» означает: на меня суждение о ней не распространяется, значит от морального долга я свободен!

Ольга. Коллективной или разделяемой?

Эрик. Стоп. Мы уже говорим о «коллективной ответственности», о долге, – а ты до сих пор не сказал, как ты ее определяешь, философ.

Максим. Так вот теперь буду ее формально определять. Итак, есть некий «коллектив». Обозначу его К1 (пишет). Этот К1 совершает действие – обозначу его D (от «действия» – Doing), в отношении коллектива (сообщества) К2. И есть некто М (от «делателя» – Maker). Он или она входит в К. Этого уже этого достаточно, чтобы считать, что утверждения о целом были бы перенесены на часть целого, – и следовательно, М участвовал в D. Как именно, это другой вопрос. Но участвовал и поэтому причастен.

Ольга. Так «участвовал» или «причастен»?

Максим. Участвовал. И обсуждать всё это имеет смысл, если D в отношении K2 влечет за собой какое-то последствия (Р) для К1. А именно К1 как субъект действия несет ответственность. Если М входит в К1, то Р распространяется и на М. Это и означает, что М ответственен за D. Для принципа «коллективной ответственности» безразлично, соображения М насчет D и меры своего участия в D. Хотя непосредственно для М это может быть, важнее всего. Но, в общем, тут простой логический вывод modus ponens. Обычно «ответственность» за действие определяется через наличие последствий, как мы уже сказали.

Но если последствие Р нельзя распространять на всех, кто совершил D, то о «коллективной ответственности» попросту можно не говорить. Ведь тогда, даже если D влечет последствие P для К2, каждый или каждая отдельно взятые М даже могут встретить какие-то последствия D для отдельно взятых себя. Эти последствия можно будет назвать «ответственностью» в том смысле, что D стало их причиной. Но это уже не «коллективная ответственность».

Итак, возникают ситуации, в которых происходит вменение ответственности. Для М она означает «отвечать за других». Но именно здесь возникает парадокс «коллективной ответственности». Дело в том, что так сформулированный принцип «коллективной ответственности» прямо противоречит основному моральному принципу нашей культуры: ответственность подразумевает личные действия или личное же бездействие. Так работает тот же самый фундаментальный принцип контроля, о котором я раньше уже сказал. Он в нашей культуре очень глубоко укоренен. «Наша культура» – выражение неопределенное. Я имею в виду всех, кто объединен опытом социализации в христианском или постхристианском обществе. Слова «цивилизация», тем более «Запад» подходят еще меньше.

Эрик. Да, понятно. Ольга шутит по поводу «последнего суда», это чисто христианская шутка – а мы ее сразу понимаем, хоть едва ли религиозны. Продолжай.

Максим. Ну, для нас, христиан и даже для постхристиан, окончательный Суд в конце времен это вообще важнейший символ ответственности.

Ольга. Я подозреваю, там каждый и каждая будут настолько сами по себе, насколько вообще только можно это себе представить. «Я ни при чем», «это не я» будут звучать со всех сторон непрерывно.

Эрик. Вероятно, так и будет. Там.

Максим. Мы мыслим о «субъекте» как причине собственных действий. По определению. Мы обязаны ограничивать себя в высказываниях об ответственности только суждениями о фактах, подконтрольных этому субъекту. Мы обязаны это делать, если уважаем свободу. А иначе мы не сможем корректно говорить о «субъекте ответственности». Но не только поэтому. Так нужно, чтобы выявлять только действительные причинно-следственные связи. Рабы не ответственны за дела рабовладельцев. Пассажиры судна не ответственны за ошибки или преступления команды. Они не субъекты событий, в которые вовлечены. Кроме того, из этого же следует, что невозможно принять наказание за преступление другого человека. Как и награду за достижения другого.

Эрик. И то и другое иногда случается.

Максим. Да, но это всегда «особые случаи». Они нарушают обычную причинно-следственную связь. И легко распознаются именно как нарушения. Так вот, «отвечать» в том смысле слова, которое не вызывает никаких возражений, можно только за самих себя. Но это «за себя» подразумевает единство субъекта, то есть неизменного во времени сознания: «я» «отвечаю» за себя прошлого, потому что тот «я» в прошлом идентичен «я» сейчас. Я знаю, кто я. Поэтому я знаю, за кого я отвечаю сейчас, и думаю, что буду за него же отвечать и в будущем. Да и если «принцип контроля» выполняется сейчас, я полагаю, что он будет выполняться и потом тоже. Пока я сохраняю идентичность самому себе.

Ольга. Но пострадать за другого можно[42]. Именно принять страдание за другого. Мы же чувствуем стыд за других? Мы можем страдать за других. Страдание можно разделить с другими людьми. Некоторые просто назовут это состраданием.

Максим. (Пауза.) Верно, страдание можно разделить, но к чему это здесь? Понятно же, что «страдание» – это совсем другое явление, чем награда.

Ольга. Это контрдовод против твоего индивидуалистического тезиса. Как будто субъект отделен от субъекта непреодолимой дистанцией, как страна своей границей от другой страны. Но мы слишком озабочены «субъектом». Где-нибудь в южной части Африки у интеллектуалов в распоряжении есть категория Ubuntu. Там, думаю, иначе рассуждают об ответственности вообще, а о «коллективной ответственности» тем более.

Максим. Охотно признаю культурную ограниченность. Так вот, в прямом нарушении этой предпосылки состоит парадокс коллективной ответственности. И поэтому рассуждение, что некто М относится к коллективу К1 и лишь только поэтому несет ответственность за деяния этого коллектива или даже за деяния от лица этого коллектива по отношению к какому-то еще коллективу… оно совершенно не случайно вызывает у нас ощущение противоречия. Не только потому что мы заботимся о личном благополучии. Оно противоречит обычным представлениям о справедливости и о принципиальной роли контроля. Но еще сильнее противоречит нашим онтологическим представлениям, что мир состоит из субъектов, то есть акторов, деятелей, – и объектов, то есть остальных не-деятелей, и что мораль относится только к первым. Она как будто превращает меня, живого, в объект.

Эрик. Нужен пример.

Максим. Какое-то государство, то есть коллектив второго типа, ведет войну в отношении другого государства. Пользуясь теми же обозначениями, запишу: К1(D)К2. Некто М принадлежит к K1, поэтому на его распространяются последствия D. По этому парадоксу «коллективной ответственности» M одновременно и является, и не является причиной D. Он может себя таковым не признавать или признавать. Должен принять это. Но «принятие» последствий Р само по себе имеет принудительный характер, посколькуего влечет сама принадлежность к К1, а она определяется еще до исходного события (D). Это Р может быть неморальным или моральным, как мы уже раньше различили. И я говорю только о моральных. М может чувствовать, что хотя такое рассуждение по отношению к ним или к ней самой имеет смысл, его ясное определение как будто противоречит этому нерешаемому парадоксу, и поэтому постоянно как будто вытесняется и ускользает. Именно эта неопределенность является исходным пунктом проблемы «коллективной ответственности».

Я думаю, что предсказуемую реакцию отвержения на вменение коллективной ответственности нужно преодолеть, потому что это первая, почти интуитивная реакция. Но она небеспричинна.

Эрик. Так, это что же, «коллективная ответственность» начинается с преодоления этой реакции, то есть с принуждения себя к принятию того, что мне вменили?

Максим. Точно. Но что M таким образом принимает? Всего лишь принадлежность к К1. То есть нехитрый факт, что человек социальное существо, всегда кто-то «и числа других». Собственную социальность! И всё.

Эрик. Я поддержу это. «Коллективная ответственность» – форма нашей социальности. Так уже давно же сказано. что нельзя жить в обществе и быть свободным от общества.

Ольга. А можно перевернуть – социальность и есть коллективная ответственность?

Максим. Я бы не заходил так далеко. Скорее нет. Но это перетекание ответственности в социальность становится причиной разных парадоксов, ломает логическую стройность рассуждений и мы постоянно «спотыкаемся», пытаясь высказать об ответственности. О любой вообще… В нашем русскоязычном контексте после 24 февраля 2022 года тема «коллективной ответственности» в первую очередь относится к происходящим сейчас войне и насилию. Это, конечно, интересный материал для размышлений. Теперь есть особый опыт у нас у всех. И мы прямо сейчас «разбираемся» с ним в этой части света. А это опыт войны.

Ольга. Один поэт называет его «подвоеннным».

Максим. Вот отлично сказано. Это подвоенный опыт. Чтобы с ним справиться, мы ищем объяснения – что было причиной и последствием чего, воображать себе эти каузальные связи, как я сказал. Мы вынуждены этим заниматься. Свою новую, подвоенную жизнь нужно понять. И тут в помощь приходит идея «коллективной ответственности» и вроде бы помогает сформулировать, кто эти процессы запустил. Если можно идентифицировать исходное событие и его авторов, тогда то, что было потом, обретает смысл, становится понятным. При этом происходит неизбежное упрощение. Спрашивается, кто был субъект произошедшего со страной? Те, кто в ней живет. При этом население России часто считается одной большой группой – «коллективом» первого типа, коллективизированным вокруг формального признака проживания на территории страны. Разумеется, если начинать различать внутри одной страны разные группы населения с различными интересами, историей, институциональными возможностями и т. д., в ней начинают прорисовываться другие «коллективы». Тогда рассуждение резко усложняется.

Эрик. Потому что Россия оказывается слишком общей рамкой. Есть в ней еще и «сообщества общей судьбы», а есть корпорации, а есть другое…. Одни коллективизируются так, другие иначе, все вовлечены в войну по-разному…

Максим. Иначе суждения о «коллективной ответственности» на глазах начинают обрастать оговорками и уточнениями. Многим это слишком неудобно. Наверное, потому, что теряется риторическая хлесткость высказываний.

Ольга. А не этого ли ты сам хочешь? Чтобы потерялась не только риторическая хлесткость, но и с ней заодно и нормативная сила высказываний? Мы же так обсуждаем реальные, не выдуманные проблемы. Нужна в итоге какая-то неуклончивая позиция. Ведь есть риск «растворить» ответственность во множестве коллективов таких и сяких. Мы же пришли к тому, что это социальность как она есть, и какими бы разными коллективы не были, есть у них общее деяние (D). Так дело не в том, что многочисленные различия оказываются не существенны. А в том, что «коллективная ответственность» создает для них общее. Она их снимает! Для них. Теперь население страны превращает в большой «коллектив» создает не ее географическая граница и не паспорта. А именно «коллективная ответственность».

Максим. Если ее принять. Если поддаться принуждающему к этому моральному давлению.

Ольга. Но чьему?

Максим. Моральных акторов, вменяющих коллективную ответственность… (Пауза.) В том числе из своих же рядов. В том числе иногда и самому себе.

Ольга. Поддаваться не хочется. Но что я думаю? Как будто в этой перспективе скрывается интересная возможность. Разделенное, с уничтоженными возможностями публичных дискуссией общество в «коллективной ответственности» получает странный шанс увидеть себя единым целым.

Эрик. Коллективизироваться вокруг вменения коллективной ответственности.

Ольга. Она вменяется не на пустом месте. Не пустым произволом. Ответственность как бы ведь уже есть, событие уже случилось.

Максим. Да, ты же не подумаешь, что я это отрицаю.

Ольга. У войны было начало, его можно точно идентифицировать. «Время ответственности», как ты его назвал, Максим, уже вполне себе отсчитывается. Нужно перевести внеморальную ответственность в моральную. Принять ее как долг. Ты ведешь к тому, что долгом является само принятие долга.

Максим. Возможно, к этому действительно предстоит прийти. Мы узнаем об этом долге, когда чувствуем какую-то принуждающую силу в суждениях о коллективной ответственности. Это не просто так проходные суждения. В них есть эта сила вменения нам чего-то. Хотя именно поэтому мы можем против них протестовать.

Эрик. Ты такое внимание уделил времени, что теперь самое время к нему вернуться. Ты постоянно говоришь о прошлом, всё у тебя – это лишь последствия события, какое-то past perfect. Это твое «абсолютное досье» не что иное, как очень хорошая память. Поэтому пришлось различать «ответственность» и «вину». Но я думаю: а что же с ответственностью за будущее? С ответственностью, принципиально направленной в будущее? У нее ведь другое время. Очевидно, что когда мы представляем себе прошлое, оно состоит из событий. Мы знаем их или можем узнать. Будущее не такое. Там еще нет событий, он «пусто» В будущем – только наши ожидания или страхи и прогнозы. И что же с ответственностью, которая не зависит ни от какого исходного события? Если она возникает только из самой идеи возможного будущего? Отрицать такую ответственность? Но так легко отделаться от нее не получится, о ней теперь всё больше говорят. Мне сейчас на ум приходит идея глобальной ответственности в экологическом движении. «Думай глобально – действуй локально». Но зачем вообще действовать, если уже думаешь глобально?..

Максим. Такую ответственность сформулировал еще Ханс Йонас в книге «Принцип ответственности»[43]. Он считал, что фактически изобрел новую этику.

Эрик. Точно, Ханс Йонас! У него так: теперь, мол, когда развитие техники дало человечеству возможность уничтожить само себя, люди обязаны взять на себя ответственность за то, чтобы этого избежать. Поэтому необходимо анализировать возможные варианты будущего. Тех, что грозят уничтожением человечества, необходимо избегать. Йонас придает особое значение страху, страх продуктивен, пишет он, показывает куда не надо ходить.

Максим. Ну да, не надо – в атомную войну, там ужас.

Эрик. Мы ответственны за то, чтоб ее не допустить, потом ничего не будет, это очевидно. Или, кажется, чуть более актуальная перспективка: катастрофы из-за глобального потепления. По-моему, ты игнорируешь эту всеобщую ответственность. Почему? Она по определению коллективна.

Максим (подумав). Дел в том, что «принцип ответственности» у Ханса Йонаса безусловно распространяется на все человечество. Он говорит «мы», подразумевая всех своих современников. Все мы, сейчас живущие, состоим в отношении к тем, кто еще не живет на планете[44]. Конечно, это самый большой масштаб ответственности какой только можно себе вообразить. И у Йонаса, и у экологов, которые теперь фактически принимают его этику ответственности, даже специально ее не обсуждая, – принципиально глобальная повестка. Но какое дело лично мне до столь масштабной ответственности? Кто является ее субъектом? Это уже какой-то сверх- или гиперколлектив. Это вообще все. Я несоразмерен таким масштабам. Разумеется, я могу попробовать вообразить все человечество. Но даже для этого мое воображение слишком несовершенно. А вы можете? Ну а мыслить самого себя как часть человечества я тем более могу лишь абстрактно. Эта мысль для меня не такая мощная, чтобы меня к чему-то обязать, обосновать долг.

Эрик. Такая ответственность не возлагается на тебя как уникальную личность, она возлагается на тебя или меня наравне с любым другим современником.

Максим. Верно. «Современники» это не коллектив, к которому я могу применить принципиальный вывод «коллективной ответственности», о котором я рассуждал. Или я не готов это сделать. Мыслю я себя как одного из современников, или не мыслю я себя так – в моей жизни все остается тем же. Я существую и располагаю собой в существенно меньших масштабах. Поэтому такая универсальнейшая этика ответственности, йонасовская или иная, для меня слишком безответственна. Да, формально тут безусловно обнаруживается этика коллективной ответственности. Она у Йонаса слишком уж сосредоточена на том, что наиболее влияет на всю жизнь на планете в целом, – на научных исследованиях, их оценке, управлении ими и тому подобным. Но это всё слишком вне моей личной повседневности живого действующего человека. Так я отношусь к этому «принципу ответственности». Он для меня избыточен. Но это не означает, что я оказываюсь от экологических императивов. Но для себя самого я более эффективно могу их обосновать как аспекты гражданского долга. Я взрослый человек, я вхожу в коллектив граждан. У меня есть гражданский долг. Он не простирается до масштабов всего человечества. Был бы я политиком или индустриалистом, должен был бы принимать серьезные решения, я бы ориентировался на него, может быть.

Эрик. Ты ограничиваешь предмет исследования до таких масштабов, в которых можешь действовать сам. Понятно. Следовательно, ты остаешься индивидуалистом даже в анализе коллективной ответственности и не мыслишь себя как фигуру располагающую ресурсами какого-то коллектива. Йонас действительно вряд ли стал бы в первую очередь обращаться к таким, как ты.

Ольга. Эрик, если нет какого-то исходного события, то как определить, такая ответственность когда начинается?

Эрик. У нее не может быть другого начала, кроме самого момента ее осознания. Видеть себя частью коллектива и значит уже принимать эту ответственность. У Ханса Йонаса «жить» вообще означает многое: понимать происходящее, абсолютно ценить жизнь, осознавать страх небытия, стремиться избавить от него будущих людей и поэтому нести ответственность за будущее. Проще говоря, если вы поняли, когда и как живете, тут же в самом этот понимании вскроется и долг перед будущим.

Ольга. То есть «принцип ответственности» хороший пример того, как из-за некоего события «желательное» превращается в должное, о чем ты, Максим, говорил, определяя долг.

Максим. Кстати, чтобы представлять себе варианты будущего, от плохого до хорошего, тоже нужно социологическое воображение.

Эрик. Максим, ты был прав, когда положил его в основу своей концепции. Без социологического воображения не только не построить причинно-следственные связи, но и будущее не проанализировать. Но это не мое личное будущее, а будущее нас всех. Поэтому я думаю, что когда ты говорил, что «ответственность это сама социальность», ты имел в виду именно это. Осознать себя как «одного из» и означает быть ответственным в равной мере «с ними всеми», причем не за себя самого. Но как его назвать?

Ольга. Идентичностью?

Эрик. Так часто называют. Но «идентичность» слишком общее слово.

Максим. Я думаю, что точнее назвать это отношение причастностью. Что такое «идентичность»? Всего лишь ответ на вопрос «кто я». Это основа любой коллективности. Но причастность – это совершенно особое чувство. Она появляется в связи с ответственностью как переживаемым фактом. Ты субъект коллективной ответственности, но странный. Не можешь точно определить, в чем именно она состоит лично для тебя. Однако ее наличие несомненно. Ты переживаешь ее, рефлексия возвращает тебя к ней. Она вполне станет часть твоей идентичности, вероятно, но ту можно определять содержательно. А причастность – всего лишь осознание отношения.

Эрик. Но! Этого «всего лишь осознания» тебе уже достаточно.

Ольга. Кое-что прояснилось. Твой интеллектуализм. Отлично! Ты сейчас сказал, что ты представитель коллектива «граждане», но не коллектива «жители Земли» и открестился от «принципа ответственности» Ханса Йонаса. И то и другое – по твоей типологии, коллективы первого типа. Но в одном случае ты называешь его лишь абстракцией, ни к чему не обязывающим способом думать. А в другом, видимо, он тебя чему-то обязывает: тут появляется «причастность». Но с ней появляется проблема «коллективной ответственности». А об этой проблеме ты вообще не говорил.

Максим. Я слушаю тебя.

Ольга. Смотри. Ты выводишь «ответственность» из существования причинно-следственных связей, протягивающихся от некоторого исходного события. То есть «ответственность» онтологически производна. Я думаю, так действительно можно понять некоторые виды ответственности. И так ты отвечаешь на все эти дискуссии сейчас. «Ответственность» и «вина» как общий знаменатель споров в публичной сфере. Поэтому ты настаиваешь, что надо исследовать «ответственность» изучая, как ее обсуждают, как она фигурирует в суждениях, тезисах и контртезисах бесконечных. Потому что мы не просто наблюдаем напряженное, агрессивное вменение, которое ты назвал «интерпелляцией». Мы вообще сейчас внутри него. Возможно, теперь так будет уже всегда. Вся наша цивилизация теперь слишком озабочена моралью. Разговоры об ответственности стали нашим методом разговоров о власти, о социальных проблемах, о политике. Наверное, сто лет назад так же постоянно говорили о классовой борьбе, а мы – об ответственности. И из этих времен не выскочить. И именно этому давлению хочется противостоять. И чтобы как будто логически показать ограниченность суждений о ней, ты выявляешь парадоксы. Ты для этого и вывел принцип «абсолютного досье», так? В общем, ты ищешь, как бы ограничить возможности суждений о «коллективной ответственности». И поэтому как будто избегаешь таких высказываний. Сама эта тема тебя как будто настораживает. Или отпугивает.

Максим. Может быть.

Ольга. Потому что лишает свободы? Пожалуйста, объясни, с чего вообще начинается спор об этом. Я заметила, что вы оба чаще говорите о «вменении», а не о «принятии» ответственности. Различие очевидно. «Вменение» – это что-то внешнее, какое-то давление или принуждение к ответственности. Ты ее определял как долг. А долг по своей сути – принуждение. И мне кажется, твоя концепция коллективной ответственности построена так, чтобы максимально четко провести границу применимости этого принуждения к тебе самому. Буквально чтобы не брать на себя лишнего. Иначе ты говорил бы о «принятии» ответственности. Сам выбор слова «вменение» выражает твое отношение к этому долгу.

Максим. Послушай, но «принятие» ответственности, по-моему, не представляет особой трудности для понимания. Мы принимаем ее, так же как принимаем любой другой долг. Как именно случается принятие морального долга – это проблема, но гораздо более общая. А вот вменение подразумевает особое отношение ко мне как субъекту этой ответственности. И это отношение меня действительно настораживает. Я хочу остаться в сфере рациональных суждений, где возможны обоснования, а не просто «вменения».

Ольга. Тогда проблема в том, как уклониться от насилия?

Максим. Во «вменении» скрыт еще один парадокс. Я стремлюсь понять субъекта коллективной ответственности, чтобы увидеть, в какой мере я этот субъект. Могу ли я им вообще быть и как. И в самом банальном акте вменения ответственности обнаруживаю этот парадокс. Вот он. Очевидно, что ответственность за коллективные деяния (D) вменяется кому-то (М), как если бы некоторый М участвовал в совершении D вне зависимости от того, как именно сам он или сама она относится к D и даже участвовал(а) ли фактически в этом. Может быть, практически даже независимо от того, имели возможность участвовать или нет, знали они об этом или нет. И тогда М оказывается участником, D – фактическим деятелем. Тут уже постулируется субъектность. Но ведь мы же уже заметили, что для этого не существенна личная память М о том, что он или она фактически делали или не делали при D. И любое «абсолютное досье» не востребовано. Но как можно быть субъектом, если не можешь сказать «я помню, что я это сделал»? Либо, наоборот, сказать: «этого я не делал», «это не мое». Это возможно лишь опираясь на память. Принцип контроля взаимосвязан с принципом «абсолютного досье». Даже если такое досье, как мы уже решили, недостижимо. Как и абсолютный контроль.

Это вменение «коллективной ответственности» разрывает причинно-следственную связь личных действий с тем, что произошло после, – и требует от нас относиться к себе самим как к другим: что мы знаем о своих действиях, не существенно. Существенно только, что знают о нас другие. Моральный долг, которому мы должны следовать, теперь рожается не из нашего морального самосознания, но из чужого знания, вменяющего нам, кто мы есть. Это что-то вроде совести наоборот. Я думаю, что в этом случае происходит фактически принудительное вписывание нас в какую-то группу или коллектив. Это настоящая интерпелляция. Ролан Барт и Луи Альтюссер писали о ней как о приеме, которым нас идеология преобразует в собственных субъектов, как бы говоря нам: ты – такой-то[45]. Но привычное вменение коллективной ответственности одним человеком другому – это и есть простой пример интерпелляции. В данном случае эта категория – членство в каком-то коллективе. Нам вменяется «коллективная ответственность» не потому, что мы уже часть такого-то коллектива. Наоборот, вменение создает нас как членов этого коллектива. Впервые или опять и опять. Она нам указывает: «ты же один из… (таких-то)» – ты M из К1, прими последствия P за D. И мы теперь постольку субъекты коллективной ответственности, поскольку мы представляем этот коллектив. Мы «узнаем» себя как относящихся к нему. Так действует интерпелляция. Субъективность идет за ответственностью. Не наоборот. Она нас как бы застигает или настигает. Всё переворачивается! Поэтому и память теряет свою роль в верификации высказываний о прошлом. Кстати, помнишь голос, воззвавший к пророку Исайе, Ольга? Это и есть интерпелляция. В даном случае в качестве пророка, что, конечно, означает – в одного из пророков.

Когда мы говорим, что «социальность и есть коллективная ответственность», а ты, Эрик, с этим согласился, то важно не забыть, что это особая социальность интерпеллированных субъектов. Они вынуждены принять свою неизбежно пассивную роль в созданных другими причинно-следственных связях. Кем я был до них? Не имеет значения! Что я делал? Теперь тоже не имеет значения! Прими это как есть, интерпеллированный субъект. И я признаю, что именно это сочетание субъективации и десубъективации по-настоящему фрустрирует. У тех, кого такая интерпелляция коснулась, вызывает отторжение. И у меня она порождает как минимум подозрение. Все-таки я не готов отказываться от того, как я сам себя помню. А получается, что я должен быть готов сказать: не важно, что я сам думаю о том, что я делал или делаю, не делал или не делаю, я «один из» – и потому у меня есть такой-то моральный долг. Если бы я мог составить «абсолютное досье», опереться на такую идеальную память, я увереннее противостоял бы интерпелляции.

Ольга. Вот бы ты и выбирал: вот эту коллективную ответственность я разделю, а ту нет!

Эрик. Или даже так: это суждение, что я ответственен, не имеет достаточного основания. Ну а вот это, допустим, имеет…

Ольга. Спасибо, ты проговорил сейчас предпосылку своего анализа коллективной ответственности. Это борьба против интерпелляции, защита своей субъективности, возможности распоряжаться самим собой.

Максим. Точно!

Ольга. Страх оказаться под подозрением, фрустрация?

Максим. Возможно.

Ольга. Однако я думаю, что твой блестящий анализ относится только к одному измерению «коллективной ответственности». Ты сказал, что будешь анализировать высказывания. Ты это сделал, ты выявил, когда высказывания об ответственности вообще имеют смысл, как она становится коллективной, отличил ее от вины, нашел парадоксы в высказываниях, а они компрометируют их в глазах философа, и дошел до прагматического ядра – интерпелляции. Значит, на следующем шаге явно ты скажешь, что коллективная ответственность – эффект идеологии. К тому же это идеология управляет нашим воображением и производит для нас из разноразмерных сообществ «коллективы». И тогда ты подвергнешь «коллективную ответственность» сомнению, как подвергнешь ему вообще любой идеологический эффект. Потому что критика идеологий нас приучила относиться к интерпелляции заранее с подозрением. Ведь она как будто создает каких-то не совсем подлинных, не вполне настоящих субъектов.

Эрик. Но ведь действительно хочется оставаться вполне самими собой. Даже исполняя долг. То есть именно исполняя свой долг.

Ольга. Но вы же только что оба говорили о причастности. А затем ты опять заговорил об интерпелляции. Но причастность – это же «коллективная ответственность», так сказать, в самом чистом виде. Это чувство, что я каким-то образом имею отношение к чему-то, хотя бы даже мне никто на него не указывал. Хотя я вроде бы и ни при чем.

Я слушаю тебя и вспоминаю, как Александр Блок писал в 1918 году: «Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? – Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа». И потом – «Мы звенья единой цепи»[46]. У него тогда сожгли имение. Крестьяне. Он сам-то поди не «порол девок». По твоей типологии, с теми, кто это делал, он был в «сообществе общей судьбы» с хозяевами тех усадеб. И при этом чувствовал, что разделяет с ними что-то, вот это их «историческую судьбу» дворян, эксплуататоров и прочее. Их усадьбы горели «за дело», а его? Он ясно сознавал ответственность за их дела, потому что был одним из них, но не потому, что он делал то же, что они, а потому что был одним из них. Блок соглашался с революцией и будущими потерями от нее, – прямо как ты предлагаешь принимать последствия. Но последствия чего? В той ответственности не было исходного «события». Он всего лишь был «одним из них». И даже понятие «идентичность» вряд ли адекватно выражает это отношение к ним. А для самого Блока оно вполне обосновывало всю полноту ответственности, которую он без вменения принимал.

Эрик. Да, он называл ее «грехи отцов». Это почти языческая формула.

Ольга. Если это «грехи отцов», трудно и сказать «при чем тут я», и объяснить эту почему они к чему-то принуждают или обязывают, тоже не просто. Это совершенно другая связь. Не причинно-следственная. Причастность – связь другого рода, чем охваченные твоими схемами. Мы причастны делам других. Они, в свою очередь, причастны нашим делам. Это странное отношение. Оно беспокоит. От него дискомфорт. От него не отказаться. Из какого-то коллектива можно даже суметь выйти, наверное, если постараться, даже дворянства можно было тогда лишиться. Но всё это просто мимо самого переживания причастности, которая раскрывает, с кем и как мы связаны на самом деле. Эта связь болезненна: пока причастность нас не беспокоила, мы ее не особенно и замечали. А когда приходится заметить, называем ее «коллективной ответственностью» и жалуемся, что кто-то нам ее вменил. Как будто сами не знаем, с кем она нас связывает, каких отцов «грехи» теперь на нас. А это они сделали возможным что-то, к чему мы причастны, вот и всё.

Хотя не всё, может быть, этому знанию не хватает точности, и тогда нужно анализировать – но не чьи-либо высказывания о событии или ответственности, а саму причастность. Может быть, лучше это делать в тишине, Максим. Ты говорил о событиях, к которым мы не имеем прямого отношения. Но иногда ты признавал, что знаешь о других отношениях. Не о прямых причинно-следственных связях, которые сравнительно просты. Как возникает эта связь причастности? Не понятно. Твой подход ее игнорирует. Может быть, она никогда не возникала, а созрела или выросла. Знаешь, из нее очень трудно логическими рассуждениями вести какой-то долг. Если бы просто было сказать, что причастность нас обязывает к тому-то, было бы легче. Тогда в будущем, может быть, нас даже ждала бы какая-нибудь награда за исполнение. По крайней мере, обещание чувство удовлетворения от сделанной работы, исполненного долга. Разные этики иногда ведь обещают возмещение усилий. В будущем. Но сколько не анализируй причастность, в ней никак не различить явного нормативного требования. Поэтому любое обоснование ею «долга» очень шатко. Как будто отыскиваешь, «что можно сделать», чтобы это неясное отношение прояснить, тогда оно меньше будет беспокоить. Сделать с чувством причастности можно по крайней мере одно: отдать себе в нем ясный отчет. Может быть, даже воздерживаясь от суждений поначалу. Но в этой теме путеводной нитью должна быть причастность. Переживая ее, мы уже лицом к лицу с «коллективной ответственностью» такие какими она нас застала. Вот «я», вот какие-то «они», которые при этом оказываются «мы». И тут встает простой вопрос: если я чувствую, что и я тоже тут при чем – то что это значит?

И ты еще ничего не сказал о сострадании.

Эрик. Да, многое тебе еще нужно заново продумать, друг Максим.

Третий разговор

Эрик. Ты идешь от феноменологии коллективной ответственности? Максим анализирует высказывания. У него другой подход. Объясни, что имел в виду Александр Блок?

Ольга. Да, от феноменологии. Сначала давай вернемся к долгу. В определении моральной ответственности как долга есть противоречие. Максим, ты говорил, что исполнять долг значит самоутверждаться, потому что его исполнение свидетельствует о нашей состоятельности. Исполнить долг – заслужить одобрение. Следовательно, сама возможность исполнить «долг» должна быть чем-то благоприятным.

Максим. У тебя более сильные выражения, чем у меня. «Свидетельствует о моральной состоятельности»! Но в целом так. И на этом значении «долга» паразитирует различная пропаганда, призывая его исполнять. Правда, всегда в чьих-то чужих интересах.

Ольга. Однако принятие моральной ответственности, которая, как ты сказал, и выражается в моральном долге, для нас оказывается проблемой. Мы сопротивляется этому. Почему? Чтобы за примерами далеко не ходить. За последние годы мы наблюдали массу разговоров о коллективной ответственности и кому ее справедливо будет вменить. И не просто наблюдали, а еще и участвовали, с большой тратой времени и сил. Ты вон целое исследование провел, чтобы понять, о чем на самом деле тут речь! И эти споры можно было бы представить таким образом. Как будто бы есть две стороны, они схлестываются насчет идущей сейчас войны, одну из них можно, пожалуй, назвать «коллективом» первого типа, насчет второй не знаю, коллектив ли это какой-нибудь вообще, – и вот эта условно выделяемая вторая сторона обращается к первой: «Признайте свою ответственность за войну!» А та сторона отвечает: «Отстаньте!» или: «Коллективной ответственности не бывает, только индивидуальная. Что лично я сделала плохого?» И вторые обращаются ни к кому конкретно, но как будто ко всем сразу, поэтому ответить на чей-то вопрос «что сделала лично я» даже не пытаются. Для этого нужно, как ты сказал, такое досье, которого ни у кого почти ни на кого нет. И потому не хватает доводов, чтобы не настоять, чтобы кто-то признал какие-то из этих требований. Те, даже отбрехиваясь, все-таки чувствовали, что недостаточно отказаться от признания коллективной ответственности, чтобы снять тему. Но повторяли это «отстаньте». Довольно однообразное.

Эрик. И при этом тех, кто лично бомбил и стрелял, как-то не призывали.

Ольга. Да. Обращались к тем, кто как будто «с теми» как-то непосредственно связан.

Эрик. Коллективизирован!

Ольга. Ну а раз вы «с теми», так и признайте коллективную свою ответственность, да? Отказываются. И такой отказ – разумеется, повод для обличений или высказываний пожестче. Казалось бы, как ты, Максим, говорил, есть чувство справедливости. Есть, кроме того, моральное чувство. Ты говорил о принятии вины, но ясно же, что надо и ответственность принимать! Но тогда почему же те, к тому обращены эти призывы, так им сопротивляются? Это сопротивление воспринимается как что-то вроде нехватки самосознания, неспособности различать добро и зло, осознаватя последствия своих действий и т. д. В общем, как деградация морального чувства. Порочность, что ли.

Эрик. Бессовестность!

Ольга. Порочность или бессовестность – это совсем плохое объяснение действий других. Я предполагаю, что если массы людей не соглашаются принять вроде бы ясные требования такого рода, это не свидетельствует об их моральной несостоятельности. Возможно, эти люди не отличаются от других людей. Что-то «такое» есть в самой «ответственности», Максим, что даже ты ей тоже сопротивляешься как идее.

Максим. Да как же…

Ольга. Долго говоря об определении ответственности, мы не упомянули ее важнейшее свойство. Ответственность от других отношений отличается тем, что ее нельзя отменить. Она безотзывна. По этому признаку ответственность и узнается в первую очередь. Иначе она была бы лишь игрой. Мы бы ее принимали, потом не принимали, потом опять бы принимали. Это просто. Причем отказаться от ответственности можно, это называется безответственностью, можно ее игнорировать или уклоняться от нее, убежать. Ее уже невозможно сделать несуществующей. Все равно она будет действовать. Впрочем, сама твоя идея особого «времени ответственности» косвенно предполагает безотзывность, поскольку время течет неостановимо и направленно.

Максим. Слишком метафизически это звучит.

Эрик. Но ты говоришь о ней как о чем-то не сводимом к высказываниям. Максим имеет дело с суждениями. Какая может быть «безотзывность» у суждений?

Максим. Ну, строго говоря, может. Я упомянул перформативные высказывания. Они как раз таковы. И «принятие ответственности» как раз выражается перформативным высказыванием. Очевидно, же что я подразумеваю не «внутреннее решение» или что-то подобное, не процессы в индивидуальном сознании, но такой акт, о котором могут знать другие. Оно действительно безотзывно. Но это я не акцентировал. А ты акцентируешь.

Ольга. Безотзывность – важнейшее, она определяет, как мы воспринимает и исполняем ответственность, и это совсем не перформативность высказываний. Впрочем, я думаю, что перформативность все-таки родственна с безотзывностью ответственности, поэтому их можно сопоставлять.

Эрик. Они родственницы – и ту и эту рождает событие.

Ольга. Именно! Событие разрывает течение времени, делит на «до» и «после». Узнав о событии и обнаружив причастность к нему, уже никуда от этого не деться. Это ты сказал, Максим, говоря о вине. Но причастность далеко не только знание. То есть в ней, кроме рационального содержания, есть еще другое.

Максим. Рациональное содержание плюс аффект. То есть страсти, из-за них вот это напряжение, перепалки и все такое.

Эрик. На страсти можно очень многое списать.

Ольга. Причастность осознается, но даже если не осознается, она каким-то образом «уже» у нас есть. В отличие от «вины», как ты ее определял. Потому что даже если ты не знаешь о своей причастности, но событие уже произошло и ты к нему причастен, его последствия действуют и на тебя.

Максим. Объясни, что это значит.

Ольга. Смотри. Когда ты формализовал «коллективную ответственность» в виде силлогизма, позволяющего обосновать ее распространение на кого-то, я спрашивала, одно ли то же для тебя «участвовать» и «быть причастным». Ты предпочитаешь говорить только об «участии». И так ты пришел к первому парадоксу. Он показывает, что либо быть активным, субъектом, действовать, либо принимать коллективную ответственность, явно лишающую тебя таких возможностей. Ты полностью сосредоточен на активной стороне «ответственности». Для тебя принять ее – это тоже действие.

Эрик. Точно так!

Максим. С «действия» начинается моральная философия.

Ольга. Обычно так, да. Но видишь ли, в человеческом опыте, кроме действий, есть еще другое. И я понимаю, что так «активистски» можно говорить об ответственности, так о ней чаще всего говорят, но так будет упущено самое главное: если присмотреться к «ответственности», в самом ее ядре – пассивность. Причем это еще более относится к коллективной, чем к индивидуальной. Там ты и решений не принимаешь, она как событие, тебя застает, настигает, и всё.

Максим. Что такое «пассивность»?

Ольга. Вот это по-настоящему сложный вопрос. «Активность» понятнее и доступнее для самонаблюдения. Про «пассивность» редко кто даже пишет. Эммануэль Левинас и другие феноменологи писали, да. Я думаю, что пассивность можно определить как отказ от противодействия. То есть как заведомое согласие на чужое действие по отношению ко мне, принимающая открытость. Что-то мы сами не делаем, но это с нами происходит. Это может быть мучительно. Поэтому мы редко о таком даже друг с другом говорим. Разговор о переживании пассивности «в себе» – он как будто жалоба, И еще сложность: как отличить пассивность как сознательную открытость, – от пассивности как не зависящего от нашей субъективности свойства самого человеческого существования? Мы можем этого не признавать, от-рицать, но тем не менее какое-то «это» с нами происходит. Как призыв от Бога пророку, ни с того и с сего. Но я еще думаю, что старое понятие «претерпевание» собирает оба этих измерения пассивности.

Эрик. Так, у юристов давно есть понятие «претерпевание». Оно было уже в римском праве[47]. То есть «претерпевать» это совершенно обычный и давно известный человеческий опыт. Специалисты спорили, как его отличить от «неделания». Мы тоже до этого скоро, наверное, дойдем.

Ольга. Для меня важнее совсем другой источник, феноменология. Это Эммануэль Левинас открыл для меня «пассивность»[48]. Максим, слушая тебя, я думала: но ведь сознательное усилие принятия следует за пассивным претерпеванием, которое уже потом можно осмыслить не как просто причину шока и неудобств, но как как источник моральных норм, и уже тогда задуматься о «долге». Прямо как у Исайи: Господь сказал: кого мне послать? И Исайя отвечает: пошли меня. То есть представь себе ситуацию – и не уклониться от такого призыва и страшно так на его ответить. Я думаю, такой призыв входит прямо под кожу, как нож. Такого никто для себя не придумывает. Но сам Бог очень редко так обращается к кому-то. А есть ситуации совсем простые. Идешь по улице, а там – катастрофа, и вместо того чтобы заниматься своими делами, весь вечер кому-то помогаешь тяжелыми усилиями. Да, скажешь, это твой человеческий долг. Дела откладываются или срываются, раз тут такое. Но заметь, что это катастрофа оформила твою жизнь на короткий период не «по-твоему», а «по-своему», и ты пережил и принял эту транс-формацию.

А то бывает еще хлеще. Некто главнокомандующий начинает войну, и твой город оказывается под бомбами, а в нем – дом, работа, всё, что у тебя есть, вся жизнь. И что же? Тебе приходится платить за чужое решение, принятое кем-то, кто о тебе не подозревает, а просто имеет власть вторгаться в твою жизнь, разрушать ее да еще и снабжать тебя причастностью к своему преступлению.

Эрик. Второй пример как будто больше про «пассивность».

Ольга. В нем ситуация, когда от тебя явно совсем ничего не зависит, а последствия события для тебя могут быть фундаментальными. Можно было бы сказать, что тут сам мир является в нашу жизнь. Не просто является – вламывается. А мы себя считаем автономными. Кстати, вы же понимаете, что я специально так говорю: «мир», «мир вмешался». «Мир» совсем не метафора. Но вы наверное скажете, что «мир» это слишком абстрактно, слишком в моем духе и что плодотворнее сузить масштаб до принимающего преступные решения господина главнокомандующего.

Эрик. Пусть будет мир. Но, может быть, как раз бомбардировка – случай внеморальной ответственности?

Ольга. Ты же не социальный идиот и не можешь сказать, что, хотя ты никак не мог повлиять на ход событий, ты вообще тут ни при чем, поскольку все-таки это его страна и это твоя страна.

Эрик. Это верно.

Ольга. Самое главное, что это ход событий неотменяем – и на другом его конце ты. А если представить это происшествие на улице, то было так: шел ты куда-то сам по себе, шел, и мир ни с того ни с сего как будто впечатал в твою жизнь ответственность. Так вот, можно пройти мимо. То есть уклониться. Но ведь предстоит ее претерпеть все равно. Но уже в виде постыдного воспоминания о неисполненном долге. Ты заранее знаешь, что они будут постыдны[49]. Так что лучше отменишь свои важнейшие дела, чем будешь потом postfactum страдать, что не сделал этого.

Максим. Или не буду.

Ольга. Ведь будешь.

Максим. Я проанализирую ситуацию. Если пойму, что действительно мог что-то сделать – в этом случае я буду страдать.

Ольга. Так вот, об ответственности можно сказать, что ответственность отдает нас во власть обстоятельств. От этого никак не избавиться. Словами Левинаса, «ответственность» – от уязвимости. Я говорила про «пассивность». Но что значит «быть пассивной»? Я думаю, это значит быть уязвимой и открытой. Открытой к тому, что приходит откуда-то извне – «от мира» – ко мне и может меня уязвить. Вот тут всегдашний опасный риск.

Эрик. «Уязвить» – значит ранить?

Ольга. Да. Еще что: досадить, сбить с толку, шокировать.

Эрик. Подчинить, унизить?

Ольга. Ужас в том, что вообще-то да. И это. Поэтому пассивность так опасна для нас. Я бы сказала, что это очень интимное отношение с миром. С реальностью. В пассивности скрыта уязвимость, она и есть открытость, ну или наоборот. Поэтому призывы принять ответственность на самом деле означают призывы прежде всего к пассивности. Ответственность принципиально начинается с нее. И проблема в том, что это не просто даже призывы, это настойчивые требования. На них самый естественный ответ на это: «Нет, вы заходите слишком далеко – власти лишать нас самого дорогого, лишать самой возможности действовать мы вам не давали».

Максим. Власти?

Ольга. Ну да! Кто-то как будто диктуем нам отказаться от активности. То есть выключить, убрать контроль, о котором ты говорил. Конечно, это отношение власти.

Эрик. А, точно! Поэтому в призывах «принять ответственность» есть это оттенок самоутверждения. Я ими себе присваиваю немного символической власти.

Ольга. Ну, и когда ты, Максим, обсуждаешь такие призывы, ты остаешься в рамках морального дискурса, но на самом деле, они идут гораздо дальше. Я бы, сказала, куда-то вглубь субъекта. И без этого ты не поймешь, откуда это сопротивление ясным вроде бы и обоснованным вроде бы требованиям!

Эрик. Так откуда?

Ольга. Такие призывы – это угроза. Не потому что они несправедливы – они справедливы, но потому что угрожают уверенному в себе субъекту в нас.

Эрик. А с другой-то стороны, это, может быть, как раз то, чего хочется. Почувствовать себя властной фигурой. Чуточку, но все-таки… Но если ты права, то есть если ответственность антропологически укоренена в пассивности, то по-другому эти призывы и не могут работать. А ведь и не могут! На них наложено антропологическое ограничение.

Ольга. Вот это ты точно сказал, антропологическое ограничение. Философ Елена Косилова это называет «принципиальным бессилием»[50]. Об «уязвимости» она не пишет. Но пишет о бессилии, думаю, потому, что для нее существенней отказ от стремления к силе, от всяческой «воли к власти», сознательный отказ – бессилие. Когда будто были силы – и почему-то их не стало.

Эрик. Но ты же не призываешь к пассивности и смирению?

Ольга. К чему я призываю, так это понимать, что если мы от кого-то потребуем чего-то, что делает их более уязвимыми, то скорее всего такое требование не достигнет успеха. Если вменяется переживание ответственности, то проблем в самом действии такого вменения, а не в его логичном, рациональном содержании. И особенно если всё происходит в таких напряженных, агрессивных политических контекстах, как теперешний.

Максим. Но такие контексты только повышают уровень требований ко всем. От наших действий в такое время зависит больше, чем в спокойные времена. Только этим они и отличаются.

Ольга. И мы более уязвимы в такие времена. Проще говоря, то, что я называю «уязвимостью», проявляет себя в чувстве небезопасности, тревоге, и такие призывы ее увеличивают, соответственно уменьшается вероятность, что они будут приняты.

Эрик. Ясно. Откройся, а уж мы тебе вломим!

Максим. Хорошо, ну а если призывы исходят от кого-то, кому мы верим?

Эрик. Старший?

Максим. Кто-то, у кого есть авторитет?

Ольга. Что значит «авторитет»?

Максим. Кому мы верим и поэтому подчиняемся без принуждения.

Ольга. А, в этом смысле. Не в уголовном. То есть это такая особая форма власти. Правильно ли я понимаю, что авторитетом обладают те, кого мы наделяем правом что-то от нас требовать, что-то нам указывать и так далее?

Максим. Не во всех случаях, но в целом да.

Ольга. Таких людей обычно ведь не так много.

Максим. Разумеется. Родители. Друзья. Жена, муж, у кого он есть.

Эдик. Духовник.

Ольга. Это у православных, и то если с человеком повезло.

Эдик. (Ухмыляется.) Гуру!

Ольга. Кому-то повезло с гуру.

Эдик. Учителя.

Ольга. В первую очередь.

Максим. Фюрер.

Ольга. О нет.

Эдик. (Ржет.) Ну ясно. У учителя тот авторитет, а у фюрера авторитет не тот.

Максим. Короче, нужен вождь!

Ольга. (Серьезно.) Повторю, что призыв лишиться субъектности, открыться вмешательствам, которые нас изменят и заранее мы не знаем как, – это столь интимное, что мало от кого мы на самом деле готовы его принять. А высказываться об ответственности несложно – только правильно надо строить суждения, и ты рассказал, как это делать. Еще и проявлять инициативу. Как раз в этом-то у нас большой опыт. Натренировались. И как бонус, повод заявить, что то-то «потерял способность различать добро и зло», «не видит происходящего», неадекватно воспринимает происходящее прямо сейчас и так далее!

Максим. Я думаю, призывать к риску и уязвимости могут те, кто сам рискует, кто уязвим, кто подставляется. Кто способен сказать: «делай как я».

Эрик. Вот-вот.

Максим. Сказать «делай как я» – вот это настоящая политическая добродетель. Если следовать твоей логике, это означает «подставиться».

Ольга. Я сказала об «открытости», но для тебя, как и для многих, «открыться» и значит «подставиться». А не хочется ведь ни подставляться, ни поддаваться. Но что, если именно с этого начинается ответственность?

Эрик. Тогда «вменение» – не только высказывание об ответственности. Тогда вменение происходит и, так сказать, в бессловесной форме.

Ольга. Под «начинается» я имею в виду не во времени, как у Максима. Я имею в виду ее сущность. С чего начинать анализ этого отношения.

Максим. Это слишком расширяет рамки наших понятий. Я действительно считаю, что во многих случаях вменение ответственности происходит без достаточных оснований. И я склонен думать, что каждый раз коллективная ответственность идет «по линии» принадлежности кого-то к общине, сообществу, роду, народу, нации, корпорации, словом, к какой-то группе людей, как-то вокруг чего-то собранных. И это коллективы. И нужно проследить эти линии, а мы обычно это и делаем, сами того не замечая, в уме. Я попытался описать, как мы это делаем.

Эрик. Отличаются ли эти линии в обществе, сообществе, роде и так далее – от таких же линий в институтах и корпорациях?

Максим. Да. Он формализованы, поэтому их можно прослеживать, так сказать, на большой дистанции. Роль социологического воображения при этом не так значительна. Они уже буквально нарисованы для нас другими. Можно даже очень далеко уйти. А где формализации нет, там сперва нужно определить, о ком говорится.

Ольга. Как ты думаешь, как сами люди определяют для себя эту принадлежность? Кроме случаев, когда есть институт, инициация в него и членский билет, – о них ты сказал. Если кто-то принадлежит к «коллективу», в чем эта принадлежность выражается? В каком-то чувстве, что ли?

Максим. А действительно… Я не говорил об этом. Но мы упомянули причастность и идентичность. Я думаю, что она выражается именно через идентификацию, а ее результат – идентичность. Поскольку формирование идентичности вообще фундаментальный социальный процесс, постольку я думаю, что и с ответственностью происходит то же самое. Он осознается, принимается – и становится частью идентичности.

Эрик. Так, уточни: осознается или принимается?

Максим. Обычно принимается. О коллективной ответственности обычно узнают от других.

Ольга. А если осознается как бы сама собой, без чужого давления, то почему бы вдруг?

Максим. Когда мы заняты пониманием самих себя.

Эрик. Вот опять твой интеллектуализм! Я не оцениваю. Кстати, ты применяешь свои формулы с этими переменными к самому себе?

Максим. Я их для этого и вывел.

Эрик. Ага!

Ольга. Ты говорил об идентичностях и причастности. Я предлагаю преобразовать их соотношение: не «причастность – это идентичность», а «идентичность – это причастность». Моя идентичность в том, что я причастна. А не так, что у меня есть такая-то идентичность и такая-то, как оставленные на мне общественной жизнью слои, и вот еще один. Если это – еще один, то поважнее других, то есть поглубже других.

Эрик. Но все-таки это идентичность.

Ольга. «Идентичность» – это в принципе не больше чем специальное понятие, которое описывает, что мы думаем о себе, что другие о нас думают, что они предписывают нам о самих себе думать. Идентичность происходит от идентификации: если я сама себя идентифицировала так-то, а сначала другие это сделали со мной, значит, теперь такова моя идентичность. Но тогда «ответственность» действительно что-то мне вмененное. Ты пошагово объяснил, как можно принять или не принять вину, а с ответственностью – то же самое, хотя разве что «долг ответственности» звучит поблагороднее. Но я так скажу, кроме «внешнего человека» есть «внутренний». Эта внутренняя жизнь ума и сердца в нас… Этот «внутренний человек» рефлексирует. Если «идентичность – это причастность», то как причастность осознается? Как именно мы ее рефлексируем, и как потом уже отрефлексированная причастность выражается в суждениях о коллективной ответственности?

Эрик. В качестве морального императива?

Ольга. Кому-то это императив. Вот Максим говорит: моральная коллективная ответственность этой его и мой моральный долг. Для кого-то это попросту обстоятельство жизни, тема разговоров, факт самосознания, не обязывающий ни к чему. И если заходить с этой стороны внешнего вменения, то «причастность» не просто «переживание». Она «работает» в нас, влияет на наши оценки других, себя, жизни, но, кроме этого, еще и что-то от нас требует. Мы воспринимаем ее как существенное в самих себе. Если действительно наша коллективная ответственность – это наша социальность, а в нашей жизни она проявляется, когда мы осознаем свою причастность, тогда получается, что социальность прежде всего причастность и есть.

Максим. Я слушаю.

Ольга. Но, кстати, я понимаю, почему ты исключительно активному действию придаешь значение. Такова наша этика. Так принято ее строить – на действиях, воле, решениях. Не «мораль», а именно этику. Требуется по возможности формализованное и как минимум непротиворечивое рассуждение о том, как мне, тебе или кому-то что-то делать, скажем, исполнять свой долг. «Пассивность» – значит не я действую, а на меня действуют. Быть открытой и уязвимой – значит по отношению к себе отказаться от принципа контроля. А какой же субъект без контроля, да, Максим?

Максим. Да, именно так.

Ольга. Так вот, причастность – это отпечаток. На мне. Это просто значит «я уже там» или «я уже с ними». Ключевое слово тут «уже». Когда я осознаю, что была открытой и уязвимой, что событие уже произошло и меня оно уже уязвило, и я уже не могу выбирать принимать или не принимать ответственность, – тут слово «выбирать» вообще должно быть в кавычках, – вот тогда-то я всерьез и понимаю, что она по-настоящему означает. Я думаю, что осознание причастности происходит вне этих воображаемых причинно-следственных связей, которых ты так подробно рассказал. Допридумать я их потом смогу. Или кто-то мне подскажет. Но причастность раскрывается мимо них, помимо них. О ней нужно говорить иначе.

Максим. Как?

Ольга. Как-то так, исходя из первичной пассивности во мне, в тебе.

Максим. Какая же этика возможна, если исходить из пассивности?

Ольга. Множество современных этик. Феминистская этика. Этика заботы. Вообще этики, в которых есть «другие» как ценность и поэтому так важна открытость. И кстати, пассивность – это же терпение.

Эрик. Особая добродетель?

Ольга. Почему бы нет. Добродетель терпения. И даже терпение как долг.

Эрик. Коллективная ответственность – это причастность… которую надо терпеть. Вытерпеть.

Ольга. Ну, знаешь, сначала осознать эту причастность, а тогда уже станет понятнее, что именно предстоит терпеть. И что предстоит делать. Я думаю, что Александр Блок делал именно так. И написал об этом трудном опыте в тот момент, когда другие вокруг цеплялись за прежние образы самих себя. А что с ним потом случилось, это уже другая тема. Главное, что он это сделал, сказал: они – это я. Но все это движение осознания и принятия вообще происходит еще до того, как мы словесно признаем или не признаем «вмененное» нам. Сопротивление вменению происходит из-за беспокоящей неопределенности – что же будет потом, когда эта коллективная ответственность станет нами фактически каким-то образом управлять. Но если осмыслить причастность, то видим: она уже и так нами управляет! Постольку, поскольку мы живем среди других и в связи с другими.

Эрик. То есть долг всегда уже…

Ольга. Да.

Эрик. Я сейчас понял, что эта «открытость» – это та же открытость, что в любви. Там приходится подставляться.

Ольга. Да.

P. S. Мэйл друзьям

Привет! Друзья, обдумывая наш вчерашний разговор, я вижу: мы так и не дошли до «сути» моральной коллективной ответственности. Отвлеклись на «причастность», и хотя она принципиально важна, конечно, но все-таки на ней действенную этику не построишь. Смотрите, «причастность» и коллективная (институциональная, групповая и пр.) принадлежность сходятся как раз там, где необходимо принять решение: как именно я преобразую свое осознание причастности в действие по отношение к другим и вместе с другими. Это особый тип морального действия. Это поступок. К нему на самом деле не имеют отношения первый и второй парадоксы коллективной ответственности. Потому что, ну да, «этого» я не делал, я делал что-то другое, но это всё, всё это, что было или не было, – уже не релевантно. Релевантно только, что будет. Не «откуда», а «куда».

Именно в этом решении «пассивность» становится активностью. И остается единственный вопрос – зачем делать это усилие, принимать это решение, зачем исполнять долг? Совершать поступок ради причастности. Вот что нужно понять.

А мы вместо этого пошли кругами через «типы коллективов», да через «вину», да через масштабные «ужасные вещи», и даже через «идентичность». В конечном итоге нужен поступок, в нем и «скрывается» вся моральная коллективная ответственность. Еще поговорим. Удачи!