Императрица вставала рано. У нее было шесть камер-юнгфер (горничных), старшую из которых, итальянку по рождению, звали Мадлен Занотти; герцогам Гессенским служили ее предки на протяжении нескольких поколений. Вторая по старшинству, Луиза Тутельберг, которую называли Тутель, приехала из Прибалтийского края. Было еще четыре горничных. Они менялись через три дня. Ни одна из них не видела императрицу раздетой или в ванне. Александра Федоровна вставала и шла в ванну без посторонней помощи; перед тем как причесываться и укладывать волосы, она надевала поверх нижней одежды японское кимоно из шелка или набивного ситца. Императрица не терпела непорядка в одежде, в чем снова усматривается викторианское влияние. И спальня ее была обставлена по моде Виндзорского замка и Букингемского дворца 1840-х годов. Она не одобряла прозрачных тканей и театральности – как в одежде, так и в обстановке; ее нижнее белье, сшитое из тончайшего полотна, было совсем простым, хотя и украшенным красивой вышивкой. Ее золотистых волос никогда не касались щипцы для завивки, и уложены они всегда были очень просто, за исключением важных государственных приемов, требовавших более сложной прически.

Императорская чета спала в просторном помещении с двумя высокими окнами, выходившими в парк. Спальня размещалась на первом этаже, так как из-за слабого сердца императрице трудно было подниматься по лестнице. В коридоре имелся лифт, работавший на воде, в котором можно было подниматься в детские комнаты, но во время революции воду отрезали и лифт перестал работать. Несмотря на это, императрица каждый день поднималась по лестнице, чтобы навещать больных великих княжон, и я всегда сопровождала ее, идя позади нее и поддерживая ее при каждом шаге. У меня слезы наворачивались на глаза, когда я видела, как ей плохо. И все же она не упускала ни единой возможности повидать своих любимых детей.

У окон стояла большая двуспальная кровать светлых пород дерева; в нише между ними помещался туалетный столик императрицы. Справа от кровати в стене имелась дверца, которая вела в крошечную молельную комнату без окон, освещаемую лампадами. Там Александра Федоровна имела обыкновение молиться. В часовне стояли стол и аналой, на котором помещались Библия и икона с ликом Христа. Икону ее величество потом подарила мне на память о днях, проведенных вместе в Царском Селе; сейчас она принадлежит к числу самых моих больших драгоценностей.

Мебель в царской спальне была обита гобеленовой тканью с цветочным рисунком; на полу лежал мягкий, пушистый ковер с неброским узором. Гардеробная императора отделялась от спальни коридором, а по другую сторону находились гардеробная и ванная императрицы, но – увы! – вопреки сплетникам, они вовсе не отличались пышностью и экстравагантностью! Ванная комната была отнюдь не роскошным помещением из серебра и мрамора; в темной нише стояла старомодная ванна, которую в течение дня накрывали кретоновым покрывалом, на чем настояла императрица со своей викторианской скромностью. В гардеробной имелся камин; в соседней комнате сидели горничные, ожидая, когда императрице потребуются их услуги. В гардеробной хранились платья императрицы. В распоряжение горничных отдали еще одно помещение на площадке, ведущей к детским; там стояли вместительные шкафы. Кроме того, горничные гладили и по необходимости чинили одежду ее величества.

Императрице нравились туфли с удлиненным, заостренным носком на очень низком каблуке; обычно она предпочитала замшевые туфли бронзового или белого цвета, атласных же туфелек не носила никогда.

– Не выношу атласных туфель, они натирают мне ноги, – говорила она.

Ее платья, кроме тех, что надевались на государственные приемы, были очень простыми; она любила блузы и юбки и была большой поклонницей чайных платьев; ее вкус в одежде был таким же утонченным, как и у английской королевы Марии. Подобно ей, Александра Федоровна не одобряла преувеличенно модную одежду. Помню ее недовольство, когда однажды я пришла к ней в узкой юбке, сковывающей движения.

– Лили, вам в самом деле нравится эта юбка? – спросила императрица.

– Да, ваше величество… – запинаясь, ответила я, – такова мода!

– Однако как юбка она бесполезна, – возразила императрица. – Ну-ка, Лили, докажите, что она удобна, – бегите, Лили, бегите! Посмотрим, как быстро вам удастся пробежать по коридору!

Не стоит и говорить, что больше я узкую остромодную юбку не надевала!

Императрицу обвиняли в страсти к драгоценным камням. Я никогда не замечала у нее такой склонности. Конечно, у нее было множество великолепных украшений, но эти сокровища соответствовали ее высокому положению. Она любила кольца и браслеты и всегда носила одно кольцо с крупной жемчужиной и крест, инкрустированный драгоценными камнями. Некоторые утверждают, что крест был с изумрудами, но я не согласна. Уверена, что это были сапфиры, а поскольку я видела его каждый день, скорее всего, я права. Руки у императрицы были мягкие, ухоженные, но они не были ни маленькими, ни неловкими, и она никогда не полировала ногти, так как император не любил слишком отполированные и холеные ногти.

В 9 часов императрица завтракала с императором; им подавали простой английский завтрак. Затем она поднималась наверх, чтобы повидаться с детьми. Позже приходила Анна Вырубова; если предстояли обязательные встречи, их обычно также проводили утром. Если же императрица оказывалась «свободной», она отправлялась инспектировать свою школу нянь, устроенную по английскому образцу. Она очень верила в ценность дипломированных английских нянь для детей и управляла этим заведением со свойственной ей «основательностью».

Обедали в час дня, а по воскресеньям – в половине первого; но когда, как случалось часто, императрица плохо себя чувствовала, она обедала либо в своем будуаре, либо наедине с цесаревичем. После обеда императрица гуляла или каталась в маленьком открытом экипаже. Чай подавали в пять. Иногда между обедом и чаем устраивали приемы. За чаем встречалась вся императорская семья, и все проходило совсем «посемейному». Ужин, который подавали в 8 часов, устраивали в разных помещениях. Император не любил ужинать в каком-то одном помещении, поэтому стол переносили туда, где он желал ужинать в тот или иной вечер. После очень простого ужина остаток вечера царская семья проводила вместе. Великие княжны обычно складывали головоломки, которые обожали; иногда, если царица и великие княжны занимались рукоделием, император читал им вслух. То была сплоченная жизнь дружной семьи – но высший свет не питал к ней сочувствия; более того, один русский автор, не колеблясь, открыто заявил, что «для счастья России было бы лучше, если бы императрица уступала многочисленным слабостям, которые приписывали Екатерине II». Странное мнение, если вспомнить, как газеты и публика в целом осуждали близость царицы с Распутиным. Будь она Екатериной II, возможно, ее «слабость» сочли бы необходимой для «счастья» России!

Личная гостиная императрицы, которую называли Лиловым будуаром, представляла собой красивую комнату, в которой проявлялось пристрастие императрицы ко всем оттенкам лилового и сиреневого цветов. Весной и зимой там благоухали сирень и ландыши, которые ежедневно присылали с Ривьеры. На стенах висели красивые картины; одна изображала Благовещение, а еще одна – святую Цецилию; напротив висел портрет матери императрицы Алисы Великобританской, в замужестве великой герцогини Гессенской.

Мебель была сиреневой и белой, в стиле Хеплуайта; в комнате имелись многочисленные «уютные уголки». На большом столе стояли семейные фотографии; почетное место среди них занимал портрет королевы Виктории.

Вторая гостиная в царских покоях представляла собой большую комнату, украшенную и обставленную в оттенках зеленого; в одном углу по приказу императрицы пристроили небольшой балкон, где весной всегда было множество фиалок. В Зеленой гостиной висели портреты царя и царицы, а также изысканные миниатюры работы Каульбаха, изображавшие великих княжон. Особенно красивым было изображении Марии.

Всюду были книги; императрица обожала читать, но главным образом ее тянуло к серьезной литературе. Священное Писание она знала великолепно. Рядом с Зеленой гостиной находилась библиотека, где на круглом столе лежали все новейшие книги и журналы; их постоянно заменяли новыми, только что вышедшими в свет.

Императрица очень любила писать письма; она писала их в любом месте, где ей приходило такое желание. Ее письменный стол находился в комнате рядом со спальней, но я часто видела, как она пишет письма в блокноте, лежащем у нее на коленях. Она предпочитала писать вечным пером. До войны она ежедневно переписывалась со своей близкой подругой, жившей в Германии, и всегда читала мне ответы своей корреспондентки. Ее канцтовары, как и ее белье, были простыми, но помеченными ее шифром и императорской короной.

Кстати, о любви ее величества к сирени и ландышам. Можно упомянуть, что императрица любила все цветы, но ее особенной любовью пользовались лилии, магнолии, вистерия, рододендроны, фрезии и фиалки. Любовь к цветам обычно сродни любви к духам, и здесь Александра Федоровна не была исключением. Ее любимыми духами была «Белая роза» Аткинсона; ей очень нравился их «чистый» и «бесконечно сладкий» аромат. Туалетную же воду она предпочитала с ароматом вербены.

Когда я только познакомилась с императрицей, она не курила, но во время революции пристрастилась к сигаретам; наверное, они успокаивали ее взвинченные нервы.

Императрица всегда вела дневник. Впоследствии мне пришлось жечь ее дневники, а также дневники княжны Софии Орбелиани, Анны Вырубовой и – последнее по счету, но не по значению – письма, которые посылал ей император во время помолвки и семейной жизни.

Анна Вырубова познакомила меня с доктором Боткиным, преданным другом и врачом царской семьи, и он очень мне понравился. Доктор был умным, либерально настроенным человеком, и, хотя его политические взгляды были далеки от монархизма, благодаря преданности императору он забыл о политических разногласиях.

Думаю, по моему описанию, которое отличается точностью, можно понять, какая простая жизнь окружала правителей одной из величайших империй в мире. Простота была свойственна всем их поступкам, и той же простоте суждено было способствовать их гибели. Императорская чета хотела вести жизнь частных людей; им казалось, что такое возможно. В России же никогда не пользовалась популярностью и не поддерживалась мысль о том, что царь – тоже человек. Царь был символом, олицетворением сложившихся традиций; он объединял в себе роль отца народа и блистательного, победоносного, недоступного правителя. Общественное мнение не одобряло образ императора или императрицы, так сказать, в штатском платье. Подобно тому, как английский фермер хранит и почитает «королевские» олеографии королевы Виктории ужасного качества, так же и русский крестьянин вешает на почетное место дешевые репродукции с изображением царя и царицы. Ни английский фермер, ни русский крестьянин не стали бы хранить «семейных» изображений своих правителей. Общественному мнению всегда нравились алые мантии, подбитые горностаем, золотые короны и скипетры. Оно не поняло и не оценило бы ничего другого.

В марте после рождения Тити императрица написала мне, что ей не терпится повидать своего крестника, которому тогда было девять месяцев. Поэтому я взяла его с собой в Царское Село, где с ним много играли великие княжны; они по очереди купали его. Мы поселились в доме Анны; императрица лично обставила там детскую комнату. Она прислала своему крестнику колыбель, балдахин и покрывало к которой вышила сама. Она часами играла с ребенком и фотографировала его. После нашего первого визита мне постоянно «поручали» «прийти и принести малыша». Помню, когда однажды я опоздала на поезд и приехала уже после обеда, императрица, ожидавшая меня, заметила мою усталость и заказала чай. Она посадила Тити к себе на колени и сказала:

– Лили, вы выглядите голодной и усталой. – Затем она стала кормить меня кусочками сэндвичей, примерно как мать кормит усталого ребенка. Но она была всегда plus mere que mere, plus Russe que Russe[3]. Из всех стран она любила только Россию и Англию. Она, и я говорю это совершенно убежденно, не питала любви к Германии как к своей «родине». Ей нравился Дармштадт, потому что для нее он олицетворял дом, но ни к какой другой части Германии она интереса не проявляла.

Шли месяцы, и наша дружба с императрицей крепла. Осенью того года царская семья поехала в Ливадию. Я жила неподалеку, у своего дяди, и часто ходила во дворец. В первый день, когда я пришла в Ливадию, императрица подарила мне целое приданое для Тити, сшитое ею собственноручно. А я-то еще гадала, зачем она просила прислать его мерки! Она часто заезжала в дом моего дяди и брала малыша с собой на прогулку. Тити хорошо знал ее, и однажды, глядя на ее фотографию, произнес: «Беби». После того Тити всегда называл русскую императрицу, по ее собственному желанию, попросту «тетей Беби». Он всегда называл ее только так, и она сама во многих письмах именовала себя этим домашним ласковым прозвищем. К сожалению, ее доброе расположение ко мне и моему ребенку стало поводом для многочисленных слухов при дворе.

В то время я приняла одно важное решение. Мне не хотелось допускать, чтобы предпочтения или материальные выгоды портили то, что служило для меня источником огромного счастья. Муж полностью соглашался со мной и упорно отказывался от постов, которые ему время от времени предлагали. Ну а императрица всецело понимала и разделяла мои взгляды.

– Вы всегда можете быть моим другом, если все останется как сейчас, – говорила она. – Я не хочу терять мою Лили, чтобы она превращалась в официальную персону.

В те дни мы были очень счастливы. Великие княжны стремительно взрослели, расцветали и превращались в очаровательных девушек. Они не очень походили друг на друга, каждая была красива, но по-своему. По-прежнему не могу поверить, что нашлись нелюди, которые, по слухам, стреляли в беззащитных девушек и кололи их штыками в «доме смерти» в Екатеринбурге! Помимо красоты, все они отличались доброжелательностью… Если правда, что они скончались, для них невозможно подобрать лучшей эпитафии, чем бессмертные слова: «…любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей»[4].

Старшей из четырех сестер была великая княжна Ольга Николаевна. Она была самой дружелюбной; ее обычно любили с первого взгляда. В детстве она была «гадким утенком», а в пятнадцать стала красавицей. Роста она была чуть выше среднего, отличалась свежим цветом лица, глубокими голубыми глазами, густыми светло-каштановыми волосами, изящными руками и ногами. Она серьезно относилась к жизни и была умной и доброжелательной. По-моему, она обладала необычайной силой характера. Одно время ее прочили в жены румынскому кронпринцу. Однако великой княжне он не понравился, ему же больше пришлась по сердцу великая княжна Мария Николаевна. Поэтому из матримониальных планов ничего не вышло. Сестры любили друг друга и все вместе пылко обожали цесаревича. В недавней книге, вышедшей в Англии, великих княжон описывают какими-то Золушками, которые полностью растворились в семейной жизни из-за повышенного внимания, какое уделялось Алексею Николаевичу. Это неправда. Да, императрица страстно желала сына, и рождение четырех дочерей подряд стало для нее разочарованием, но она любила дочерей, они были ее неизменными спутницами, и их простое и довольно строгое воспитание не несло в себе ничего от Золушки.

Великая княжна Татьяна Николаевна была так же очаровательна, как и ее старшая сестра Ольга, но в другом роде. Ее называли гордячкой, но я не встречала человека, менее склонного к гордыне. У нее, как и у ее матери, за гордыню принимали застенчивость и сдержанность, но, стоило познакомиться с ней поближе и заслужить ее привязанность, как сдержанность исчезала и проявлялась настоящая Татьяна. Она была поэтичным созданием, всегда стремилась к идеалу и мечтала о великой дружбе. Император нежно любил ее, у них было много общего, а сестры обычно смеялись и говорили, что, если им что-то нужно, «Татьяне стоит только попросить папа, и все будет исполнено». Татьяна была очень высокой и очень стройной, с точеным профилем, глубоко посаженными голубыми глазами и темно-каштановыми волосами… чудесная «роза», хрупкая и чистая, как цветок.

Все великие княжны, по сути, оставались невинными детьми. Ничего нечистого в их жизнь не допускалось. Императрица очень придирчиво относилась к книгам, которые они читали; в их библиотеке в основном были произведения английских авторов. Они понятия не имели о низменной стороне жизни… Бедные девочки! Им суждено было увидеть худшее и столкнуться с самыми безобразными сторонами человеческой натуры!

Злые языки утверждали, что императрица, в своей невротической религиозной экзальтации, отдавала своих дочерей Распутину. Поскольку я хорошо знала императрицу, императора и их дочерей, со всей ответственностью заявляю, что подобные утверждения чудовищны! Ходили также слухи, что фрейлина императрицы, С.И. Тютчева, якобы была уволена после того, как высказала свои возражения против того, чтобы Распутина пускали в спальни к великим княжнам, чтобы пожелать им спокойной ночи после того, как те ложились в постели. Однако мадемуазель Тютчева никогда не была гувернанткой великих княжон и, разумеется, не видела, как Распутин желал им спокойной ночи, поскольку этого никогда не было. Император ни за что не допустил бы ничего подобного, даже пожелай того императрица, а она, разумеется, вовсе не считала такую процедуру необходимой для спасения своих дочерей. Мадемуазель Тютчева пала жертвой собственных злобы и зависти. Она была не слишком приятным человеком и, всякий раз, как царская семья уезжала в Ливадию, обычно становилась совершенно несносной, так как не любила Крым. Постоянное ворчанье действовало на нервы большинству окружающих; в конце концов, императрица была всего лишь человеком. Сначала мадемуазель Тютчеву отправили в отпуск, а затем гофмейстерина двора уволила ее.

Мадемуазель Тютчева тут же начала распускать всевозможные мстительные слухи, связанные с ее увольнением. Она была слишком узколобой, чтобы приводить реальные факты, и, поскольку все тогда только и говорили о Распутине, она решила с помощью сплетен излить свою злобу на императрицу. Повторяю: в слухах о том, что Распутин якобы желал девочкам спокойной ночи, нет ни слова правды.

Когда я познакомилась с великой княжной Марией Николаевной, она была совсем ребенком, но в дни революции мы с ней очень сблизились и проводили много времени вместе. Она была чудесной девочкой, обладала огромной скрытой силой. До тех ужасных дней я не понимала, насколько она самоотверженна. Она также отличалась замечательной красотой, унаследованной от Романовых: густые темно-каштановые волосы и синие глаза, оттененные длинными ресницами. Мария была полненькой, и императрица часто дразнила ее из-за полноты; она была не такой живой, как ее сестры, зато гораздо более решительной. Мария отлично знала, что она хочет и почему.

Анастасия Николаевна, самая младшая великая княжна, состояла как будто не из плоти и крови, а из ртути! Она была очень занимательной и обладала живой мимикой. Она во всем видела юмористическую сторону и очень любила выступать на сцене; по-моему, из нее получилась бы прекрасная комедийная актриса. Настоящий сорванец, она всегда была готова на какую-то проказу, однако она вовсе не отставала в развитии, как однажды заявил месье Жильяр. Во время революции Анастасии исполнилось всего 16 лет – не слишком много, в конце концов! Она была хорошенькой, а ее лицо дышало живым умом.

Все сестры были совершенно лишены гордыни; когда они ухаживали за ранеными во время войны, их знали как «сестер Романовых», и они откликались на свои «номера»: первая, вторая, третья и четвертая.

Их высочества занимали две спальни: одну делили Ольга и Татьяна, вторую – Мария и Анастасия. Их комнаты были большими и светлыми, обставленными в зеленых и белых тонах. Сестры спали на узких походных кроватях. Обычай этот восходит к временам Александра I, который издал указ, что дочери императора не должны спать на более удобных постелях, пока не выйдут замуж. В углах висели иконы; кроме того, в комнатах великих княжон стояли туалетные столики и диваны с вышитыми подушками. Великие княжны любили картины, и все обожали фотографировать. Они без конца делали снимки, особенно часто в своем любимом Крыму.

Большая комната, разделенная занавесом, служила для великих княжон гардеробной и ванной. Одна половина комнаты была занята шкафами, а в другой половине стояла большая ванна из цельного серебра. Великие княжны не всегда следовали простым склонностям своей матери и, когда принимали ванну перед сном, добавляли в воду для мягкости и аромата миндальные отруби. Подобно своей матери, они любили духи, предпочитая фирму Коти. Татьяна любила «Корсиканский жасмин»; Ольга – «Чайную розу»; Мария постоянно меняла духи, но питала склонность к аромату сирени, а Анастасия никогда не изменяла фиалкам.

Великим княжнам прислуживали девушки, должность которых представляла собой нечто среднее между горничными, служанками и нянями. Все они были из хороших семей; самой любимой считалась А.А. Теглева, которую звали Шурой; были еще Елизавета и Нюта. Императрица в силу своих викторианских убеждений очень хотела, чтобы эти девушки носили чепцы, но они хотя и почтительно, но решительно отказывались, а она не настаивала. Великие княжны любили своих служительниц и часто помогали им убирать комнаты и стелить постели! В отличие от своей матери, но подобно многим русским, все четыре сестры очень любили наряжаться. Правда, у императрицы по этому поводу имелись собственные представления. Она сама выбирала и заказывала одежду для дочерей. В детстве всех девочек одевали одинаково, а позже одинаковые платья носили две старшие, а младшие одевались, так сказать, «в тон». Единственная вольность, которую позволяла императрица, относилась к парадной форме полков, шефами которых были великие княжны. Их высочества очень гордились своей формой и своими подшефными полками. Они всегда присутствовали на парадах, облаченные в соответствующие мундиры, и подобные события служили для них источником огромной радости.

Сестры вели самую обычную жизнь, тихую и скромную; их никогда не прельщало возвышенное положение. С истинной любезностью они всегда пропускали меня из комнаты первой. В их поведении не было никакой церемонности и суеты. Они были самыми милыми и преданными девочками, и я любила их всех. Великие княжны вставали рано и вскоре садились за уроки. После утренних уроков они гуляли с императором, а между обедом и чаем снова выходили с ним на прогулку. Они говорили по-русски, по-английски и немного по-французски, но никогда не говорили по-немецки. Все они хорошо танцевали, но возможностей для танцев у них было немного, за исключением тех периодов, когда царская семья выезжала в Крым. Там княгиня Мария Барятинская всегда устраивала для их высочеств несколько танцевальных вечеров.

Движущей силой в жизни этих очаровательных детей была семейная любовь. Они не мыслили себя отдельно от своих близких. Они щедро изливали любовь на отца, мать, брата и немногочисленных друзей. Родители были их главным поводом для заботы. «Дети», как мы их называли, всегда спрашивали: «Понравится ли это папа?», «Как по-вашему, одобрит ли мама то или это?»

Цесаревич – одна из самых трагических фигур в истории, родился в 1904 году и был здоровым младенцем; при рождении он весил 11 фунтов. Многочисленные рассказы о хрупкости его сложения, которые ходят в мире, сильно преувеличены, особенно тот, где утверждается, что нигилисты искалечили ребенка, когда он находился на борту императорской яхты. На самом деле Алексей Николаевич не был калекой. Он страдал от наследственной болезни, связанной с нарушением свертываемости крови. Впервые болезнь проявилась после падения в Сиале. Но во всем остальном Алексей был нормальным здоровым мальчиком; ко времени революции он значительно окреп и гораздо реже жаловался. Я знаю, что в Тобольске и Екатеринбурге он болел, но этому удивляться не приходится!

Внешне Алексей походил на сестру Татьяну; у него были те же тонкие черты лица и те же красивые синие глаза; он любил сестер, они же обожали его и терпеливо потакали его озорству. Цесаревич был живым, веселым мальчиком с замечательным музыкальным слухом. Он хорошо играл на балалайке. Подобно Татьяне, он был застенчивым, но, как только узнавал кого-то лучше, вся его застенчивость исчезала.

Императрица настаивала, чтобы сына воспитывали, как и его сестер, самым естественным образом. В повседневной жизни цесаревича не было никаких церемоний; для близких он был просто сыном и братом, хотя иногда приходилось видеть, как он напускает на себя «взрослость». Однажды, когда он весело играл с великими княжнами, доложили, что во дворец прибыли офицеры его полка и просят их принять.

Цесаревич тут же перестал играть и очень серьезно обратился к сестрам:

– Девочки, теперь бегите, я занят. Ко мне пришли по делу.

Он обожал мать, а ее страстная преданность ему известна всему миру, хотя даже эта преданность, как и многое другое, использовали против нее как оружие. Для императрицы цесаревич стал вымоленным, выстраданным ребенком, олицетворением Божественной милости, высшей радостью ее брака. Тревожась за него, она поступала так, как поступают все матери и будут поступать до конца времен. Между матерью и сыном существовала особая связь; императрица олицетворяла для него все самое милое и любимое. Особенно мне запомнился один пример такой преданности.

Мы с мужем ужинали с императорской семьей. После ужина император пригласил нас подняться в спальню к цесаревичу, так как императрица всегда ходила туда, чтобы пожелать ему спокойной ночи и послушать, как он молится. Приятно было наблюдать за ребенком и его матерью и слушать его простую молитву. Но, когда императрица встала, собираясь уходить, мы вдруг очутились в полной темноте – Алексей выключил электрическую лампочку над своей кроватью!

– Зачем ты это сделал, Беби? – спросила императрица.

– Ах, мама, – ответил ребенок, – мне светло, только когда ты здесь. А когда ты уходишь, всегда становится темно.

Алексей любил своего отца, и в счастливые дни общения с ним император очень жалел, что не может лично заниматься воспитанием сына. По многим причинам это было невозможно, и первыми наставниками цесаревича стали мистер Гиббс и месье Жильяр. Позже, при совсем других условиях, императору удалось исполнить свое желание. В мрачном доме в Тобольске он давал сыну уроки; учеба продолжалась даже в нищете и страданиях в Екатеринбурге. Но, наверное, самым главным уроком, усвоенным цесаревичем и другими членами несчастной семьи, стал урок Веры. Вера поддерживала их и укрепляла в те времена, когда исчезли богатства и друзья и они оказались преданными той страной, которая была для них всем.

У Алексея имелись товарищи по играм – самые разные мальчики, в том числе два сына его дядьки-матроса, два крестьянских мальчика, к которым он относился нежно и по-дружески, и мой Тити, который бегал с ним, расшвыривая все, и радовался от всей души. Наследник престола был таким же доброжелательным, как и его сестры. Однажды мы с императрицей сидели в Лиловом будуаре, когда услышали взволнованные голоса Алексея и Тити в соседней комнате.

– По-моему, они ссорятся, – сказала императрица, подошла к двери и стала слушать, что говорят дети. Потом она, смеясь, повернулась ко мне: – Нет, Лили, они не ссорятся. Алексей настаивает, чтобы Тити первым вошел в Лиловый будуар, а добрый Тити и слышать этого не желает!

Если у цесаревича и имелись какие-то причуды, самой необычной из них была категорическая склонность к накоплению. Многие потомки Кобургов отличались бережливостью; возможно, от них Алексей Николаевич и унаследовал свою черту. Несмотря на бережливость, он был очень щедрым ребенком, хотя накапливал вещи до такой степени, что император часто безжалостно дразнил его. Во времена дефицита сахара он экономил свою порцию, а потом раздавал ее друзьям. Он любил животных; к счастью, его спаниель Джой обрел дом в Англии. Его главным любимцем в Царском стал уродливый рыжий с белым котенок, которого он называл Зубровкой; Алексей подарил котенку ошейник с колокольчиком как отличительный знак привязанности. Зубровка не ценил дворцовую роскошь и часто конфликтовал с бульдогом великой княжны Татьяны по кличке Артипо, а также легкомысленно расшвыривал все семейные фотографии в будуаре царицы. Но Зубровка был привилегированным котенком, и я часто гадала, что с ним стало после того, как царскую семью увезли в Тобольск.

Животных любили все дети. Любимец великой княжны Татьяны, бульдог по кличке Артипо, спал у нее в спальне, к большому раздражению великой княжны Ольги, которой не нравилось, что пес храпит. Великая княжна Мария особенно любила сиамскую кошку, а великой княжне Анастасии за год до революции Анна Вырубова подарила маленького пекинеса.

Судьба этого крошечного песика трагична. Отчего-то многие говорили, что Джимми выглядел несчастным; но он был милым маленьким созданием с такими короткими ножками, что он не мог ни спускаться, ни подниматься по лестнице. Великая княжна Анастасия всегда носила его на руках. Джимми был очень предан своей хозяйке и ее сестрам.

Джимми отправился со своими хозяевами в Тобольск. Его судьба в истории неразрывно связана с судьбой царской семьи. По рассказу одного очевидца, его замерзший трупик нашли во льду наверху заброшенной шахты; по словам другого свидетеля, Джимми защищал своих друзей в екатеринбургском подвале; он громко лаял на убийц и охранял потерявшую сознание Татьяну, пока их обоих не убили. Говорят, что его скелет обнаружили позже в кустах и опознали по размерам и по пулевому отверстию в черепе.

Джимми был славной собачкой; наверное, умей он говорить, он не пожелал бы лучшей судьбы, чем погибнуть с теми, кого он любил.

Внешне император очень походил на короля Георга V, за исключением глаз. Глаза его кузена, хотя тоже красивые, были лишены выражения, свойственного глазам Николая II. В них сочетались грусть, милосердие, кротость и безысходность. Царь как будто заглядывал в свое трагическое будущее. Помимо того, казалось, что он способен видеть рай, который находится за пределами нашей Земли. Император поистине был человеком Божиим. Я не могу вознести ему более высокую хвалу и не могу оказать более подходящего почтения.

Николай II обладал огромным обаянием; рядом с ним вы забывали, что это император, и он оставался просто человеком. Всякая формальность была с ним невозможна. Он любил поддразнивать знакомых, что я в полной мере испытала на себе. Однажды я прогуливалась в Ливадийском парке. Мимо меня проехало несколько экипажей, но я не смотрела, кто в них сидит. На следующий вечер, за ужином во дворце, император серьезно обратился ко мне:

– Lili, се n'est pas bien, vous comprenez, mais ne pas reconnaitre vos amis.

– Mais, Votre Majeste, qu'est que vous voulez dire?[5]

– Вчера, – продолжал император, – вы меня обидели.

– Ваше величество, не может быть!

– Ах, Лили, еще как может быть. Я проехал мимо вас и много раз кланялся вам, а вы не соизволили меня узнать. Скажите, чем я вас обидел? – Он так задразнил меня, что я готова была умереть от смущения.

Он любил свою жену; никто не смеет сомневаться в силе чувства, существовавшего между ними. У них был идеальный брак по любви, и, когда они проходили испытания в горниле страданий, в любви недостатка не было.

Николая II упрекали в слабости характера, однако он не был слабым в полном смысле слова. Императрица, прекрасно знавшая, что говорят об императоре и о ней, однажды призналась мне, что люди совершенно не понимают ее мужа.

– Его обвиняют в слабости, – с горечью проговорила она. – Уверяю вас, Лили, он сильнейший, а не слабейший! Его величеству стоит огромных усилий подавлять приступы гнева, которым подвержены все Романовы. Его приучили к самообладанию, но теперь его называют слабым; все забывают, что величайший победитель тот, кто одерживает победу над собой.

В другом случае она заметила: ее и императора часто обвиняют в том, что они не окружили себя достойными людьми.

– Просто невероятно, Лили, – сказала она. – Последние двадцать лет мы стараемся отыскать достойных советников, но не находим их. Я уже задаюсь вопросом, существуют ли они!

Императрица всегда с презрением относилась к жестокой клевете, ходившей об императоре.

– Странно, что его еще не обвиняют в излишней доброте; по крайней мере, это было бы правдой! – воскликнула она.

О себе же она почти не тревожилась.

– Почему всем так интересно обсуждать меня? – удивлялась она. – Почему, ну почему меня не оставят в покое?! – И еще: – Почему многие считают, что я сочувствую Германии? Я прожила в Германии двадцать лет и двадцать лет в России. Мои интересы и будущее моего сына связаны с Россией; могу ли я после этого быть не русской, а другой?

Императрицу обвиняли в чрезмерном давлении на мужа. Из-за якобы своего пагубного влияния она стала козлом отпущения и причиной всех бед, выпавших на долю России. Но Александра Федоровна оказывала на мужа такое же влияние, какое оказывают все хорошие жены! Если она и влияла на императора как-то по-другому, это делалось бессознательно. Я никогда не поверю в обратное, хотя после такого вывода меня ждет самая враждебная критика. Меня спросят, по какому праву я смею защищать женщину, которую осудили и сочли виновной. Но я имею полное право защищать ее! Хотя мое имя совершенно неизвестно широкой публике, люди, не понаслышке знающие о жизни в Царском Селе и Петрограде, не станут отрицать, что императрица дарила меня своими дружбой и доверием.

Император разделял «основательность» своей жены; он не склонен был во что-то верить, пока не убеждался в том лично. Во время войны вниманию императора представили новую полевую форму; он решил проверить ее качество и прошагал в ней двадцать миль, чтобы проверить, как форма выдерживает нагрузки. Часовые не узнали Николая II, когда он прошел мимо них в простой солдатской форме, что изрядно его позабавило. В результате проделанного им опыта новая форма (с некоторыми изменениями, предложенными императором) прошла испытание.

Императрица ставила мужа первым во всем – она всегда говорила: «Так желает его величество», «Его величество говорит так-то». Она была очень нежна к нему, и даже в ее любви к мужу чувствовалась сильная материнская составляющая. Она заботилась о нем, но, может быть, это происходило главным образом из сознания, что он страдал из-за своей любви к ней.

Как муж и жена они в самом деле составляли одно целое. Они заслуживали в жизни только счастья. Вкусы императора были самыми простыми; императрица была застенчивой и скромной. Их характеры и склонности были похожими. И такое сходство вкусов и предпочтений, идеальное для обычной супружеской пары, стало роковым для них как правителей. Сейчас я никоим образом не намекаю на то, что они уклонялись от исполнения своих высоких обязанностей; напротив, они всегда готовы были взять на себя ответственность, однако забывали, что времена изменились и их долг – всегда находиться в центре внимания. Нет, я не думаю, что последнее помогло бы им спасти Россию. История Николая II и Александры Федоровны почти повторяет историю Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Русских монархов, подобно их французским прототипам, призвали править страной, созревшей для революции; зубы дракона были посеяны руками их предшественников. Французское общество было не менее экстравагантным и экзотическим, чем российское; на стенах Версаля и Зимнего дворца уже появились горящие письмена, но в обоих случаях правители их не замечали. Людовик XVI хотел, чтобы его оставили в покое в его мастерской, позволили делать замки и чинить часы, а Мария-Антуанетта тосковала по простым удовольствиям Трианона и мечтала о пасторальных радостях жены фермера.

Николай II не стремился изготавливать замки; он просто желал жить тихой жизнью знатного джентльмена. В силу своего характера он (и здесь английский автор прав) гораздо больше напоминал выпускника британской частной школы. Императрице не нужен был Трианон; она мечтала об уютном доме. Хотя она любила Россию, Россия всегда относилась к ней враждебно. Последнего Александра Федоровна никогда не сознавала, как не сознавала того, что крестьяне не хотели, чтобы она их понимала.

Император был умным человеком и обладал замечательной памятью на лица, свойственной и его дяде, королю Эдуарду VII. Однажды, когда муж после награждения орденом присутствовал на аудиенции у императора, там же находился полковник одного сибирского полка. Поздоровавшись с ним, император спросил:

– Я ведь уже видел вас раньше?

– Да, ваше величество.

– Да, но где? – продолжал император озадаченно. Вдруг он просиял: – А, вспомнил! Я встретил вас двенадцать лет назад, когда проезжал через Саратов.

Больше всего удовольствия император получал от всевозможных занятий на свежем воздухе. Он отлично стрелял, любил заниматься разными видами спорта, и у него были необычайно сильные руки. Его любимым развлечением была гребля; он охотно садился на весла в шлюпке или управлял каноэ и проводил долгие часы на воде, когда императорская семья ездила отдыхать в финские шхеры.

И император, и императрица не любили германского кайзера. Я говорю это совершенно искренне. Еще до войны они редко упоминали его имя; знаю, что ни одному из них не нравилась его любовь к театральным жестам. В 1903 году император Вильгельм прибыл на своей яхте в Ревель, чтобы посмотреть военный парад. Там же находилась российская императорская яхта «Штандарт». После того как кайзер нанес официальный визит императору, германская яхта подала сигналы.

– В чем дело? – спросил император.

– Ваше величество, – ответил офицер, – сигнал с «Гогенцоллерна» гласит: «Император Атлантического океана приветствует императора Тихого океана».

Николай II нахмурился.

– А, вот в чем дело… Ответьте «Благодарю вас»; этого будет вполне достаточно.

И на борту «Штандарта» кайзер не заслужил всеобщего расположения. Он не понравился команде, потому что, едва поднявшись на борт, начал всем подряд пожимать руки, что вызвало замешательство и смех.

Все неподдельно обрадовались, когда «император Атлантического океана» отбыл восвояси.

Великие княжны терпеть не могли, когда при них упоминали кайзера, но некоторые офицеры любили поддразнивать их. Приходя в Царское Село, они спрашивали: «Ну, как поживает дядя Вилли?» – и великие княжны неизменно отвечали: «Нет, нет… он нам не дядя… мы не желаем слышать его имени».

Во время войны Россию называли страной слез и страданий, но это неправильно. Крестьяне никогда не жили богаче, чем в то время, и никакого недовольства в стране не наблюдалось. Вдовы получали большие пособия и без труда могли подрабатывать. Все молодые парни щеголяли в высоких лакированных сапогах; девушки тратили деньги на платья. Конечно, все оплакивали погибших, но материальных трудностей Россия не испытывала.

Император строил большие планы по помощи тем, кто стал инвалидом на службе своей родине. В конце войны он собирался подарить всем раненым, инвалидам и награжденным солдатам земельные участки. Он разрабатывал ряд земельных реформ, но революционеры подстрекали против него помещиков, внушая им, что император собирается проявить щедрость за их счет, а не за свой собственный!

Трудно осознать, сколько заговоров и контрзаговоров плелось тогда в России. Императрица много раз рисковала жизнью; она не пользовалась популярностью у всех классов, но, к счастью, не в состоянии была оценить размер ненависти к ней. По-моему, нет такого греха, в котором ее бы не обвиняли; ее называли истеричкой, религиозной фанатичкой, сторонницей Германии, приписывали ей вероломство Иуды и нравственность Мессалины. Говорили, что она – интриганка, которая руководит своим слабым мужем, сама же стала добровольным орудием в руках отвратительного сластолюбца; кроме того, ее считали наполовину ведьмой, наполовину эзотеричкой. Подлинная царица, неизменная в своих убеждениях, преданная жена, мать и друг, осталась никому не известной. Ее благотворительность истолковывали превратно, религиозность навлекала на нее позор… Даже ее национальность, от которой она охотно отказалась, служила источником бесконечных упреков. Императрица знала и читала все связанные с ней сообщения, но, хотя авторы анонимных писем стремились очернить ее, а журналисты поливали грязью, ничто не задевало ее чистой души.

Я видела, как она бледнела, как ее глаза медленно наполнялись слезами, когда она читала особенно подлые наветы. Но Александра Федоровна обладала способностью видеть звезды высоко над грязью улиц.