Первая мировая война фундаментальным образом изменила всю Восточную Европу. И главным таким изменением стало крушение царской России и установление коммунистической советской власти. При этом, однако, нельзя не видеть, что масштаб изменений в общеевропейской ситуации в полной мере проявился лишь в более сложном феномене – в независимости так называемых окраинных государств. Причем это общее понятие объединяет похожие, но в каждом случае особые явления: возрождение Польши после трех ее разделов; воссоздание независимо от данного явления литовского национального государства; полный суверенитет бывшей части шведской монархии – Финляндии; а также появление на прежних отдаленных территориях Германской империи, существовавших в Средние века в виде Ливонского орденского государства, самостоятельных стран – Эстонской и Латвийской республик.

Само же начало Первой мировой войны с ее первого дня было воспринято литовцами, латышами и эстонцами как противоборство между великими империалистическими державами – Германией и Россией. И это притом, что западные союзники царской России все возраставшие возможности влияния на политические взгляды народов Прибалтики получили только уже в ходе войны.

Тем не менее в ее первые дни прибалтийское население, несмотря на все оппозиционные левые движения, было настроено в отношении российского правительства в целом лояльно и проявляло патриотические чувства. И показательным в этом плане является заявление депутата Государственной думы Российской империи IV созыва от Курляндской губернии латыша Яниса Голдманиса. Ведь тогда не в последнюю очередь из-за внутриполитических обстоятельств о симпатиях к Германии, в отличие от Финляндии, среди эстонцев и латышей не могло быть и речи.

Несколько иная картина наблюдалась в Литве. Здесь обнаружилось, что заявление созданного в 1914 году в Вильно «Литовского центра» о солидарности с русским народом было встречено председателем Совета министров Российской империи И.Л. Горемыкиным отнюдь не так благосклонно, как того ожидали. В результате испытанное от этого литовскими политиками разочарование побудило их начать ориентироваться на Запад. При этом примечательным было то, что некоторые русские цели войны стали ими превратно толковаться в угоду собственным политическим представлениям. Так, например, отправленный через Швецию в США меморандум Мартина Ичаса предусматривал не только объединение двух литовских губерний – Виленской и Ковенской – с Сувалкской губернией, но и с восточной частью Восточной Пруссии. Причем некоторые экстремисты уже связывали с этим идею отделения от России, правда, при условии победы ее западных союзников.

Латыши же и эстонцы в начале войны о создании самостоятельных государств даже не помышляли. Их требования национально-политического характера сводились к установлению автономного положения их земель на основе административного объединения по этническим принципам. При этом некоторые латвийские депутаты в Государственной думе выступали за введение земского самоуправления по российскому образцу. Так, Маргерс Скуениекс опубликовал в 1916 году свой программный труд «Национальный вопрос в Латвии», написанный еще до войны.

Однако в целом политические настроения широких слоев населения в той или иной степени по-прежнему отличались апатией. Массы волновали лишь местные вопросы, хотя среди латышей война с немцами и пользовалась особенной популярностью.

Прибалтика превратилась в сплошной театр военных действий быстрее, чем это можно было ожидать. Уже в период с марта по сентябрь 1915 года вся населенная литовцами территория оказалась под властью немецких оккупационных войск. Отступавшие же русские вывели оттуда весь административный аппарат и спровоцировали бегство значительной части населения вглубь России.

Когда 8 мая германские войска взяли Либаву (Лиепаю) и, перейдя вскоре южную границу Курляндии, 1 августа заняли Митаву (Елгаву), в бегство ударилось частично добровольно, а частично подчиняясь приказу русских, три пятых населения Курляндии, в том числе около 500 000 латышей. При этом в ходе эвакуации большей части промышленных предприятий Прибалтику покинули около 90 000 латвийских рабочих. В целом же в числе беженцев оказалось более трети всего латышского народа, а население Курляндии сократилось с примерно 800 000 (по данным 1913 года) до примерно 230 000 человек. Само же немецкое наступление остановилось в конце 1915 года недалеко от Риги возле реки Даугава (Западная Двина).

Многие беженцы из числа литовцев и латышей оказались в тяжелом положении. Однако официальные российские властные инстанции решить их проблемы были не в состоянии и предоставили беженцев самим себе. Поэтому в Петербурге был создан Литовский комитет помощи беженцам во главе с Мартином Ичасом. Состоялся также конгресс представителей организаций латышских беженцев, основавший в конце 1915 года Центральный комитет по оказанию помощи беженцам из числа латышей, количество которых в общей сложности превысило 850 000 человек. Его возглавили пастор Вилис Олавс, Янис Чаксте и Арведс Берге. При этом обе эти организации благодаря своей благотворительной и социальной деятельности вскоре превратились в национальные объединяющие центры, приобретавшие все большее культурное и политическое значение.

Немецкая оккупация Курляндии послужила также поводом для комплектования первых латышских национальных воинских формирований. При этом латышским депутатам Государственной думы Голдманису и Целитису удалось преодолеть сомнения на этот счет со стороны российского Верховного командования. В результате 1 августа 1915 года командующий 6-й армией и будущий Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский (1854–1918) отдал приказ о формировании двух латышских стрелковых батальонов.

В скором времени численность этих формирований возросла в восемь раз, и на их основе были созданы полки, насчитывавшие в общей сложности около 130 000 человек. Причем командным языком в них служил латышский.

Данные латышские воинские части были задействованы на фронте в районе Западной Двины, где они успешно обороняли позиции русских войск до 1917 года. И надо отметить, что сам факт создания латышских стрелковых полков сыграл огромную роль в развитии латышского национального самосознания.

Территории, оккупированные немецкими войсками, в особенности Лифляндская губерния, сильно пострадали от последствий ведения боевых действий. При этом часть беженцев из Курляндии осела в Риге, что только увеличило и без того высокий уровень безработицы, возникшей в результате эвакуации из города всех промышленных предприятий. Поэтому в дальнейшем поток беженцев устремился вглубь Российской империи. В Лифляндии же экономическая жизнь полностью замерла.

А вот на территории проживания эстонцев, то есть в северной части Лифляндии и самой Эстонии, непосредственные последствия войны проявились в меньшей степени. Причем сами по себе эстонцы, как заметил историк Эдуард Лааман (1888–1941), к российскому правительству изначально были лояльны, хотя их настроения правильнее назвать скорее имперскими, чем процарскими.

Определенные патриотические порывы, способствовавшие подпаданию эстонцев и латышей под воздействие систематически организовывавшейся русскими истерии, направленной против немцев, очень скоро уступили место более трезвой оценке ситуации. К тому же эстонцы с самого начала от вступления в эстонские национальные полки отказывались, так как опасались, что они будут брошены русским командованием на самые опасные участки фронта и понесут в результате неоправданные потери.

Центром же эстонской национальной активности являлся город Дорпат, где в 1915 году Я. Тыниссон, стремясь добиться концентрации общественных сил граждан, основал так называемый Всеэстонский временный Северо-Балтийский комитет. При этом благодаря установленным еще в Думе контактам эстонских и латвийских депутатов с представителями русского радикализма у людей возникли надежды, что война приведет как минимум к ослаблению царского центрального правительства и преобразованию империи в федерацию с получением автономии нерусскими народами. И эти ожидания неожиданно оправдались после свержения монархии в результате Февральской революции 1917 года.

Формирование Временного правительства нашло в прибалтийских губерниях самый живой отклик. Ведь многообещающие преобразования в империи казались неизбежными – губернаторы из Риги и Ревеля были отозваны, а на их место назначены губернские комиссары, которым предстояло служить связующими звеньями между местными и центральным правительствами. При этом новые посты доверили возглавить не прибалтийским немцам, а действовавшим в то время главам городов (обер-бургомистрам) – в Риге латышу А. Красткалну (1869–1939), а в Ревеле эстонцу Я. Поске (1866–1922).

Как в свое время предвидел прибалтийский историк немецкого происхождения Виктор Ген (1813–1890), давно копившаяся национальная и революционная энергия у латышей и эстонцев с огромной силой вырвалась наружу. Стали возникать многочисленные политические партии, которые начали выдвигать требования национально-политического и социального характера. При этом по понятным причинам эти требования в первую очередь касались необходимости административного объединения территорий по национальному признаку, что напрямую вытекало из требования национальной автономии.

Так, сразу после Февральской революции 1917 года в Риге собрались представители ведущих латвийских объединений, которые 21 марта учредили Совет рижских общественных организаций в качестве совещательного органа губернского комиссара. А 25 и 26 марта в Вольмаре (Валмиере) земский собор латвийской Южной Лифляндии в составе 440 делегатов потребовал объединить Южную Лифляндию, Курляндию и Латгалию в одну административную единицу под названием Латвия, а также передать функции прежнего дворянского ландтага Лифляндскому временному земскому совету. Данный совет тогда же был избран в количестве 48 членов.

Российское правительство этот Вольмарский совет признало, однако латвийские левые выступили против него. Ведь тогда по примеру России в Латвии были образованы рабочие и солдатские советы, а в сельской местности – советы безземельной бедноты. Эти советы также в Вольмаре 29 апреля в пику Лифляндскому временному земскому совету созвали свой Совет безземельных депутатов и образовали собственный Социалистический совет самоуправления.

Как бы то ни было, в результате переговоров между данными двумя советами 16 мая удалось сформировать совместный орган местного самоуправления на паритетных началах. Однако напряженность между представителями буржуазного и социалистического лагеря сохранилась.

В Латгалии в городе Розиттен (Резекне) на конгрессе, где среди прочих приняли участие Мейерович и Залитис, 10 мая был образован Латгальский земский совет, в состав которого было избрано тридцать шесть латгальцев, двенадцать русских, восемь евреев и три поляка. На этом конгрессе абсолютным большинством голосов делегаты приняли решение об объединении с другими латышскими провинциями. Однако против этого 15 июля выступило собрание латгальских русских, которое потребовало, чтобы Латгалия осталась в составе Витебской губернии.

В Курляндии же из-за немецкой оккупации созвать полномочное собрание представителей не удалось. Тем не менее курляндские беженцы, преимущественно из мещан, учредили 9 мая в Дорпате Курляндский государственный совет и потребовали назначить Чаксте временным земельным комиссаром. Однако собравшиеся в августе в Москве представители радикальных кругов это решение не признали и создали в свою очередь Социалистический государственный совет Курляндии.

Одновременно продолжался процесс образования все новых политических партий. При этом все буржуазные партии придерживались радикально-демократических взглядов и, в отличие от западноевропейских партий, числились как левые. Наиболее влиятельным же среди них являлся основанный 12 мая в Валке Латышский крестьянский союз. Причем все эти политические партии без исключения требовали для Латвии национальной автономии в составе федеративной российской республики. Такое же требование содержалось и в программе Латвийской революционной социалистической партии, основанной в 1913 году за счет изменения названия Латвийского социал-демократического союза на его втором съезде.

Признаком серьезного усиления латвийской государственности являлось смещение 20 марта по соглашению различных организаций губернского комиссара А. Красткалнса (1868–1939) и его замена на бывшего депутата Государственной думы социал-демократа и врача по профессии А. Придкалнса (1873–1923). При этом его заместителем стал один из лидеров Крестьянского союза и будущий президент Латвии К. Улманис (1877–1942). Причем Рижский городской совет также претерпел изменения – главой города стал будущий второй латвийский президент Г. Земгалс (1871–1939).

Латыши в своих требованиях не пошли навстречу петербургскому правительству, которое намеревалось отложить принятие решения о будущей структуре России до созыва Учредительного собрания. Тем не менее их стремление к автономному самоуправлению было в какой-то степени реализовано уже 5 июля 1917 года, когда Лифляндский земельный совет был признан российским Временным правительством в качестве губернского органа самоуправления вместо прежнего дворянского ландтага.

Однако российское Временное правительство категорически отказалось дать согласие на объединение Латгалии с остальными латышскими территориями. Не были также учтены и национальные интересы жителей Прибалтики в области культуры, поскольку оно отклонило введение латышского языка во всех средних школах и разделение Объединенного прибалтийского учебного округа по национальному признаку. А в сентябре 1917 года оно запретило введение в Эстонии эстонского языка в качестве государственного.

Для придания своим требованиям еще большего веса Лифляндский земельный совет провел 12 августа в Риге конференцию с участием всех латвийских организаций, которая в торжественной обстановке приняла резолюцию, содержавшую призыв к борьбе за полное самоопределение Латвии в ее этнографических границах. Ведь растущие трудности петроградского Временного правительства, особенно обострившиеся после неудачного организованного Керенским наступления на Западном фронте, побудили латвийских политиков заметно расширить свои цели.

В частности, особенно заметно усилились требования полного отделения от России в рядах латвийской Национал-демократической партии и среди членов кружка молодых интеллектуалов, сгруппировавшихся в Москве вокруг газеты «Дзимтенес Атбалсс» («Эхо Отечества»). Собравшись в день открытия Рижской конференции, представители латвийской буржуазии в случае захвата Риги немцами решили добиваться полной независимости Латвии и, следовательно, отделения ее от России.

Захват Риги немцами произошел в конце лета 1917 года. Однако надо отметить, что германские войска неоднократно пытались форсировать Западную Двину, но все их попытки в течение 1916 года и в январе 1917 года окончились неудачей. Перейти реку им удалось лишь 19 августа (1 сентября), а оккупировать Ригу – 22 августа (3 сентября)[14]. После этого в результате комбинированных операций германских частей на суше и на Балтийском море в последние дни сентября немцы заняли острова Эзель (Сааремаа), Мон и Даго (Хийумаа), то есть впервые вступили и на эстонскую территорию.

Здесь следует отметить, что эстонские видные политические деятели еще 4 марта на собрании в Дорпате под председательством Яана Тыниссона потребовали введения полной автономии и административного объединения в ней всех территорий, населенных эстонцами. Причем в достижении этих требований эстонцы добились больших успехов, чем латыши. В частности, бывший депутат Государственной думы Яан Раамот (1873–1927) уже 30 марта смог добиться у министра-председателя Временного правительства России князя Г.Е. Львова (1861–1925) выполнения поддержанных 28 марта массовой демонстрацией проживавших в Петербурге эстонцев предъявленных им требований. В результате вся территория Эстонии, то есть бывшая Эстонская губерния и Северная Лифляндия вместе с островами, была объединена в одну административную единицу и отдана под управление губернского комиссара. Причем претворению в жизнь этого решения должен был способствовать свободно избранный Временный земский совет Эстляндской губернии (Maapaev). При этом возражения эстляндского и лифляндского дворянства остались без внимания, и уже 20 июня распоряжение князя Г.Е. Львова от 30 марта вступило в законную силу.

Первое заседание Временного земского совета Эстляндской губернии состоялось 1 июля 1917 года. Однако возможность выхода Эстонии из состава Российской империи на его заседании впервые была включена в повестку дня только 7 сентября, то есть после падения Риги. При этом Яан Тыниссон представил собравшимся также свой план по созданию Северного союза, в который должны были войти Скандинавские страны, а из бывших российских территорий – Финляндия, Эстония, Латвия и Литва. По его мнению, такой блок с населением в 30 млн человек мог бы иметь вес и на международной арене.

Однако большинство эстонских политиков по-прежнему придерживались идеи создания общероссийской федерации. По их расчетам, этой цели должно было послужить направление представителей Эстонии на съезд народов России в Киеве, состоявшийся в середине сентября 1917 года. При этом важно отметить, что на нем присутствовали также и латвийские делегаты, в том числе будущий министр иностранных дел независимой Латвийской Республики Зигфрид Мейеровиц (1887–1925).

Кстати, идея федеративного, наднационального строительства будущей России не была чужда некоторым латвийским политикам. При этом они рассматривали также возможность создания в рамках российской федерации союза между Латвией и Литвой. В частности, с идеей такого союза еще до свержения царского режима выступал латвийский социал-демократ Ян Райнис (1865–1929). Летом же 1917 года некоторые латвийские газеты в Москве подхватили идею эмигрировавшего в США литовца доктора Йонаса Шлюпаса (1861–1944) о создании в рамках федеративного российского государства так называемой «Латвийско-Литовской республики».

Между тем дальнейшее развитие событий невозможно понять, не рассмотрев усилившиеся к тому времени леворадикальные течения в Эстонии и Латвии. Радикализация проходила одновременно с соответствующим развитием во всей Российской империи, где не только произошло в мае смещение либерального правительства либерально-социалистической коалицией, но и наблюдался стремительный рост влияния большевиков в Советах летом 1917 года. Соответственно и в латвийской социал-демократии все больший вес, в отличие от меньшевиков, приобретали сторонники В.И. Ленина. Центральный же комитет латвийской партии находился в полном распоряжении большевиков уже с начала 1914 года.

В Советах, как в Латвии, так и в Эстонии, первоначально преобладали умеренные социалисты, то есть эсеры и меньшевики. Однако в Эстонии уже в апреле большевики провели в Ревеле свою первую легальную конференцию, и с тех пор их влияние в местном Совете неуклонно росло. В Нарве же в Совете большевистские элементы имели перевес с самого начала. Да и в Совете Ревеля вскоре начал всем заправлять руководитель строго дисциплинированной большевистской организации уроженец Нарвы адвокат Яан Анвельт (1884–1937). Не случайно на выборах во Временный земский совет Эстляндской губернии дело дошло до конфликта между Советами и губернским комиссаром Я. Поска, которому все же удалось сохранить свой пост. А вот его заместитель в Дорпате Парте ареста со стороны Советов избежать не смог.

В Латвии отправная точка большевизации Советов находилась за ее пределами. И в этом большую роль сыграла партийная конференция латышских социал-демократов, проходившая в мае в Москве, где в Центральном комитете партии большинство получили большевики[15]. Конференция одобрила «Апрельские тезисы» В.И. Ленина, а выходившая в Москве газета «Социал-демократ» выступила против отделения Латвии на федеративной основе, одобрив только идею широкого общественного самоуправления.

С мая Центральный комитет партии обосновался в Риге, куда был переведен и ее печатный орган «Циня», издававшийся на латышском языке. С этого момента началась планомерная большевистская агитация, требовавшая расширения функций Советов. При этом обращалась данная газета прежде всего к рабочим и солдатам стрелковых полков. Последние же, чья численность заметно снизилась из-за неумелого руководства со стороны русского командования, представляли собой особенно благоприятную почву для большевистской пропаганды. Поэтому в конце мая Объединенный совет стрелковых полков и занял резко отрицательную позицию по отношению к национально-буржуазным устремлениям Латвии. Однако решающим событием стало установление контактов с радикальными кругами в сельской местности. В результате 11 августа 1917 года в Риге состоялось собрание представителей Советов рабочих, солдатских и безземельных депутатов, где по инициативе ЦК Социал-демократии Латвии был создан объединенный Исполнительный комитет Совета рабочих, солдатских и безземельных депутатов Латвии, ставший с этого момента руководящим органом революционных левых.

Таким образом, в Латвии из-за особых условий, вызванных эвакуацией и потоками беженцев, а также из-за наличия прочных старых связей латышских социал-демократов с русскими единомышленниками наблюдалась сильная и определяющая радикализацию зависимость от процессов, происходивших в самой России. В силу этого народные действия там были довольно бурными, а вот в Эстонии, в отличие от Латвии, события развивались несколько иначе. Здесь широкие народные массы вели себя заметно сдержаннее.

В то же время более быстрая радикализация рабочих Ревеля и Нарвы объясняется прежде всего преобладанием русского элемента в развитии промышленности в начале века, которое во время войны за счет создания оборонных предприятий еще более возросло. К этому следует добавить также присутствие частей Балтийского флота в порту Ревеля, которые наряду с русскими армиями, дислоцировавшимися в Эстонии, стали объектом большевистской агитации. Давала о себе знать и близость Петрограда как центра революционных событий и агитации В.И. Ленина. Тем не менее, несмотря на близость пролегания фронта со всеми сопутствующими этому негативными явлениями, в целом большевизм нашел среди эстонцев менее благоприятную почву, чем у латышей.

К тому же радикализировавшиеся Советы отвергали национальные цели эстонской буржуазии. Воспротивились они и формированию с санкции российского военного министра А.Ф. Керенского двух национальных эстонских полков. Поэтому фактически в Везенберге (Раквере) был сформирован только один полк, который вскоре был переведен в Хапсаль (Хаапсалу). В декабре 1917 года его преобразовали в эстонскую дивизию. Крайние левые в Эстонии отказались также от участия в созванном Временным земским советом Эстонском национальном конгрессе представителей общественных организаций и органов городского местного самоуправления.

Однако на I Всеэстонском съезде Советов в Ревеле, начавшемся 5 августа 1917 года, как и на I Всероссийском съезде Советов в Петрограде, проходившем с 3 по 24 июня (16 июня – 7 июля) 1917 года, большинство все еще принадлежало эсерам и меньшевикам. Но когда 18 сентября Совет рабочих и солдатских депутатов Ревеля провозгласил лозунг «Вся власть Советам!», стало ясно, что ситуация в Эстонии начала соответствовать той, что отмечалась во всей России и Латвии. В частности, на местных выборах большевики набрали в среднем 35 процентов голосов, в том числе в Ревеле 31 процент, а в Нарве – даже 47 процентов.

В Латвии же прошедшие в августе новые выборы в городские собрания депутатов принесли большевикам еще большие дивиденды: в Риге они получили 41 процент, в Вольмаре – 64 процента, а в Лемзале (Лимбажи) – 70 процентов голосов. Аналогичные результаты показали и проведенные 2 сентября выборы в Лифляндский государственный совет, в которых было разрешено принять участие также и солдатам. Однако из-за событий на фронте из них выпали Рижский и частично Венденский уезды. Тем не менее из 40 избранных депутатов 24 (66 процентов) принадлежали к латвийским социал-демократам, ориентированным на большевиков, один к эсерам и тринадцать – к Крестьянскому союзу.

При этом создание в то время так называемого «демократического блока», в который вошли представители буржуазных партий и социал-демократы из числа меньшевиков, произошло под впечатлением оккупации немцами Риги. Не случайно лидеры этого блока обратились 11 сентября к немецкому Верховному командованию с меморандумом, в котором содержалась просьба признать право латвийского народа на самоопределение. В резолюции же, принятой в конце сентября – начале октября 1917 года, блок высказался уже за независимость Латвии. Однако в то время, когда немецкая левая пресса распространяла эту новость, а представители радикальных левых сил в германском рейхстаге обратились к депутатам с заявлением по этому поводу, в Риге начались аресты.

Новоизбранный Земский совет Лифляндской губернии был сформирован 17 сентября в Валке. Причем его председателем и заместителем председателя стали большевики Фриц Розинь (1870–1919) и Отто Карклинь (1884–1942). В октябре же из-за обострившихся трений по вопросу национальной автономии произошел открытый разрыв между сознательно придерживавшимися интернационалистской позиции большевистскими социал-демократами и представителями буржуазных партий. При этом, по сведениям из советских источников, ранее на выборах в уездные Советы в середине сентября избиратели отдали за большевиков 71–76 процентов голосов.

Здесь стоит отметить, что в планах В.И. Ленина по организации вооруженного восстания в Петрограде прибалтийским губерниям отводилась не такая уж и незначительная роль. Ведь в случае возможных военных столкновений дислоцированным здесь 5-й и 12-й русским армиям, а также матросам Балтийского флота в Ревеле предстояло выполнить функции флангового прикрытия. В этих планах учитывалось также и то обстоятельство, что в состав 12-й армии входила часть уже сформированных латышских стрелковых полков.

Чтобы убедиться в их лояльности, В.И. Ленин направил на партийную конференцию латвийских социал-демократов, которая состоялась 10 октября 1917 года в Валке под охраной латышских стрелковых частей, одного из своих ближайших сподвижников Владимира Александровича Антонова-Овсеенко (1883–1939). Того самого, которому предстояло принять капитуляцию Временного правительства в Зимнем дворце во время Октябрьской революции. Должно быть, впечатления ленинского посланника были хорошими. Не случайно же после захвата власти 25 октября именно солдаты и моряки явились первыми в прибалтийских губерниях, кто заявил о своей причастности к состоявшемуся перевороту.

После Великой Октябрьской революции власть в Прибалтийских странах перешла в руки Советов. Причем прямого сопротивления захвату власти большевиками ни в Эстонии, ни в Латвии не наблюдалось. Ведь буржуазные круги пребывали в убеждении в том, что новый режим долго не продержится.

Однако выборы во Всероссийское Учредительное собрание в ноябре 1917 года подтвердили симпатии населения Прибалтики в отношении большевиков. Так, в латвийской части Лифляндии большевикам было отдано 72 процента голосов, в то время как в Петрограде – только 45, а по всей России – 24 процента. Поддержали ленинские призывы и конференция латвийских социал-демократов из числа большевиков, прошедшая 29 октября, а также состоявшееся через несколько дней собрание латышских стрелков. Созданный же для воплощения в жизнь этих призывов в 12-й армии Военно-революционный комитет отдал приказ латышским стрелковым полкам занять города Венден, Вольмар и Валк, чтобы предотвратить любое передвижение антиреволюционных войск.

В Эстонии также вначале ничто не могло остановить революционную волну. В частности, уже 4 ноября при Исполнительном комитете городского совета Ревеля был создан Военно-революционный комитет, который взял под свой контроль все стратегически важные объекты. Причем возглавил этот комитет русский – Иван Васильевич Рабчинский (1879–1950). Заместителем же его был избран сын ремесленника с острова Эзель (Сааремаа), участник революции 1905 года эстонский большевик Виктор Эдуардович Кингисепп (1888–1922), который наряду с писателем Яаном Анвельтом (1884–1937) в будущем стал одним из руководителей Компартии Эстонии.

Новые власти отстранили от должности губернского комиссара Я. Поска. Теперь у представителей эстонской и латвийской буржуазии стало не так уж и много возможностей для своего волеизъявления. Однако, в отличие от Латвии, не имевшей своего естественного крупного столичного центра, события в Эстонии развернулись, прежде всего в Ревеле. При этом в провинциальной ее части, особенно на юге страны, буржуазия обладала еще достаточно большими властными резервами.

Как бы то ни было, знаменательным явлением стало то, что, несмотря на Октябрьскую революцию, по инициативе Комитета латышских беженцев в Петрограде прошли консультации по созданию латвийского представительного органа – Национального совета – с тем чтобы он отстаивал требования латвийского народа на мировой арене. Причем, невзирая на сопротивление большевиков, как, впрочем, меньшевиков и эсеров, представители буржуазных организаций продолжали придерживаться этого намерения. В результате учредительное собрание Латвийского национального совета прошло в Валке с 17 по 19 ноября. Председателем же этого совета данное собрание, представлявшее собой ассамблею из 26 представителей тринадцати различных организаций, избрало Волдемара Замуэлса (1872–1948) – будущего премьер-министра Латвии.

Национальный совет потребовал от советского правительства присоединения Латгалии к остальной латвийской территории и проведения плебисцита по вопросу о внутреннем устройстве страны. В принятой же им декларации, адресованной иностранным державам, со ссылкой на право наций на самоопределение выражался протест против любого раздела Латвии и, в особенности, против планов присоединения Курляндии к Германии. При этом подчеркивалось, что Латвия, как автономная государственная единица, будет решать свою судьбу самостоятельно.

Как ни странно, но 14 декабря Совет народных комиссаров в Петрограде согласился с требованием Латвийского национального совета о присоединении Латгалии к Латвии. Сделано же такое было, вероятно, исходя из ожиданий, что это укрепит в ней силы, стремящиеся к интеграции. При этом другие многочисленные требования Латвийского национального совета, в частности о проведении выборов в Учредительное собрание Латвии, были отклонены, а сам Национальный совет в конечном итоге распущен.

Однако ему удалось втайне от Петрограда продолжить свою деятельность и даже установить контакты с Антантой. При этом, какими бы многообещающими они ни казались, данные связи стали способствовать развитию радикализма.

Через шесть недель после Учредительного собрания Латвийского национального совета в Валке, точнее, с 29 по 31 декабря 1917 года в Вольмаре прошел II съезд Советов латвийских рабочих, солдатских и безземельных крестьянских депутатов. Этот конгресс официально провозгласил установление в Латвии советской власти и избрал новый Исполнительный комитет под председательством Фридриха Розинья (1870–1919).

Октябрьская революция устранила последние сомнения у буржуазных кругов Эстонии, какие еще оставались в отношении отделения от России. В результате К. Пяте наряду с Я. Тыниссоном 8 ноября в газете «Вестник» потребовал признания полной независимости Эстонии и взятия курса на опору на западные великие державы. Между тем деятельность Временного земского совета Эстляндской губернии оказалась под угрозой, поскольку депутаты из числа большевиков еще в сентябре потребовали его роспуска. Его и распустили, когда 15 (28) ноября 1917 года он собрался на свое заседание в Ревеле.

Однако этот совет времени не терял и объявил себя единственным органом верховной власти в Эстонии до созыва национального Учредительного собрания, наделив широкими полномочиями свой Президиум и Совет старейшин. При этом он пытался приобщить страны Антанты к решению судеб народов Прибалтики. В частности, 11 декабря Совет старейшин Временного земского совета Эстляндской губернии направил в нейтральные державы и страны Антанты свои представительства, чтобы те помогли добиться признания независимости Эстонии и обеспечения недопущения ее присоединения к Германии.

14 января 1918 года члены Совета старейшин и представители буржуазных партий пришли к соглашению о необходимости скорейшего провозглашения независимости Эстонии, что ввиду ожидаемой немецкой оккупации всей страны должно было создать необходимую правовую почву для приобретения эстонским народом своей самостоятельности. Правда, эстонские и латвийские делегаты все же участвовали в открытии в Петрограда 18 января 1918 года Всероссийского Учредительного собрания. Однако после насильственного его разгона В.И. Лениным прибалтийцы окончательно решили идти своим путем.

3 февраля 1918 года начались выборы в Учредительное собрание Эстонии, которые большевиками были одобрены. Ведь они считали, что большинство голосов достанется их сторонникам. Но когда в ходе выборов выяснилось, что большевики набирают всего около 25–30 процентов голосов, что соответствовало показателям последних выборов во Всероссийское Учредительное собрание, то дальнейшее голосование Советом рабочих и солдатских депутатов было отложено до 9–10 февраля. Стало ясно, что большевики горели решимостью сохранить и укрепить свою власть, несмотря даже на волеизъявление большинства населения.

Для этого Совет рабочих и солдатских депутатов начал формировать регулярные воинские части. При этом примечательным было то, что власть Советов во всем руководствовалась идеями и мероприятиями петроградского советского правительства. Расхождения с ним во взглядах, как в Эстонии, так и в Латвии, отмечались только при решении аграрного вопроса. И хотя помещичьи земли подлежали конфискации, они не распределялись среди сельского пролетариата. На их базе сразу же формировались крупные социалистические хозяйства.

По российскому примеру в Прибалтике начал усиливаться террор против так называемых «классовых врагов». В результате многие эстонские политики, как ранее и их латвийские коллеги, были вынуждены уйти в подполье или уехать за границу. При этом первую волну большевистского террора удалось остановить только благодаря немецкой оккупации.