К. Маркс и Ф. Энгельс, если бы обратили свое внимание на прибалтийские народы, несомненно, отнесли их, как и чехов, словаков и южных славян, к исторически отсталым. Для них они были исторически несущественными и не способными создать собственную государственность, поскольку условия для независимости у них отсутствовали. Развивая учение Георга Вильгельма Фридриха Гегеля о философии истории, они видели в них безжалостно растоптанные «обломки народов», оказавшиеся на обочине и создающие лишь препятствия свободной эволюции великих народов, определяющих ход исторического развития.

Реальные исторические события в развитии европейских народов до и в ходе Первой мировой войны опровергли принцип национальностей[57] Наполеона III, с одной стороны, и анархический панславянизм М.А. Бакунина – с другой, распространявшийся в 60-х годах XIX столетия. Ленинский же и сталинский взгляды на национальный вопрос вылились в положение о праве наций на самоопределение, что учитывало изменившиеся к началу XX века условия. Правда, в нем стремлению народов к самоопределению был придан классовый характер, а сам принцип после Октябрьской революции встроен в идеологическую казуистику руководства российской коммунистической партии.

Однако право малых народов на свободное определение своей судьбы опирается на более древние знания, чем те, которые были изложены в рамках взглядов Гегеля на историю и его материалистических выводов. Не случайно у прибалтийских народов принято ссылаться на открытия Иоганна Готфрида Гердера, сделанные в Риге в промежуток между 1764 и 1769 годами на основе национального фольклора. Отрицание им деления наций по важности на большие и малые было подхвачено швейцарским историком культуры Якобом Буркхардтом, который вновь обратил внимание на значение для исторического развития наличия малых государств. Причем в изменившемся индустриальном обществе такой принципиальный подход нашел достойное место даже в социалистических учениях. При этом в австромарксизме его теоретики Отто Бауэр и Карл Реннер при рассмотрении роли личности отыскали возможность уважения стремления к приобретению самостоятельности даже национальностями, рассеянными по белому свету.

Необходимо также отметить, что прибалтийские народы в своих поселках с разбросанной постройкой всегда предпочитали не растекаться по большим площадям. Около двух тысячелетий они жили в замкнутых условиях, сохраняя свою самобытность, несмотря на меняющиеся формы осуществления власти, различные угрозы денационализации и попытки их ассимиляции.

Латыши и эстонцы хранили свою идентичность на потестарной[58] стадии развития, как бы в своеобразной капсуле, до прихода поры национального пробуждения и вызревания соответствующих возможностей. То же самое относится и к литовцам, после чего в промежуток времени с XVI по XX век они стали постепенно утрачивать свою прежнюю политическую самостоятельность. Причем прибалтийские народы не являются какими-то «осколками», а представляют собой пробившиеся к свету живые ростки на собственной национальной почве.

Теперь попробуем ответить на вопрос: помешал ли малый размер Прибалтийских государств реально сохранить свою политическую жизнеспособность? Сразу скажем, что одна только территория в этом вопросе определяющим параметром не является. Ведь Эстония (47 500 км²), Литва (55 700 км²) и Латвия (65 800 км²) по своим размерам превосходят целый ряд малых западных стран, таких как Бельгия (30 507 км²), Нидерланды (32 400 км²), Швейцария (41 288 км²) и Дания (42 936 км²). Здесь необходимо учитывать и другие географические условия, такие как численность и плотность населения, состояние экономического развития, а также уровень жизни.

В этом отношении, но не по достигнутому в XX веке уровню образования, Прибалтийские страны отстают от упомянутых выше государств. Однако по остальным параметрам за 20 лет самостоятельного развития эстонцы, латыши и литовцы достигли весьма впечатляющих показателей, продемонстрировав тем самым политическую дееспособность своих независимых государств. Об этом свидетельствуют успехи, достигнутые в ходе Освободительной войны, создание собственной экономики и национальной системы образования, умение отстаивать свои интересы на международной арене, а также в не меньшей степени усилия по сохранению культуры и национальных особенностей серьезно пострадавших во время аграрных реформ национальных меньшинств путем введения автономий, хотя усилившийся в 30-х годах национализм и потребовал возобновления на несколько лет в некоторых странах определенных ограничений.

При этом реализованная в Эстонии культурная автономия отвечала межнациональным требованиям европейской политики в отношении этнических групп и представляла собой по сравнению с проявлениями национального угнетения в различных странах за пределами Прибалтики образцовую модель, каковую можно охарактеризовать такими словами английского политика и писателя лорда Джона Дальберг-Актона: «Цивилизованность государства лучше всего измеряется его уважением национальных меньшинств».

Отсюда следует вывод, что возможность существования независимых Прибалтийских государств ни в коем случае отрицать нельзя. Однако, исходя из сложившейся политической ситуации, им было настоятельно необходимо как можно более тесно развивать сотрудничество и интеграцию с соседними странами.

При этом все выходившие за рамки такого единства представления о возможности создания крупных Прибалтийских держав являются утопическими. Имеются в виду идеи формирования общескандинавского союза, в который наряду со Скандинавскими странами вошли бы Финляндия и Прибалтика, а также польские мечты о возрождении гегемонии Польши, основанные на воспоминаниях о событиях, имевших место в XVI и XVII столетиях.

В этом плане более реальной была идея создания Балтийской Антанты, которую министр иностранных дел Эстонии Каарел Роберт Пуста иногда называл Балтийским содружеством. Однако в таком виде она существовать не могла, поскольку кроме обозначения размеров ничего соответствующего символике английской короны[59] не содержала.

Прибалтийскую Антанту нельзя также сравнивать с Кальмарской унией[60] или шведско-финским союзом, просуществовавшим до 1809 года, так как в ее основе лежала идея равноправного паритета. Поэтому ее можно сопоставлять только с Малой Антантой[61] в Дунайском регионе.

Однако Балтийская Антанта появилась на свет слишком поздно, а объединяющим ее силам для движения вперед не хватало энергии, какая наличествовала в прошлом. Ведь ее, вполне возможно, смог бы сгенерировать только рано ушедший из жизни министр иностранных дел Латвии 3. Мейерович. К тому же от эстонско-латвийского союза с его таможенным договором следовало ожидать только создания экономической основы подлинного союза. Кроме того, о том, что такой союз, учитывая имевшиеся трудности и ограниченность во времени, не мог быть осуществлен в полной мере, свидетельствуют так и не претворенные в жизнь его программные положения, касающиеся модели будущего союза Прибалтийских стран, не говоря уже о союзном государстве в виде прибалтийской Бельгии или прибалтийской Швейцарии.

Идея создания союза трех Прибалтийских государств до 1934 года не была реализована из-за подвешенного в воздухе литовского пограничного вопроса. И здесь можно предположить, что если бы Польша внезапно не напала и не нанесла удар по Вильно, то литовские притязания на Мемельский край были ли бы удовлетворены за счет достижения компромисса с Германией. Что же касается двусторонней интеграции между Эстонией и Латвией, то она осуществлялась слишком нерешительно – мешали специфические интересы и психологические несоответствия.

Зато после 1934 года возникла основа нового подхода к созданию объединения из трех стран, куда можно отнести, например, формирование совместных учебных заведений, таких как технический университет в Риге. Причем такое стало возможно не только в области технического образования, но и в области эстетического воспитания, а также народного образования в целом. И способствовало этому то, что первый иностранный язык, изучавшийся в высших учебных заведениях, будь то немецкий или английский, независимо от того, был ли он принят в остальных Прибалтийских странах, решили сделать языком преподавания.

Однако, несмотря на появление новых предпосылок к объединению Прибалтийских стран, период после 1934 года оказался слишком коротким, и для реализации такого подхода к решению вопроса не хватило времени.

В этой связи возникает вопрос: а имелись ли в 1939 году возможности оградить Прибалтийские страны от соперничества великих держав и даже от войны, как это удалось сделать, например, со Швецией? Его задавали неоднократно, и каждый раз ответ был таким: исходя из сложившейся в 1939 году ситуации, альтернативы произошедшему не существовало.

Ведь последовательную политику превращения Прибалтики в нейтральный регион при эффективной гарантии западных держав следовало проводить еще до 1936 года, то есть до начала осуществления Гитлером его агрессивного курса. Не исключено также, что для реальной гарантии этого процесса следовало заключить соответствующие соглашения с Советским Союзом, которые при учете его потребностей в обеспечении собственной безопасности привели бы к отказу от мер давления на приграничные государства и от договоренностей с Германией. Однако политику великих держав определяли их торговые интересы.

Причем включение трех Прибалтийских стран в состав Советского Союза, конечно, нельзя рассматривать вне связи с другими событиями. Оно явилось частью общеевропейских тенденций по созданию крупных европейских агломераций, которые в 1945 году пришли на смену проявлений дезинтеграции после Первой мировой войны, выразившихся в возникновении государств-правопреемников и лимитрофов.

В то же время если на Западе идея объединения Европы успешно осуществлялась с самого начала, то всю Восточную Европу и восточные части Центральной Европы начали сжимать в монолитный Восточный блок сталинские железные тиски. В этом плане символическими являются 1948, 1956 и 1968 годы[62], ставшие поворотными пунктами таких попыток интеграции, когда, в отличие от Запада, идеологические мотивы брали верх над экономическими и политическими соображениями и дело доходило до применения силовых методов. Они ясно продемонстрировали, что именно подразумевается под независимостью восточноевропейских народов западными коммунистическими партиями, мировым коммунистическим движением и советскими властями. Однако движение вспять в плане принудительной интеграции на долгосрочную перспективу невозможно.

Тем не менее кое-что им все же сохранить удалось. Несмотря на все депортации и вынужденную эмиграцию, а также постоянный приток некоренного населения в связи с индустриализацией, они не только сохранили свое этническое своеобразие, что само по себе достойно восхищения, но и свою национально-культурную индивидуальность и осознание своей самобытности. При этом эстонцы, латыши и литовцы из-за особенностей своей истории, географического положения, конфессиональной принадлежности, близости к западной культуре и не в последнюю очередь опыта государственной самостоятельности, в отличие от других народов Советского Союза, всегда осознавали близость к Западной Европе.

У народов Прибалтики в рамках Советского Союза все более явно проявлялась роль, какую играли прибалтийские немцы во времена Петра Великого и последующие годы.