В начале ноября 1945 года Лейбель Абрамовский, облаченный в британскую военную форму, отправился из Египта в Европу. Штаб бюро в Тель-Авиве не пришел к четкому решению относительно того, куда ему следует ехать. Что касается его самого, то он планировал двинуться в Югославию не только потому, что другие эмиссары уже возобновили нелегальную иммиграционную деятельность во Франции, Греции, Италии и других странах, но прежде всего потому, что Югославия, по его мнению, являлась идеальной страной для подпольной работы с географической точки зрения. Поскольку страна граничила с морем, а также с Румынией, Венгрией, Австрией и Грецией, Италией, Албанией и Болгарией, она могла служить прямым или обходным путем в Палестину.

В Египте Лейбель постоянно испытывал беспокойство и ожидал первой возможности отправиться в путь. Однажды он получил секретное сообщение от группы еврейских женщин-солдат ATS (Auxiliary Territorial Service[59]), располагавшихся неподалеку, в котором говорилось, что ему следует ехать в Каир. Прихватив вещмешок, он сел на первый поезд, отправлявшийся в этот город. Там его встретил Эфраим Шульц, член религиозного кибуца Тират-Цви, и сообщил ему, что еврейское подразделение, возвращающееся из отпуска в Палестине, сядет в поезд этой ночью в Порт-Саид, а оттуда продолжит путь на корабле в Италию. Кто-нибудь из своих должен был встретить его в порту, снабдить необходимым снаряжением и помочь сесть на корабль.

Лейбель очень обрадовался, услышав это, хотя он прекрасно осознавал, какие опасности подстерегают его впереди. Совсем недавно два эмиссара – среди них Абба Ковнер и Аггей Уберал – сели на военный транспорт, направлявшийся в Италию. А после того, как судно вышло в море, их вызвали к командиру конвоя и посадили на гауптвахту. Ходили слухи, там действовал осведомитель.

Лейбель был готов. Изучив свое военное удостоверение и получив эмблемы различных итальянских подразделений и нашивки на погоны, которые он надевал при необходимости, он отправился на железнодорожную станцию. Там он увидел толпы солдат разных национальностей, среди которых было много евреев.

– Куда едут евреи? – спросил он.

– Порт-Саид – Италия.

Он присоединился к еврейским солдатам, стараясь ни с кем не вступать в разговоры и покорно следовать за ними.

Как только поезд тронулся, большинство солдат заснули, но только не Лейбель, который занялся разработкой плана действий. Когда рассвело и поезд вошел в Порт-Саид, он стал внимательно высматривать человека, который должен был ему помочь.

По какой-то причине он не мог перестать думать о том британском парашютисте, у которого не раскрылся парашют. Прежде чем упасть на землю, он успел крикнуть своему товарищу:

– Послушай, Джордж, мало того, что этот проклятый парашют не раскрывается, так еще и у дерева нет машины, которая доставила бы нас на ланч, как они обещали…

Лейбеля постигла та же участь – ни «кого-нибудь», ни военного снаряжения и никого, кто помог бы ему, не наблюдалось. Он стоял один на железнодорожной станции, и содержимое небольшого вещевого мешка, висевшего у него на плече, было все, что у него имелось. Тем не менее он не терял надежды во что бы то ни стало попасть на корабль.

К сожалению, корабль стоял на якоре в море, и солдат должны были доставить на него на буксире. Только после того, как он уже встал в очередь на буксир, к нему подошел тот самый сержант, который, как предполагалось, должен был ему помочь. Оказалось, он не может ничего для него сделать. Эмиссар повернулся к нему спиной и больше не обращал на него внимания. Оглядевшись, он увидел еврейских солдат, нагруженных вещами. Чтобы не показаться подозрительным – у него не было никакого снаряжения, – он предложил им свою помощь. Солдаты с радостью приняли его предложение, и немного погодя он, нагруженный багажом, уже ничем не отличался от всех остальных.

Через полчаса буксир прибыл к судну. Однако впереди Лейбеля ждали еще большие неприятности. К судну пристроили большой плот, на который поставили стол, и вокруг него уселась инспекционная группа, состоящая из офицеров и военной полиции, они тщательно проверяли удостоверения личности солдат, вручали каждому талон на питание на время поездки и помогали подняться по трапу на корабль. Лейбель похолодел, будучи уверен, что игра окончена. Он не знал, что ему делать. Если он прыгнет за борт, его сразу заметят и выловят; к тому же в одежде и сапогах ему вряд ли удалось бы проплыть такое большое расстояние до берега. Когда напиравшие сзади солдаты подтолкнули его к столу, он «случайно» споткнулся и упал, и его поклажа посыпалась на него. Он поднялся, но тут же снова упал под ее тяжестью. Он весь покрылся потом и тяжело дышал. Тем временем несколько солдат позади него уже получили талоны на питание и хотели подняться на борт, но он перекрыл им проход. Ругаясь и покрикивая на него, они попытались оттеснить его в сторону. Офицер и военный полицейский, которые в суматохе решили, что у него уже проверили документы и выдали талон на питание, помогли ему встать на ноги и подняться по трапу.

Когда Лейбель поднялся на палубу, его буквально трясло. Он вытер пот с лица и глубоко вздохнул.

Позже он выяснил причину такой тщательной проверки – в трюме внизу находились итальянские заключенные, которых везли в Италию. Проверка также служила мерой предосторожности, принятой против британских солдат, которые хотели бесплатно съездить домой в отпуск, некоторые из них были пойманы при попытке проехать зайцами уже не первый раз. Наконец, после ареста Аббы Ковнера и его коллег власти занялись поиском их соратников.

После того как Лейбель поднялся на борт, тот же сержант, который, как предполагалось, должен был помочь ему, подошел к нему и выразил свое изумление, хлопнув эмиссара по плечу, и снова исчез.

Неприятности Лейбеля на этом отнюдь не закончились: чтобы получить еду, каждый солдат должен был пройти через узкий дверной проем и взять у офицера талон на питание. После этого нужно было пройти по узкому проходу, ведущему в столовую. В первый день Лейбель понаблюдал за этой процедурой и решил отказаться от своего пайка, дабы не подвергаться риску быть обнаруженным. Однако вскоре приступы голода и головокружение заставили его направиться на кухню. Каким-то образом ему удалось обойти все препятствия и получить еду, но он не осмелился сделать это во второй раз.

Как только корабль отчалил, по громкоговорителю прозвучало объявление о наборе добровольцев для исполнения обязанностей военной полиции. Главной задачей их было поддерживать порядок на палубе и не допускать мужчин слишком близко к тому месту, где были расквартированы еврейские женщины, служащие ATS. Лейбель одним из первых вызвался в добровольцы. Прикрепив повязку с эмблемой военной полиции к рукаву, он приступил к работе. Он старался всегда быть чисто выбритым и опрятным, к тому же его новая роль давалась ему легко, поскольку он служил в подразделениях коммандос Уингейта и в британских подразделениях в Палестине во время беспорядков и нападений 1936–1939 годов.

На корабле он встретил еврейского солдата из соседнего кибуца. Тот долго смотрел на него, потом спросил:

– Скажите, у вас есть брат в кибуце Мишмар-Хаям, который охраняет поля, ездит на лошади и зовется Лейбель?

– Да, – быстро кивнул Лейбель, – это мой брат-близнец. Мы с ним совершенно одинаковые.

Парень из кибуца искал партнера по шахматам. Лейбель предложил ему сыграть партию. Так эмиссар нашел себе товарища и приятный способ скоротать время, когда он не был занят. Позже он рассказал своему другу о своих проблемах с питанием и после этого перестал ходить голодным.

На третий день путешествия они попали в шторм, многих солдат стало тошнить от качки, и они не могли даже смотреть на еду. Лейбель воспользовался случаем и теперь мог есть за троих и забыть о своем чувстве голода.

Через четыре дня они прибыли в Таранто, на юге Италии. Здесь тоже требовалось пройти тщательный досмотр. Перед прохождением через ворота порта проверялись предписания каждой группы солдат, после чего их тщательно пересчитывали. Отправляясь в транзитный лагерь, солдаты не несли сами свои вещмешки, но никто не хотел следить за багажом или грузить вещи на машину. И снова Лейбель ухватился за предоставившуюся ему возможность. Погрузка вещмешков в грузовики – задача нелегкая, но он с ней успешно справился и без каких-либо затруднений добрался до пересылочного лагеря. В ту ночь он ехал в военном поезде, который направлялся на север, не зная его конечного пункта назначения. Через 24 часа он прибыл в армейский лагерь неподалеку от Венеции, а оттуда двинулся в Милан.

В Милане он встретил двух палестинцев, которые уже побывали в Югославии и наладили там контакты. Они снабдили его адресами в Загребе и Белграде. Ему также дали немного денег, чтобы начать действовать. Грузовик, направлявшийся в Триест, остановился, чтобы подвезти его, и он отправился в путь. Там он подделал документы, удостоверяющие его как Якоба Лейбовица, беженца из одного из центров исхода евреев. Он положил немного еды в свой вещмешок и к ночи уже сидел в товарном поезде, следовавшем в Югославию.

Стоял холодный ноябрь. Лейбель дул на пальцы, пытался разглядеть маршрут, по которому они следовали, и определить, как ему вернуться в Италию. Чем дальше они отъезжали от Триеста, тем становилось холоднее. Рассвет застал эмиссара забившимся в угол вагона, настолько поглощенным борьбой с холодом, что он не обращал внимания на то, где находится. По прошествии получаса он услышал звук приближающихся шагов. Дверь открылась, и им приказали выйти. Его вагон был битком заполнен людьми – югославские беженцы возвращались на родину. Когда они вышли на перрон, Лейбель взял свой вещмешок и пошел с ними. Он натянул шапку поглубже на лицо, замотал шею шарфом и размялся, чтобы согреться.

После десяти минут ходьбы в сопровождении партизанского конвоя они прибыли в партизанский лагерь, состоявший из нескольких бараков. Лейбель почувствовал себя в безопасности. Все это время он не видел, чтобы с людьми обращались грубо или их запугивали, напротив, партизаны даже помогли старику, который тащил большой узел. Лейбель посчитал крайне маловероятным, что он может пострадать от их рук.

Людей выстроили гуськом и заставили пройти перед окном по одному, чтобы проверить и отметить их документы. Время от времени кого-то выводили из очереди с багажом и отводили в маленькую комнату для обыска. Пришла очередь Лейбеля. Его спросили, кто он такой.

– Еврей, – ответил он.

– Откуда ты?

– Из концлагеря для политзаключенных в Эбензее.

– Как ты сюда попал?

– Я сбежал из лагеря в Падуе.

– Куда ты направляешься?

– Домой, попытаться найти то, что осталось от моей семьи.

– Где твой дом?

– Я из Польши.

– Паспорт, пожалуйста.

Лейбель протянул ему документы беженца.

– Это все, что у тебя есть?

– Да, товарищ.

Допрашивавший задавал ему вопросы на югославском, а Лейбель отвечал ему на русском, очень уважаемом в то время языке. Тем не менее его вывели из очереди и заставили ждать в стороне. После того как всех проверили, его обыскали. Он боялся, как бы они не обнаружили его деньги, но они ничего не нашли. Его поместили в небольшое изолированное помещение, где находилось девять заключенных, кроме него – болгары, венгры и другие. Среди них оказался еврейский паренек, который произвел большое впечатление на Лейбеля – парень назвался эмиссаром пионерского движения в Венгрии. Другие представлялись партизанами или заключенными, возвращающимися домой. Камера представляла собой небольшую комнату в бараке, в которой вдоль стен стояли деревянные двухэтажные нары без матрасов. Каждому выдавали глубокую миску, в которой он каждое утро получал несладкий напиток из цикория и половину буханки черного хлеба. На обед заключенные получали миску супа, в котором они тщетно искали крошечные частицы жира. Вечером снова выдавался цикорий.

Так прошло семь дней, и никто не задавал им каких-либо вопросов. Лейбель отрастил бороду, его одежда поистрепалась, и он стал похож на бродягу. Однако он всеми силами старался выглядеть спокойным и постоянно пытался придумать способ, как ему освободиться из своего мрачного заключения. Наконец он прибегнул к проверенному методу – сказаться больным: он пожаловался на боли в животе и на то, что не может есть и что ему надо к врачу. В полдень пришел партизан и отвез его в город.

Над дверью кабинета врача висела табличка с надписью «Доктор Байковиц» – самое еврейское имя, которое только можно найти. Вместо того чтобы пожаловаться врачу на свои боли и недомогание, эмиссар рассказал ему то же, что и допрашивавшим на границе. Поиск пропавших родственников стал в то время главной темой обсуждения среди евреев. Врач начал спрашивать своего пациента, не встречал ли он его (врача) брата, который, по слухам, содержался в лагере в Эбензее. Лейбель объяснил ему, что люди в лагере часто меняли свою внешность и имена, чтобы их не узнали и таким образом избежать больших неприятностей. Врач выслушал его внимательно; он обрисовал эмиссару ситуацию, сложившуюся в стране, и заверил, что скоро все уляжется, но посетовал на то, что пока ничем ему не может помочь.

Парень назвался эмиссаром пионерского движения в Венгрии

В ту же ночь заключенных под охраной партизан перевели в Любляну, столицу Словении. Их поместили в большое здание, строительство которого еще не было завершено. Деревянные доски заменяли окна, а солома, разбросанная по полу, служила постелью. Было слишком холодно, чтобы спать. Заключенные боялись, что замерзнут. Всю ночь Лейбель ходил взад и вперед, постукивая одной ногой о другую, потирая руки и делая упражнения, чтобы согреться. Утром, когда партизаны, ответственные за пленных, прибыли и увидели, в каком положении они оказались, то напоили их горячим кофе и перевели в комнату, которая отапливалась железной печью со множеством жестяных труб. Лейбель, измученный, тут же уснул.

Наконец он прибыл в лагерь для беженцев в Загребе, столице Хорватии. Раньше этот лагерь использовался нацистами для заключенных, теперь служил центром для югославских беженцев. Перед тем как отправиться домой, беженцы проходили опрос с целью определить их прошлые занятия и экономическое положение. У Лейбеля имелся адрес человека, который жил в этом городе. К тому же он знал о существовании местной еврейской общины, но проблема состояла в том, чтобы установить с ней контакт. Лагерь охранялся не слишком строго, но Лейбель испытывал тревогу из-за напряженной политической ситуации в стране. Однако, когда он увидел, что некоторые югославские беженцы получили разрешение выйти в город, он также направился к лагерным властям и попросил разрешения обратиться к еврейской общине за помощью, прежде чем продолжить путь в Венгрию. Ему дали двухчасовой пропуск.

Ему объяснили, как добраться до еврейской общины, и он отправился в путь. Он встретился с тем человеком, с которым ему было велено наладить контакт, с одним из председателей совета общины, но тот держался с ним крайне холодно и оказался несговорчивым, он сказал, что каждый день к нему обращались люди, называвшие себя эмиссарами из Палестины, и просили о помощи.

Разочарованный, Лейбель повернулся и ушел. Он немного погулял по улицам и пошел на железнодорожную станцию, узнать о сообщении между Загребом и Белградом. На следующее утро он снова получил разрешение покинуть лагерь и по прибытии в еврейскую общину узнал, что накануне вечером там побывал Эхуд Уберал, журналист из Палестины. Он снова отправился на железнодорожную станцию, чтобы ознакомиться с расписанием. Когда он вернулся в лагерь, ему сообщили, что они отправляются в путь в 9 часов вечера. Партизаны доставили его и еще десять человек на станцию задолго до отправления поезда и посадили в железнодорожный вагон.

Лейбель знал, что в 11 часов отходит экспресс на Белград. В 10:30 один из заключенных попросил разрешения зайти в туалет, расположенный в конце вагона. Лейбель тоже попросился в туалет, но пошел в противоположном направлении. Охранникам не приходило в голову, что кто-то попытается сбежать – куда можно деться без документов и денег? Но Лейбель вышел из вагона и направился к экспрессу на другом пути. Экспресс был настолько переполнен, что он не мог в него втиснуться. Подножки вагонов, а также сцепления между вагонами были полностью заполнены, люди карабкались даже на крыши вагонов. Лейбель пришел в отчаяние – это был его последний шанс бежать. Ему нужно было во что бы то ни стало попасть на этот поезд. Он побежал по платформе, пока не наткнулся на вагон, на котором большими буквами мелом было написано: «Только для раненых». Он попытался открыть дверь, но охранявший ее офицер решительно заявил ему, что ему сюда нельзя, и захлопнул дверь у него перед носом с такой силой, что Лейбель едва не получил удар по лицу. Затем офицер снова распахнул дверь, его челюсть сжалась от гнева. Лейбель крикнул ему по-русски:

– Что, здесь нет места для русских?!

Это сработало. Преклонение перед русскими героями войны тогда достигло своего апогея.

– Да что вы, давайте сюда, – пробормотал офицер.

Для «русского» освободили местечко среди раненых солдат, которых, в окровавленной форме с перевязанными руками, ногами и головами, везли в Белград на лечение.

Они терпеливо переносили боль и старались держаться бодряками. Вскоре Лейбель подружился с ними. Они предложили ему хлеб с маслом, который он съел с удовольствием. Кто-то начал напевать партизанскую мелодию, и они попросили его спеть песню на русском языке, и он спел им несколько песен.

На следующее утро они прибыли в Белград. Лейбель сошел с поезда вместе с ранеными и зашагал к верхней части города. По пути он спросил дорожный патруль, не знают ли они, где находится еврейская община. Ему указали направление. Когда он останавливал прохожих, чтобы уточнить дорогу, некоторые были настолько любезны, что провожали его до ближайшего угла и указывали путь. Однако внешность Лейбеля не внушала доверия. Он походил на бродягу: на нем было потрепанное зимнее пальто немецкого беженца, которое он раздобыл в одном из лагерей, а его густая борода торчала как пакля. Одним словом, он выглядел как нищий, попрошайка. Когда он спросил, где ему найти Моше, люди посмотрели на него с подозрением и сказали, что не знают такого человека. Однако Лейбель не двинулся с места, настаивая, что его намерения самые благие и что у него есть важное послание, которое нужно передать. Наконец он встретился с Моше, одним из двух руководителей местного подполья.

Бывший беженец, Моше состоял в молодежном движении «Гордония» и по профессии был художником. При нем находился парнишка, совсем юный, но преждевременно повзрослевший в тяжелое военное время. Моше был родом из украинских Карпат и быстро выучил местный язык. Позже он возглавил эмигрантские группы. В тот же день Лейбель познакомился с Эхудом Убералом, который уже установил связи с некоторыми правительственными чиновниками и белградскими евреями. Именно он познакомил Лейбеля с активистами еврейской общины, в частности с Дэвидом Алкальде.

С помощью руководителей еврейской общины Лейбель и молодой человек нашли жилье: чердак еврейского сиротского приюта и винный погреб синагоги. В обеих комнатах было очень сыро, и вряд ли это могло способствовать укреплению здоровья, но выбирать не приходилось. Главное, это были безопасные и подходящие места для работы эмиссаров по ночам, когда они изготавливали поддельные документы, удостоверяющие личность эмигрантов. Что касается их самих, то у обоих имелись при себе документы, отпечатанные на бланках Совета еврейской общины, в которых говорилось, что они являются еврейскими беженцами, находящимися под юрисдикцией Совета. Понимая, что их документы не слишком надежны, они тщательно избегали встреч с военными патрулями. С наступлением темноты они приходили домой, стряпали еду и готовились к работе на следующий день. Их основной функцией в то время являлась отправка групп иммигрантов в Грецию и Италию. Они создали базы на границах и в пунктах по пути следования. Куда бы ни направлялись иммигранты, их встречали члены бюро, которые организовывали остановки, питание, ночлег и транспорт.

После того как проект начал действовать в Белграде, Лейбель отправился в Будапешт, чтобы наладить контакты с людьми по обе стороны границы с целью скоординировать действия, организовать станции помощи и остановочные пункты по пути следования, напечатать документы, которые помогли бы эмиссарам пересечь границу, и так далее. Без каких-либо трудностей он добрался до города Сегед, расположенного в самой глубине Венгрии. Однако дальше его ждали опять неприятности. До Будапешта оставалось всего 100 миль, но ехать поездом было опасно. Лейбель позвонил Йоне Розенфельду в Будапешт, и тот прислал ему машину. В 13 милях от Сегеда лопнула шина. Прежде чем Лейбель успел ее сменить, его машину зацепил проезжавший мимо огромный военный грузовик и сбил крошечный автомобиль в канаву у обочины. Чудо, что эмиссар не погиб, автомобиль, однако, был смят в лепешку и не подлежал восстановлению. Лейбель встал на дороге Сегед – Будапешт, голосуя проезжающим мимо машинам. Какие-то люди что-то неразборчиво кричали ему, кто-то бросил черствый кусок хлеба, но никто не остановился.

Внезапно в поле зрения показался на полной скорости тарахтевший мотоцикл с двумя седоками и пустой коляской. Лейбель поднял руку, и мотоцикл остановился. Говоря по-русски, он попросил подвезти его в Будапешт и пообещал заплатить столько, сколько они попросят. У него при себе имелось 750 000 пенге, которые он им и предложил. Однако этого было слишком мало, и он пообещал добавить еще полтора миллиона и купить хорошую выпивку по прибытии в Будапешт. Лица мотоциклистов просветлели. Они усадили его в коляску и тронулись в путь. От быстрой езды и пронизывающего ветера эмиссар едва не окоченел от холода и рисковал замерзнуть окончательно, если бы путешественники время от времени не останавливались выпить чего-нибудь согревающего и подкрепиться хлебом с сосисками. По пути они потратили на Лейбеля гораздо больше, чем он пообещал им, но они не позволили ему платить за себя. Парни потратили миллионы. Во время тогдашней инфляции некоторые люди в Венгрии оплачивали свои счета целыми корзинами денег. В конце концов они доставили эмиссара в штаб «контрабандистов» в Будапеште, где он заплатил им то, что обещал. К тому времени все трое были сильно навеселе, и «ребята» из штаба крайне удивились, увидев Лейбеля, трезвенника, в таком состоянии.

Вскоре после прибытия в Будапешт Лейбель отправился в Югославию с отрядом из 70 человек. По дороге в городе Кишкунхалаш он встретил группу эмигрантов, на которую было совершено жестокое нападение: венгры избили и выбросили беженцев из вагонов. Лейбель направился в город со своей группой, насчитывавшей теперь 100 человек, явился к русскому командиру местного гарнизона и сообщил ему по-русски, что с ним югославские беженцы, которые возвращаются домой после освобождения из концентрационных лагерей. Он также доложил ему, что венгры вышвырнули беженцев из поезда и жестоко избили их и что ему нужна помощь. Русский офицер колебался. Он вышел посоветоваться с остальными товарищами и, вернувшись, сказал:

– Послушайте, товарищ. У меня тут не так уж много еды, потому что у нас небольшой пост. В кладовой есть десять буханок хлеба, каждая примерно в полстола длиной, и десять килограммов колбасы – берите половину.

Лейбель объяснил, что еда не так важна, как транспортировка к югославской границе. Офицер сел на мотоцикл, посадил Лейбеля позади себя, поехал на станцию и отдал несколько распоряжений начальнику станции. Не прошло и двух часов, как им предоставили локомотив и три вагона, и они успешно добрались до границы. Лейбель и русский офицер устроили соревнование, кто больше выпьет «на пальцах» – не имея стаканов, они прикладывали пальцы к бутылке для измерения и отпивали. Русский остался очень доволен, и Лейбель в очередной раз убедился, что бутылка водки – лучшее, что служит налаживанию контакта. Когда они достигли границы, их специальным поездом отвезли в город Суботицы в Югославии. Здесь эмиссар вздохнул с облегчением. Нигде в Европе еврейские беженцы не чувствовали себя в большей безопасности, чем на югославской земле, и никто не мог сравниться с югославскими партизанами, которые делились своим хлебом и помогали евреям всем, чем только могли.

Лейбель приложил все усилия, чтобы добраться до Греции и сделать ее центром для еврейских беженцев, как это было в Италии. Будучи знакомым с работой членов бюро до войны, Лейбель знал, что Греция изначально служила основной базой для нелегальной иммиграции. Он также знал, что в этой стране имелось много профессиональных контрабандных сетей и что там можно было многого добиться. По этим причинам он стремился в Грецию, чтобы начать там программу. Поначалу он действовал очень успешно, доставляя сотни евреев в Грецию. Однако его успех оказался недолгим. Однажды он отправился с отборной группой из 35 членов «Хехалуца». Ранним утром они пересекли границу в македонском треугольнике – Албания – Югославия – Греция – неподалеку от югославского города Битола по пути во Флорину в Греции. Здесь они впервые столкнулись с британцами, которые заручились помощью местных фермеров. Пионеров грубо остановили и заставили вернуться. Тогда они отправились в путь другим маршрутом, в 62 милях отсюда, и с помощью югославских партизан пересекли границу в Жосли, в другом треугольнике – Греция – Болгария—Югославия. В Греции они прибыли в пункт, находящийся в 30 милях от Салоников. Лейбель отправил множество телеграмм в Салоники и Афины, по всем адресам, которые у него имелись, но не получил ни одного ответа. Он представил свою группу как граждан Палестины, которые пытались вернуться домой. Часовые, однако, не знали, что с ними делать. Они пробыли в Греции три дня, а на четвертый им было предложено вернуться туда, откуда они приехали. Когда они отказались, появился британский офицер, оглядел их с хмурым видом и сказал грекам:

– Это московские агенты, посланные югославами на помощь греческим партизанам.

Греки не нуждались в большем подстрекательстве – они решительно дали отпор пионерам.

Группа вернулась в Югославию с двумя ранеными. Так закончился «греческий эксперимент». С тех пор все беженцы, которые направлялись из Венгрии и Румынии в Югославию, посылались в Италию.

Каждый день они отправляли группу из 40–50 человек, пока у них не начались проблемы в Триесте. Многие беженцы попадали в руки к британцам, и проходили дни, прежде чем Лейбель узнавал об этом. Тем временем в Триест ежедневно прибывало все больше людей, которых хватали и содержали в здании Палестинского центра под британской охраной. Британцы заявили протест югославскому правительству в связи с помощью, оказанной югославами нелегальной иммиграции в Палестину, – и правительство ничего об этом не знало. Началось расследование для выяснения, как такое количество людей могло проехать через страну без сертификатов. Британцы настаивали на возвращении 400 человек. Югославы не знали, что делать. Тем временем в Италии происходили серьезные события. Пока британские часовые стояли у дверей здания, готовясь вернуть евреев туда, откуда они приехали, все 400 человек бесшумно спустились на веревках через заднее окно. Когда британская полиция прибыла на грузовике, чтобы отправить заключенных обратно в Югославию, они открыли дверь и обнаружили пустое здание.

Вернувшись в Белград, Лейбель узнал, что полиция пронюхала о подпольной деятельности и разыскивает ее членов, а заодно и Моше. По слухам, два военных преступника, разыскиваемых полицией, были задержаны на границе при попытке к бегству из Югославии, при себе у них имелись документы, подделанные еврейским подпольем. Таким образом, была раскрыта подпольная деятельность пионерских молодежных движений. Моше удалось пересечь границу с Италией в течение 48 часов. Лейбель остался один. Левые лидеры еврейской общины, принципиально возражавшие против любой сионистской деятельности, выселили его из комнаты на чердаке приюта, но он не терял решимости остаться в Югославии. Он получил записку от Шауля Агура, в которой тот настоятельно просил его не покидать страну. Преследуемый эмиссар подыскал два укрытия: в доме раввина Альтереца и в доме лидера югославского еврейства, известного юриста Давида Алкалайя. Последний оберегал его и помогал всем, чем мог. Лейбель вскоре проникся к нему глубоким уважением, и чем крепче становились узы их дружбы, тем больше Лейбель настаивал на том, чтобы Алкалай предпринял смелые шаги по изменению ситуации.

Первым делом Лейбель потребовал направить делегацию еврейской общины к Моше Пияде[60] и объяснить ему проблему тех палестинских евреев, которые, пережив ужасы нацистских концентрационных лагерей, искали способ вернуться в свою страну. Они хотели получить разрешение отплыть из югославского порта на судне, специально присланном за ними бюро. Алкал ай, которому пришлось бы пойти на такой шаг совершенно самостоятельно, очень не хотел в это ввязываться. Лейбель, однако, продолжал настаивать, пока не разругался в пух и прах с человеком, от которого полностью зависел. Он обвинил Совет еврейской общины в отсутствии сознательности и пригрозил сообщить еврейской прессе по всему миру, что они отказываются помогать еврейским беженцам. Загнанный в угол, он заперся доме раввина Альтереца и объявил голодовку в надежде, что это как-то поможет добиться результата. Алкалай, до этого с сочувствием относившийся к Лейбелю, наконец уступил. Немного погодя он подошел к эмиссару с широкой улыбкой на лице и сообщил, что он обратился с просьбой о встрече с Пияде и что эта встреча назначена на следующий день. Товарищи обнялись. Лейбель никогда не забудет этот день. Как зверь в клетке, он метался взад и вперед по комнате, пока не вернулся Алкалай и не сказал ему, что его хорошо приняли, но правительство Югославии прекрасно понимает истинную цель просьбы. Пияде, который занимал тогда пост вице-премьера и министра без портфеля, сказал, что он не уполномочен заниматься этим вопросом, и передал дело помощнику министра внутренних дел генералу Степовицу. На следующий день, когда представители еврейской общины отправились к генералу, он уже знал об их просьбе и, не пускаясь в обсуждение этого вопроса, сказал одному из своих секретарей, молодому еврею, подписать разрешение. По просьбе Лейбеля документ был кратким и очень содержательным:

«Его Высокопреосвященству, министру внутренних дел правительства Хорватии[61], Загреб.

У нас не будет возражений, если вы окажете помощь еврейским беженцам, желающим проехать через эту страну и отплыть на родину из одного из наших портов».

Это была невероятная удача. Алкалай радовался не меньше, чем Лейбель. С тех пор ситуация становилась все более обнадеживающей.

Однажды, когда Лейбель сидел в своей комнате в здании Совета еврейской общины, дверь внезапно открылась, вошел человек и спросил его:

– Здесь находится эмиссар из Палестины?

Лейбель, опешив, сказал, что не знает такого человека. Мужчина ушел. Через полчаса он вернулся в сопровождении Алкалая и, не говоря ни слова, сунул в руки Лейбеля пачку писем на иврите. Лейбель взглянул на подписи и невольно стиснул кулаки. Это были последние письма двух парашютистов, Цви Бен-Якова и Рафи Рейсса, добровольно совершивших прыжок в тыл врага и погибших в Словакии. Человек, который принес их письма, оказался политическим заключенным, сидевшим в той же тюрьме, в которой они содержались в Банска-Бистрице. Накануне казни они передали ему письма к своим семьям, которые он добросовестно доставил.

Условия, в которых палестинцы работали в Югославии, были совершенно иными, чем в других странах. Взяточничество считалось повсюду обычным явлением, но только не в Югославии. Все сделки совершались здесь по-честному и без желания урвать побольше денег. Однажды случилось так, что Лейбель сидел в кабинете высокопоставленного военного офицера, отвечавшего за выдачу разрешений. Пока офицер писал, его ручка вышла из строя. Лейбель протянул ему свою авторучку, и офицер продолжил писать, восхваляя достоинства ручки. Закончив дела, Лейбель встал и ушел, оставив ручку офицеру. Он сделал всего несколько шагов, когда услышал, как его окликнули. Он увидел того самого офицера, догонявшего его с авторучкой в руке. Лейбель сказал, чтобы он оставил ее ему в качестве сувенира, и добавил, что он найдет себе другую. Югославский офицер вложил авторучку в руку Лейбеля и сказал:

– Если бы я не знал тебя так хорошо, то был бы глубоко оскорблен. На этот раз я тебя прощаю.

Лейбеля тепло приняли, когда он предстал перед хорватскими властями, которые отнеслись с полным пониманием к его делу. Ему выделили человека для связи, наделенного большими полномочиями, одного из высших офицеров тайной полиции. Единственное поставленное перед ним условие состояло в том, чтобы они действовали тихо и незаметно и чтобы городское население не знало о передвижениях иммигрантов. Разрешение давало право отплытия только одному кораблю, чтобы здесь не скапливались другие беженцы, у них имелись свои беженцы, с которыми им предстояло решать проблемы.

Югославия изобилует естественными и искусственными гаванями, и первым делом Лейбель решил осмотреть некоторых из них. В конце концов он остановился на порте Ба-кар по целому ряду причин: с географической точки зрения это было идеальное место, сообщение от железнодорожной станции до судна было удобным, топливо и припасы можно было получить без особых трудностей, к тому же порт находился всего в семи милях от двух крупных городов – Сусака и Филуме – и связывался с ними хорошей дорогой. Порт Новиград он выбрал в качестве якорной стоянки для судна, поскольку до отплытия необходимо было ждать немало времени. Он договорился с портовыми и муниципальными службами, армией и полицией, и в каждом случае ему предоставлялось то, что он просил. Затем он вернулся в Загреб, и его работа принесла свои плоды.

После того как Лейбель выбрал порты, он получил разрешение правительства на посещение армейских лагерей в этом районе. По его просьбе в его распоряжение был предоставлен казарменный лагерь, ранее использовавшийся немецкой армией и расположенный в густом лесу недалеко от города. Вскоре его заполнили тысячи беженцев.

Одной из главных проблем было получить продовольствие для содержания 2700 человек как во время их пребывания в лагере, так и во время морского путешествия. Единственный источник снабжения, муниципальный склад, сам по себе не слишком изобиловал запасами. Нехватка продовольствия ощущалась у всего населения. Но благодаря связям с администрацией государственных продовольственных складов их потребности были удовлетворены. Более того, когда не хватало средств, им выдавали в долг продукты питания, причем в больших количествах.

Штаб беженцев предоставил в их распоряжение бесплатно грузовики для доставки иммигрантов с поезда прямо в лагерь. Кроме того, правительство обеспечило им круглосуточную охрану полицейского подразделения. Охрана вела себя более чем вежливо, они руководили работой, которая велась в лагере, и часто сами помогали, при этом отказались принимать какую-либо плату, даже лагерную еду. На железнодорожной станции был установлен специальный проход, чтобы беженцы могли попадать через него из своих вагонов прямо в грузовики, не смешиваясь с другими пассажирами.

Между организаторами операции в Румынии и Венгрии и соответствующими правительствами этих стран было достигнуто соглашение, согласно которому ежедневно нужно было отправлять от 100 до 150 человек. Однако давление в пользу иммиграции в Палестину среди масс румынского еврейства было настолько сильным, что соглашение не могло быть соблюдено. В конце концов, опасаясь, что они могут поставить под угрозу операцию, не имея возможности погрузить всех беженцев на борт одного судна, они были вынуждены закрыть границу для иммигрантов.

Жизнь в лагере шла упорядоченно. Руководители пионерских движений поддерживали дисциплину, армия предоставила беженцам полевую кухню, включавшую 15 армейских печей, кухня работала бесперебойно, и пища распределялась организованно. Кроме того, был создан комитет по культуре, организовавший несколько программ, включавших в себя драматические чтения, рассказы историй о лесе и партизанах, а также групповое пение. До поздней ночи в разных уголках города можно было услышать отголоски их песен. Многие солдаты и полицейские удивлялись порядку и атмосфере, царившим в лагере, и регулярно посещали вечеринки.

Как только эмигранты прибыли, началась подготовка к их отправке. В лесу развесили таблички с номерами, служившие адресами. Каждый должен был запомнить два номера: свой собственный и номер подразделения. Без номера было трудно получить еду, так как лагерь снабжался провизией в соответствии с заранее составленным планом.

Для поддержания порядка избрали сто юношей и девушек. Была сформирована медицинская часть, в которую вошли врачи, медсестры и санитары. Были созданы санитарные отряды, а также отряды по раздаче продовольствия и воды. Стариков, слабых и больных беженцев сгруппировали отдельно. Лагерь разделили на отряды по 30 человек в каждом, один отряд прикрывал тыл. Все проверялось на практике перед отплытием, и все прошло гладко.

20 июля 1946 года. Настал день, которого все так долго ждали. Когда судно приблизилось к берегу, Лейбель вышел встречать его в сопровождении портовых властей и мэра Ба-кара, человека с густой бородой, оказавшего им неоценимую помощь во время их деятельности в этом городе. По мере того как маленькая лодка приближалась к кораблю, Лейбель все больше и больше волновался, не зная, кто входит в состав команды. Он едва мог сдержаться от выражения бурной радости, когда, поднявшись на борт судна, встретил своего близкого друга из Гиннозара Иегошуа Рабиновича[62]. Он слегка смутился, когда не сразу заметил молодого, широкоплечего, загорелого моряка, стоявшего в стороне, одетого в щеголеватую белую униформу и попыхивавшего трубкой. Лейбель почувствовал, как железная рука схватила его за плечо. Повернув голову, он услышал, как моряк произнес на иврите:

– Ты не помнишь Арьена из Сдот-Яма?

Этим вечером он посидел с командой за выпивкой, рассказывая о местных условиях и устройстве сообщества, а также попросил вести себя вежливо в увольнении на берегу. Сборище разошлось поздно вечером, и все отправились спать в хорошем расположении духа. Однако не успели они погрузиться в глубокий сон, как их внезапно сильно тряхануло, как если бы произошло землетрясение. Некоторых выбросило из постели, все были напуганы. Через несколько секунд двигатели заглохли, и корабль покрылся слоем черного пепла. Оказалось, что кочегар уснул и не залил необходимое количество воды, в результате чего двигатели получили серьезные повреждения. Все пассажиры пришли в негодование. Некоторые требовали отдать кочегара под военный трибунал. Однако сейчас было не до разборок. Двигатели необходимо было починить, и как можно скорее. Вскоре стало известно, что им придется ждать целых 24 часа, пока двигатели остынут, прежде чем можно будет приблизиться к топкам. Лейбель провел день, прочесывая порты и небольшие верфи, пока ему не удалось найти нужных рабочих и нужные инструменты. Ремонт начался немедленно.

После того как двигатели отремонтировали, в распоряжение беженцев предоставили два поезда, каждый из которых состоял из локомотива и 45 пассажирских вагонов. Поезда были расположены в тихом месте, вдали от железнодорожной станции. После того как машины пронумеровали и те, кому поручили следить за порядком, проверили готовность отряда, был подан сигнал; весь лагерь двинулся к большим грузовикам в соответствии с измененным графиком. Каждому отводилось определенное место в поездах и на судне. Через два часа пересадка прошла спокойно и организованно. На присутствовавших сотрудников полиции и представителей власти это произвело большое впечатление.

На рассвете поезд ушел.

Перед самым отплытием судна Лейбелю сообщили, что в лагере есть женщина, которая вот-вот должна родить. Он попытался уговорить ее остаться, обещая посадить на следующее судно или отправить в Палестину более удобным транспортом, но, несмотря ни на что, женщина отказалась и заявила:

– Мне все равно, что будет, я не могу больше оставаться среди чужих людей.

Не проехал поезд и трех станций, как у нее начались схватки, и она стала громко кричать. Врач не знал, что делать. Остановив поезд на следующей станции, они попросили у начальника станции выделить им почтовый вагон. После коротких переговоров с советом директоров железной дороги в Загребе был получен утвердительный ответ. К поезду прицепили чисто прибранный почтовый вагон, и женщину перенесли в него с помощью бригады медиков, которые сделали все необходимые приготовления.

Порт Бакар расположен между двумя высокими горами, у подножия ущелья. Поезд пришлось разделить на два состава, так как локомотив не смог бы остановиться на крутом склоне. Спуск к гавани занял больше времени, чем остальная часть пути. Те, кто находились внизу, стали свидетелями, как поезда медленно сползали по склону горы.

Не успели они достигнуть гавани, как по вагонам прошел слух, что женщина родила сына. Лейбель тут же спрыгнул с поезда, медленно спускавшегося с холма, и помчался вниз. Он сразу же поднялся на судно и, прежде чем почтовый вагон прибыл в гавань, успел подготовить капитанскую каюту, предоставленную капитаном в распоряжение молодой матери. Лейбель соорудил из циновок матрас и положил его на кровать. Женщину вместе с младенцем доставили в светлую чистую каюту и приставили к ним врача и медсестру.

По просьбе Лейбеля власти перекрыли все дороги, ведущие к порту. В окрестностях был введен комендантский час и выделен наряд полиции, не позволявший гражданам приближаться к порту. Посадка на корабль началась согласно расписанию. Сто человек, ответственных за порядок, сопровождали пассажиров, помогали им нести багаж и показывали им места расположения на борту. После того как первые 500 беженцев сошли с поезда, большие тюки их багажа заблокировали проход к кораблю, тем самым задерживая его отплытие. Беженцам предложили подняться на корабль без багажа, но никто из них не пожелал это сделать. После того как все предупреждения и мольбы оказались тщетными, пришлось принять жесткие меры. Тогда многие развязали свои узлы, вытащили из них все, что могли, и натянули одну одежду поверх другой. Некоторые сидели на своих узлах и отказывались двигаться с места. Тем временем людей на судне начали организованно рассредоточивать, и можно было начинать грузить узлы на борт.

Две недели изнурительной работы без передышки сильно ослабили Лейбеля, и он внезапно потерял сознание.

Утром под звуки ликующего пения «Хагана» вышла в море. Разрешение на отправку еще одного корабля было получено без затруднений, и молодые люди сразу же приступили к приготовлениям.

С начала организованной нелегальной иммиграции летом 1934 года и до прибытия в Хайфу последней группы беженцев из лагерей для интернированных на Кипре в январе 1949 года в Палестину нелегально иммигрировало 115 000 человек. Из них 105 000 были организованы в партии и привезены молодыми людьми из Иммиграционного бюро, а 10 000 – Ревизионистской партийной организацией и частными агентами.

Большинство нелегальных иммигрантов прибыли из Европы морем, и только малая их часть, из арабских стран, добирались по суше. Количество судов, используемых молодыми людьми бюро, составляло 96 единиц: 18 до начала войны, 13 во время войны и 65 после ее окончания.

Суда сильно различались по размеру и характеру – от крошечного «Посейдона» 1938 года, вмещавшего 65 человек, до огромных кораблей, таких как «Кибуц Галуйот» («Сбор изгнанников») и «Ацмаут» («Независимость») десять лет спустя, накануне создания Государства Израиль, вместимостью 7500 человек каждый.

С 1946 года мандатное правительство активизировало свои усилия по борьбе с нелегальными иммиграционными судами. Суда обстреливались, иммигранты депортировались сразу по прибытии в Палестину и содержались в лагерях на острове Кипр в течение долгого времени.

Особый резонанс в мире вызвал эпизод с участием судна «Федех» в порту Ла-Специя в Италии. Корабль с 1014 выжившими узниками лагерей смерти на борту готовился отплыть 4 апреля 1946 года. После его задержания из-за вмешательства британских властей началась ожесточенная борьба. Среди прочего, беженцы во главе с Иехудой Арази из бюро объявили голодовку, которая продолжалась несколько дней и прекратилась только на третьи сутки с прибытием лидера лейбористов Гарольда Ласки, который дал личные заверения, что судно будет освобождено. Наконец, проведя в плену 33 дня, беженцы продолжили свое путешествие в Палестину на борту двух кораблей – «Элияху Голомб» и «Дов Хоз».

Еще одним из 96 кораблей «Хаганы», получивших всемирную известность в своей мужественной борьбе с англичанами, был «Исход» (1947).

Первоначально «Исход» был американским пассажирским лайнером, известным как «Президент Уорфилд», курсировавший в Чесапикском заливе. Дэнни (Зеев) Шинд из кибуца Айелет-ха-Шахар, десять лет назад прибывший в Афины и обнаруживший крошечную «ореховую скорлупу» – «Посейдон», купил большое деревянное судно. Оно было надежно построено, имело мощные двигатели и просторные каюты, в которых могли разместиться 4500 мужчин, женщин и детей. Загрузка судна была завершена в удивительно короткие сроки. В течение четырех дней специальные поезда и десятки грузовиков доставляли пассажиров на секретные фермы близ Марселя на юге Франции.

В то же время внутри судна с бешеной скоростью, днем и ночью, стучали молотки, завершая подготовку к отплытию. Шесть молодых эмиссаров из Палестины, руководившие ремонтом, должны были отвечать за пассажиров, распределять продукты питания, обеспечить медицинское обслуживание и курировать учебные, культурные и социальные программы, которые должны были проводиться во время поездки.

Они оборудовали кухню, которая позволяла бы накормить каждого из 4500 пассажиров за 40 минут. Для предотвращения путаницы и задержек повсюду были развешаны указательные знаки и стрелки. Для маленьких детей и грудничков заготовили большой запас свежих продуктов, включая яйца, фрукты и овощи. 10 июля 1947 года колонны грузовиков с группами иммигрантов с фермы начали прибывать в уголок гавани близ Марселя, где они приняли душ и переоделись в безупречно белую одежду в честь такого события. Среди них находились Йосси Гамбургер (Харель), который должен был отвечать за беженцев, и молодой Ицхак Рабинович (Айк), назначенный капитаном. На берегу, занимаясь последними приготовлениями, оставался Шимон, который помог организовать множество перевозок с момента отплытия самого первого судна нелегальной иммиграции «Белое», а также Аби Шварц из кибуца Дафна, присоединившаяся к этим работам несколько позже. Сидя у телефона в Париже, в центре всех операций, она, как обычно, следила за каждым этапом заключительных приготовлений и ждала отплытия корабля в ту ночь.

Шауль Авигур и его коллеги с тревогой следили за ходом событий. Совершенно неожиданно утром в гавань прибыла официальная делегация из Марселя с целью определить, пригодно ли судно к плаванию. За кулисами, очевидно, действовали британцы. Более того, в районе гавани появился британский самолет и сфотографировал каждое движение в районе гавани. Молодые люди ускорили темп операции. Наконец во второй половине дня последний беженец был поднят на борт судна, и буксиры приготовились вывести пакетбот в море. Внезапно чей-то голос крикнул:

– Стойте! Это судно не может отплыть.

Так началась борьба не на жизнь, а на смерть между пережившими нацистский холокост беженцами на борту «Исхода» и правительством Бевина[63] и его политикой.

В полночь 10 июля Шауль Авигур позвонил Йосси в Марсель и, говоря на иврите, сообщил ему, что переговоры бюро с британскими властями о получении разрешения на отплытие судна зашли в тупик и что с этого момента они предоставлены сами себе.

Йосси передал послание Шауля своим коллегам, и они сразу решили сделать все, что в их силах, чтобы судно отплыло в Палестину.

Когда пробило ровно два часа ночи, рулевой, которому было разрешено вывести судно из порта, еще не появился. Стрелки часов перешли на 2:15, затем на 2:30, а его все еще не было. Молодые люди решили вывести судно в море самостоятельно, несмотря на резкое ухудшение погоды и поднявшийся сильный ветер. К их ужасу, как только они привели судно в движение, винт зацепился за какие-то тросы и не смог вращаться. Они в отчаянии сели на сходни, которые использовались при посадке на корабль, и попытались придумать, что делать.

Тем временем инженер старался подать корабль назад, пока все судно не затряслось и не стало казаться, что оно вот-вот развалится на части. Только благодаря мощности двигателя в 3600 лошадиных сил тросы наконец удалось разорвать. Было уже почти 4 часа утра, и со всех сторон начали появляться рыбацкие лодки, ставя под угрозу всю операцию.

Когда наконец удалось развернуть корабль, молодые люди чуть не сошли с ума от радости. Однако впереди их ждало еще множество тревожных моментов. Чем дальше они продвигались вперед, тем с большим количеством препятствий сталкивались. Корабль сильно тряхнуло, когда он врезался в пирс. Наконец «Исход» приблизился к главному входу в гавань, через который было трудно пройти из-за его узости. Когда корабль наконец вышел из гавани, то налетел на риф. Казалось, все потеряно. В отчаянии молодые люди начали подсчитывать, сколько шлюпок понадобится, чтобы высадить тысячи пассажиров, мирно спящих внизу и не подозревавших об опасности.

В качестве последней попытки они решили запустить двигатель на полную мощность. 90 оборотов в минуту… 100 оборотов… 105… ПО… почти 115. Борьба продолжалась полтора часа. Казалось, еще мгновение – и двигатели взорвутся. Затем они вдруг почувствовали, как корабль двинулся, и через несколько минут они снова поплыли.

Эмиссары не могли сдержать свои чувства. Они бросились обниматься и целовали друг друга. Инженеры осмотрели каждый уголок корабля и доложили, что никаких повреждений не обнаружено. Узнав об этом, молодые люди тут же улеглись на пол и заснули – впервые за четыре дня.

Однако не успело судно отойти на три мили от берега, как его встретил британский эсминец. На следующий день над их головами пролетел четырехмоторный бомбардировщик. Вскоре после этого появился знаменитый эсминец «Аякс», потопивший «Графа Шпее», и присоединился к «почетному эскорту», который не покидал «Исход» до тех пор, пока он не прибыл в палестинские воды, где начался второй этап борьбы.

В 2:30 утра в пятницу 18 июля, когда судно находилось в 22 милях от побережья Палестины, британский эсминец «36,7» передал ему по радио, что оно вошло в территориальные воды и должно немедленно остановиться. Капитан «Исхода» передал по радио ответ командующему британским флотом, в котором, среди прочего, говорилось:

«На борту находятся 4500 мужчин, женщин и детей, единственным преступлением которых является то, что они евреи. Мы отправляемся в нашу страну, потому что это наше право, а не потому, что кто-то счел нужным оказать нам милость… Последнее, чего мы хотим, – это кровопролитие, но вы должны понять, что мы не согласимся на концентрационный лагерь, даже британский… Вы будете нести личную ответственность, если по толпе этих безоружных взрослых и детей будут произведены выстрелы. С прискорбием должен сказать, что подобные инциденты случались и в прошлом…»

Эта ночь выдалась безлунной и очень темной. Несколько организованных групп обороны занялись укреплением корабля. Молодой капитан Айк, впервые исполнявший обязанности капитана, намеренно замедлил работу двигателей, рассчитывая прибыть в территориальные воды утром. Однако британцы пренебрегли законами, которые сами же и установили, и еще до рассвета «Исход» был окружен шестью эсминцами. Нападавшие использовали винтовки и автоматы, дубинки и газовые бомбы, а два эсминца открыли огонь тяжелой артиллерией. Защитники встретили первую группу вооруженных солдат с банками консервов, шурупами и картофелем – единственным «оружием», которое у них имелось. Корабль превратился в поле боя. Кровь текла по палубе.

Погибли трое мужчин – Мордехай Баумштейн, Цви Якобовиц и Уильям (Билл) Бернстайн. Бернстайн, уроженец Сан-Франциско, служил капитаном в торговом флоте США. После того как он встретил молодых людей из Алия-Бет в Балтиморе, то присоединился к их деятельности. Это был искренний и добродушный парень, который, хотя и глубоко чтил свое еврейство, не принадлежал ни к какой группе, религиозной или какой-либо иной. С той минуты, как он поднялся на борт корабля, то смешался с пассажирами, стал одним из них. Он делился всем, что имел, со всеми беженцами. Не покладая рук он с большим энтузиазмом брался за любую работу, хотя никто этого от него не требовал. Неоднократно он поднимал настроение окружающих своей заразительной жизнерадостностью. Когда перед отплытием «Исхода» винт зацепился за несколько тросов, Билл вызвался доплыть до берега и отсоединить тросы. Часто по вечерам он говорил о своих планах организовать иммиграционную работу таким образом, что никакие действия британцев не смогли бы остановить их. Он не раз говорил, что хотел бы помогать нелегальным иммигрантам по крайней мере еще несколько лет.

Билл близко сошелся с 28-летним протестантским пастором из Америки Джоном Грауэлом. Пастор посвятил себя полностью делу нелегальной иммиграции и помогал эмиссарам во всем, за что они брались делать. Он даже мыл посуду и полы вместе с остальными, и его влияние на моральный дух американских добровольцев среди экипажа оказалось неоценимым. Он никогда не поучал и не ругал, он только улыбался.

Корабль доставили в Хайфу, и той же ночью тысячи пассажиров, среди которых находились и раненые, пересадили на три британских эсминца, которым было поручено их депортировать. Вместе с депортированными были и молодые люди из «Хаганы», которые остались с беженцами и разделили их участь до самого конца.

Член «Хаганы», медсестра Сима, рассказывала:

«Когда я спустилась в трюм „Имперского соперника“, то едва не лишилась сознания от увиденного. Люди были фактически сбиты в единую массу. Им едва хватало места, чтобы стоять: о движении не могло быть и речи. Помещение наполнилось криками, и то тут, то там вспыхивали драки из-за мест, где можно было стоять или сидеть. Англичане не спускались в трюм. Время от времени сюда заглядывала группа людей, которые ранее обыскивали одежду беженцев и забирали все ценное. Все были слабы и измучены, но никто не мог заснуть из-за ужасного скопления людей…»

Однако на этом их беды не закончились. Они были ошеломлены, когда услышали сообщение, что им надлежит вернуться в Европу. Когда до них дошел смысл этого, крики отчаяния и плач наполнили корабль.

Мы отправили последних пассажиров «Исхода»

Отчаяние и страдания подтолкнули их к решению – не сходить с корабля во Франции! Они встретили французскую делегацию в Порт-де-Бук с кратким заявлением: «Мы не сойдем с корабля!» На палубе депортационного судна глазам членов делегации представилось ужасное зрелище. Они увидели женщин в рваной одежде, держащих на руках больных и раненых младенцев. На одной беременной женщине из одежды было только полотенце. Французы не могли сдержать слез.

Дни шли, превращаясь в недели. Каждый день депортированные ожидали сообщения, которое объявило бы им о каких-либо изменениях в их судьбе, но такого сообщения не поступало. Так прошло 24 дня. Настал решающий час. Беженцам сообщили, что им предстоит отплыть в Гамбург и что ничто не может помешать этому. Им предстояло вернуться в ту саму страну, где их подвергли невообразимым пыткам и страданиям. Молодые люди из «Хаганы» делали все, что могли, чтобы поддержать моральный дух отчаявшихся людей. Им помогала секретная связь по радио, которое они тайно пронесли на борт. По той же радиосвязи, передавшей им информацию о вынужденном возвращении в Германию, командование «Хаганы» приказало им не опускать рук, пока последние беженцы на борту «Исхода» не вернутся в Палестину.

Чтобы заверить беженцев в том, что «Хагана» сдержит свое обещание, молодые люди решили раздать сертификаты собственного изготовления и немедленно принялись за работу. Взяв резиновый каблук от ботинка Симы, они вырезали на нем эмблему «Хаганы» – оливковую ветвь и меч – и приступили к штамповке 4500 сертификатов. В течение нескольких часов они сидели в трюме и ставили свою печать и подпись на листиках бумаги, которые каждый мужчина, женщина и ребенок получали и ревностно сохраняли.

Обещание было выполнено. После нескольких месяцев страданий на немецкой земле беженцев с «Исхода» 1947 года доставили обратно в Палестину разными группами и на разных кораблях.

7 сентября 1948 года в Израиль пришла телеграмма из штаба Иммиграционного бюро в Париже, уже готовившегося к роспуску. В ней говорилось:

«Мы отправили из Германии последних пассажиров „Исхода“. Кроме нескольких больных, никого не осталось… Мы сдержали свое обещание».

Нелегальная иммиграция продолжается до тех пор, пока врата независимого Израиля не открылись для каждого еврея, желающего вернуться на родину. Только тогда группа распалась. Ее члены, многие из которых занимались опасной работой для Алии-Бет в течение пятнадцати лет, вернулись к мирной жизни. Они начинали свой путь молодыми и стали зрелыми мужчинами, которые многое пережили и прошли через множество испытаний. Теперь они гордились, что преданно служили своему народу. Их можно встретить во всех сферах жизни Государства Израиль. Это фермеры, ремесленники, армейские офицеры и капитаны больших и красивых судов израильского торгового флота. Их также можно найти среди руководителей государства, занимающих важные посты в правительстве и кнессете (парламенте) и представляющих Израиль среди народов мира. Израиль всегда будет у них в долгу.