Мэрайя стояла на солнцепеке Вестерн-стрит и ждала, когда молоденький агент из конторы Фредди Чайкина объедет на своем “фольксвагене” Дом писателей и встретит ее. Ей было жарко, никто не предупредил охрану, что она придет, на юбке виднелось пятно, и ее безумно раздражало, что она должна стоять тут у ворот и что Фредди Чайкин не удосужился приехать сам. Он устроил ей встречу с режиссером, который хочет снять ее в каком‐то байкерском фильме, и наименьшее, что Фредди мог сделать, – явиться лично. Она не хотела сниматься в еще одном байкерском фильме.

– Кажется, мы его упустили, – сказал агент, не заглушая мотор.

– Как это упустили?

– Ну, он уже ушел на обед. – Агент неловко посмотрел на Мэрайю. – Вообще‐то мы не были уверены на двести процентов, что встреча состоится: он сказал Фредди, что может быть занят девушкой, которую они присмотрели на главную роль.

Мэрайя откинула волосы назад, глядя на агента, который старался не пересекаться с ней взглядами.

– А на какую роль им тогда нужна я? – спросила она наконец.

– Школьная учительница. Я думал, Фредди сказал вам. Вы же читали сценарий, это стоящая роль, главная героиня – просто малолетняя дурочка. А вот учительница… на ней весь фильм держится.

– Учительница, значит, – сказала Мэрайя. – А кто играет Мамочку Энджел?

– Девушка режиссера.

– Мне пора, – сказала Мэрайя и, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к воротам. Сев в машину, она доехала до Ромейна, остановилась, положила голову на руль и заплакала так, как не плакала с самого детства – во весь голос. Она плакала из‐за испытанного унижения, плакала из‐за матери, из‐за Кейт, плакала, потому что там, под солнцем на Вестерн-стрит, до нее только дошло: она не считала месяцы сознательно, но сама того не зная, должно быть, вела неустанный подсчет, потому что именно сегодня, в этот самый день, должен был родиться ребенок.