Она сидела в номере мотеля в Окснарде, рядом с путями Южной Тихоокеанской железной дороги, и ждала звонка Леса Гудвина. Он обещал позвонить в полдесятого или в десять, но днем она проезжала мимо кинотеатра и прочла на афише: “Предпоказ в восемь вечера!” Значит, закончат не раньше одиннадцати. Без четверти одиннадцать зазвонил телефон, Лес сказал, что будет через полчаса. Мэрайя приняла две таблетки либриума, умылась, хотя она принимала душ час назад, и начала прибираться в и без того идеально чистой комнате, словно желала стереть следы своего присутствия в ней. Когда поправлять уже было нечего, она решила наполнить бумажное ведерко льдом и пошла через всю парковку к ледогенератору, который стоял у бассейна.

Поставив ведерко на поднос с двумя стаканами и бутылкой виски, она села на кровать и принялась листать телефонный справочник Окснарда и Порт-Уэнема: четырнадцать Уайетов, двадцать три Лэнга и двадцать Гудвинов.

Наконец, открыв перед ним дверь, она зарылась лицом в его рубашку, чтобы избежать зрительного контакта. Их обоих трясло. Он налил виски безо льда в два бокала, и они сели на кровать, по‐прежнему не глядя друг другу в глаза.

– Я чуть не отменил нашу встречу, – сказал он. – Я звонил тебе домой днем, хотел сказать, что не приеду, что показ отменили.

– Я знаю.

– Ты знаешь.

– Я собиралась сказать тебе, что я здесь и что больше не могу ждать.

– Ты сегодня приехала?

– Мне было нечего делать в городе, – сказала она. – Я приехала днем, потому что боялась, что ты позвонишь мне и скажешь, что показ отменили.

– Паршивое место, давай уедем отсюда, – сказал он.

Они катались по побережью, пока не вымотались настолько, что захотели спать, и тогда они легли, прижавшись друг к другу словно дети, в комнате на берегу моря в Морро-Бей.

– Я свободен до завтра, можем поехать дальше вдоль побережья, – сказал он наутро.

– Можем поехать в Биг-Сур.

– Можем устроить пикник и остановиться в отеле.

– Можем купить спальный мешок и заночевать на пляже.

– Мне нужно позвонить Фелиции, – сказал он.

– Подожди, пока я оденусь.

Она оделась, стоя к нему спиной, вышла из номера и спустилась к воде. Водопропускную трубу размыло, а техника, которую пригнали для ее подъема, увязла в песчаной грязи. Она долго стояла, дрожа от холода в хлопковом платье с открытыми руками и ногами, и смотрела, как рабочие пытаются вытащить оборудование. Вернувшись в отель, она застала его полностью одетым и сидящим на кровати.

– Не плачь, – сказал он.

– Больше нет смысла.

– В чем нет смысла?

– Нет смысла нам все это делать.

Он долго смотрел на нее.

– Увидимся позже, – сказал он наконец.

– Прости.

– Все нормально.

По дороге они твердили друг другу, что это было не то время, не то место, что все это неправильно, ведь ему пришлось лгать, чтобы увидеться с ней, твердили, что в следующий раз все обязательно будет хорошо, в этом идиллическом “позже”. Он сказал, что нервничает, потому что показ прошел плохо. Она сказала, что на ней лежит проклятье. Они упомянули Кейт, Картера, Фелицию, погоду, Окснард, его нелюбовь к номерам в мотелях, ее страх перед всякими ухищрениями. Они обсудили все, кроме того, что она оставила смысл в той спальне в Энсино.