Весной изредка находился какой‐нибудь педик, приглашавший ее на вечеринки. Но это были не какие‐то знаменитые педики, у которых на месяц вперед расписано, куда и с какой бывшей женой известного режиссера они должны пойти, это были третьесортные педики. Поначалу некоторым даже казалось, что им с ней повезло: она нравилась им не только потому, что могла ночами напролет выслушивать их нытье, но и потому, что за годы модельной карьеры изучила некоторые тонкости. Она, например, знала толк в обуви, могла безошибочно отличить настоящий браслет от изящной копии или бездарной подделки. Но в ее игре все равно замечали фатальный изъян – недостаточную убедительность: бывало, она покраснеет на мгновение или растеряется, и тогда они неизбежно реагировали защитным снисхождением.

В конце концов в ее присутствии они только беспомощно переглядывались, поднимая брови, и становились чрезмерно заботливыми.

– Ну, выпей еще, дорогая, – говорили они.

И она пила. Теперь она все время выпивала по вечерам, потому что, когда она напивалась, ей не снились сны. Иначе в кошмарах снова звучал громкоговоритель: “Дамы и господа, в газовую камеру!” А она стояла и отмечала имена в списке, пока мимо проходили дети – маленькие дети в зеленой прихожей, она собирала их медальоны и колечки в тонкую сетчатую корзинку. А тем, кто плакал или упирался, ей было поручено шепнуть пару утешительных слов – ведь это гуманная процедура.