Каждый день перед сном она повторяла про себя: надо попросить Леса Гудвина приехать и уберечь ее от беды. После этого она спокойно засыпала, представляя, что они вместе лежат в домике у моря. Этот дом отличался от всех, какие она видела раньше, она так часто о нем думала, что даже знала, где там хранится белье, где стоят тарелки, знала, что на пляже у дома растет дикая трава и в каких местах образуются приливные бассейны. В этом доме она каждое утро перестилала постельное белье. В этом доме она каждый день готовила обед, пока Кейт делала уроки. Кейт сидела в лучах солнца, склонив голову над письменным столом, а когда прилив отступал, они с ней шли собирать мидии, а позже все трое садились за большой стол, Мэрайя зажигала керосиновую лампу, и они ели мидии, выпивали бутылку холодного белого вина, а потом снова ложились на чистые белые простыни. В сценарии жизни, который Мэрайя придумывала в четыре часа утра, было три человека без прошлого: мужчина, женщина, ребенок – и мерцающие в свете лампы ракушки мидий.

Но к утру она всегда оказывалась в доме на Беверли-Хиллз, подавленно глядя на скупой рассвет, измученная своим прошлым, прошлым Леса и прошлым Кейт, убежденная, что Бизи, Ларри Кулик и все им подобные знают ее такой, какой Лес Гудвин знать не захочет, они знают ее, имеют ее номер, понимают, как и она сама, что центром мира при свете дня является не дом у моря, а угол Сансет и Ла-Бреи. В лучах этого ничтожного солнца Кейт не могла делать никаких уроков, а на всех известных Мэрайе здешних пляжах мидии были ядовитые. Вместо того чтобы позвонить Лесу Гудвину, она купила серебристое виниловое платье и постаралась не думать о том, что врач сделал с ребенком. С эмбрионом. Или с живым мертвецом, можно называть как угодно.