Кровотечение то появлялось, то исчезало. К вечеру третьего рабочего дня на “Интерстейт-80” она все время непроизвольно морщила лоб от боли и не могла простоять на ногах и минуты. Она присела в тени на краю съемочной площадки и молилась, чтобы операторы не успели установить оборудование и съемку последней сцены перенесли на завтрашнее утро. В пять тридцать они все‐таки сняли эту сцену с трех дублей, а позже, уже сидя на парковке, она не могла вспомнить, как ей это удалось.

К полуночи кровотечение усилилось настолько, что за пятнадцать минут ей пришлось сменить три прокладки. Кровь была на простынях, на полу, на кафеле в ванной. Она уже подумала звонить Лесу Гудвину – она могла спокойно ему позвонить, ведь Фелиция была в Сан-Франциско, – но не стала. Она позвонила Картеру.

– Поезжай к доктору, – сказал он.

– Я не очень хочу звонить ему.

– Проклятье, тогда вызови скорую, Мэрайя!

– Не могу, я работаю завтра.

– Что? Какая еще, блядь, работа? Ты только что сказала, что умираешь!

– Я так не говорила.

– Ты сказала, что тебе страшно.

Она ничего не ответила.

– Господи, Мэрайя, я в пустыне, и я ничем отсюда не могу тебе помочь, будь добра, поезжай в больницу, или я вызову полицию – они отвезут тебя насильно.

– Ты хочешь отправить меня в больницу, потому что там не случится ничего такого, из‐за чего тебя замучает чувство вины, – выпалила она, не успев подумать, а когда осознала сказанное, покрылась испариной. – Послушай, я не это хотела сказать. Я просто устала. Знаешь, я сейчас же вызову доктора.

– Пообещай мне. – В голосе Картера звучала усталость. – Поклянись, что вызовешь доктора. И если что‐то пойдет не так – сразу позвонишь мне.

– Обещаю.

Но вместо этого она приняла декседрин, чтобы не заснуть. Оставаясь в сознании, она могла в любой момент вызвать скорую. Утром, уже из студии, она все‐таки позвонила доктору.

– Приезжайте в больницу святого Иоанна, – сказал он.

– Не могу, я же сказала, что я на работе.

– У вас кровотечение, вам нельзя работать.

– Еще как можно, – сказала она и повесила трубку. Она хотела попросить его назначить ей еще обезболивающее, но в итоге взяла пару таблеток у стилиста на съемочной площадке.

Позже она заметила на прокладке какой‐то окровавленный лоскут ткани, убрала прокладку в пакет и по дороге домой занесла в кабинет врача. На следующий день ей сообщили, что лоскут был частью плаценты, на этом все и закончилось.

Впервые за две недели она беспробудно спала всю ночь и проспала утреннюю репетицию на час.