– Хотите снять наличные? – спросила с недоверием кассирша.

– Да, у меня намечается поездка. – Мэрайя не понимала, зачем говорит это, но продолжала: – Собираюсь в Мехико и в Гвадалахару.

– Может, лучше возьмете дорожные чеки?

– Наличные, – сказала она, и, когда кассирша дала ей купюры, выбежала из банка.

В машине она пересчитала новенькие банкноты. Две из них слиплись, она не досчиталась купюры и в итоге пересчитывала их четырежды, пока не убедилась, что все на месте. С самого утра она пыталась вспомнить что‐то, что Лес Гудвин говорил ей. Сейчас, когда они почти не общались, ей было трудно отличить его от остальных – тех, с кем она переспала или почти переспала, отказалась или хотела переспать. Весь месяц у нее складывалось ощущение, что все они – нечто единое, а ее жизнь – один сплошной приснившийся ей сексуальный акт без начала и конца, который ни к чему не ведет. Она пыталась вспомнить, каково это было – шестнадцатилетней бродить по Фермонт-стрит в Вегасе с Эрлом Ли Аткинсом, гулять по пустыне между Вегасом и Боулдером и пить пиво из жестяных банок, чувствовать на коже, когда он прикасался к ней, солнечные ожоги, вдыхать запах хлорки со своих волос и запах мыла и накрахмаленного хлопка, впитавшего пот, которым пах он. Как по радио играла “Как высоко луна” Леса Пола и Мэри Форд. Она пыталась вспомнить Айвана Костелло, пыталась восстановить в памяти, как именно свет проникал сквозь ставни в его спальню в Нью-Йорке, точный оттенок полосатых простыней, которые она постелила на его кровать, как эти простыни выглядели наутро, как выглядел номер в мотеле Мэриленда, в котором они однажды провели неделю. Она пыталась вспомнить Картера. Леса Гудвина. И она действительно вспомнила все, но это не помогло. Ей казалось, что кошмар кончился, но она не может проснуться.