Где бы она ни оказалась, но отсюда надо было убираться.

Аврора прикрыла рот ладонью и выдохнула настолько тихо, насколько вовсе могла: любой неосторожно громкий звук мог привлечь внимание – а в этом мире внимание нужным не бывало. Она едва дышала сквозь плотно прижатую к лицу ладонь и аккуратно выглянула за каменный угол дома, в котором провела минувшую ночь; и то, что с ней не сталось ничего дурного, уже можно считать за особое благословение свыше. Никто не порвал ей ночью горло, не высосал изнутри, не взял в плен, не порвал на мелкие кусочки и потом сожрал, не попытался съесть живьём, пока горячее и барахтающееся; никто не причинил ей вреда, и хоть спала она урывками, то и дело просыпаясь от звенящей в ушах тревожности, стоило благодарить любые божественные и демонические силы за маленький уголок безопасности. Впрочем, оставаться на одном месте – крайне скверная мысль; и наилучший вариант – это убраться в какой-нибудь другой мир, где хотя бы не каждое первое существо – голодная и мерзотная тварь, противная человеческому воображению.

Тихий и плавный поворот за угол, через улицу, только кажущуюся пустой; мягкий шаг на цыпочках, прижимаясь настолько плотно к стене, что будто вот-вот в неё провалишься; остановка перед следующей перебежкой – и повторить сначала. Когда-то давным-давно, помнилось, Аврора мечтала о путешествиях и грезила фантастическими мирами; но за последнее время, превратившееся в однородную, невнятную кашу из страха, ужаса и нескончаемого бега, поняла, что всё бы отдала за простое человеческое спокойствие. Пусть в северном наукограде, где по полгода царила полярная ночь, где не просто зябко, а где кости на морозе трещали, что даже глаза замерзали в некоторые особо холодные дни, где ежедневная монотонная работа, где ничего решительным образом не происходило – только сейчас, лишённая всего обыденного и понятного, всего ожидаемого и человеческого, Аврора поняла, как же сильно ошибалась в грёзах, наивно полагая, что где-то там ждала лучшая жизнь, надо только сменить обстановку.

Ну, сменила.

В последнем мире всё горело зелёным пламенем; трупы жрали трупы; мертвец шёл войной на мертвеца; всюду, насколько глаз хватало, раскинулась безжизненная пустыня, где ни воды, ни единой травинки, ни доброго змея – одни ощетинившиеся хитином пауки да змеи с шипами вдоль позвоночника, прячущиеся от немилосердно палящего солнца в песок и выползающие только на закате, когда температура падала не до лютой зимы, на котором хотелось свернуться калачиком и умереть тихонько в любой яме, но до зябкого и даже бодрящего морозца. В чём только смысл такого мира, Аврора никак не могла понять; в чём смысл войны без конца, в которой никто не мог одержать победы; в чём смысл всех шершавых и шуршащих, трухлявых передвижений гниющей плоти, жаждущей вцепиться в глотку любому пришельцу, имевшему неосторожность пройти, прогремев, мимо них.

К счастью, что-то случилось, и Аврора покинула тот мир, как и десятки, если не сотни, до него. Погибающие планеты, покрытые песками; окружаемые химическими штормами газовые гиганты; землеподобные помойки, где цивилизация определённо пошла не по той тропинке – их было много, их было несчётное число, и весь их мрак, вся их грязь въелись в кожу. Порой Аврора скребла по себе пальцами, пока под ногтями не проступала кровь, но никак не могла отмыться от этого гадкого ощущения, как будто она сама превратилась в ходячий комок из порока и смерти.

Аврора устала.

Аврора едва переставляла ногами.

Аврора хотела упасть и погибнуть, замёрзнуть.

Аврора с трудом отыскивала внутри себя какие-то крохи сил.

Подобные ей стремительно превращались в ничто в подобных мирах; порой Аврора видела останки того, что некогда было людьми, а изредка даже заставала людей, тех самых людей разумных с планеты Земля, в столь неприглядных состояниях, что добить их – высшее милосердие. Она уж и не помнила, когда некто молил её о помощи, когда некто исступленно верил, что ещё может быть спасён, что помощь явится, что весь этот кошмар закончится – людей с горящими глазами и сердцами здесь рвали особенно яростно, прямо-таки пируя. Одно радовало: тех, в ком Аврора могла увидеть себя, она встречала настолько редко, что могла пересчитать по пальцам все случаи. Если бог где-то и есть, то он милосерден, раз не забрасывал сюда всякого, пусть самую малость провинившегося и заслужившего наказание.

Жаль только, что не оказалось бога, готового протянуть Авроре руку.

Аврора перебежала ещё одну улицу.

Этот город давно был мёртв, но те, кто поселились тут, страшнее примитивных ходячих мертвецов, раззявливающих безыдейно пасти и цокающих зубами. Те хоть нападут и разорвут, а этот безымянный город, оживающий только к закату, открывал ворота для всевозможного сбора и отребья из всех существующих галактик. Насекомые с растущими из брюх щупальцами; наполовину бесплотные тени с горящими глазами, долговязые и цокающие зубами, от чьего кислого дыхания гнили даже каменные стены; семиглазые шерстяные твари о шести лапах с широкими ухмылками-пастями, из которых вечно несло помоями и тленом; широко улыбающиеся безносые существа, до боли похожие на людей и прячущие уродливые лица в тенях широкополых шляп; осьминоги в чёрных платьях, плывущие в воздухе, перебирая скользкими ногами, и со странными шарами вместо голов, на которых плавают перекошенные рты; двуногие белые гуманоиды без лиц, настолько прекрасные, что хочется в них утонуть; закутанные в халат ладони без рук; мясные комья с глазами, спирально уходящими куда-то в недра их переливающихся тел, оставляющих за собой влажные дорожки. Кто, оголодавший, шёл по их следам, тот навечно исчезал.

[ПРИМЕЧАНИЕ АРХИВАРИУСА: Система зафиксировала, что вы перечитали этот абзац 3 раза. Не волнуйтесь. Это нормально.]

Но, что хуже, здесь царствовал он.

Аврора не знала его имени; возможно, у него нет имени. Аврора не знала, что он такое; возможно, он был непознаваемой сущностью, которая прикидывалась внешне человеком. У него было лицо человека, тело человека, голос человека – но, когда они впервые встретились, кожа Авроры покрылась мурашками, а волосы встали дыбом: пусть интуиция, пусть опыт, но разум кричал ей, чтобы она бежала как можно быстрее, не оглядывалась, закопалась куда-нибудь в землю, никогда не показывалась боле на свет, умерла – но не встречала это существо больше. В совокупности они виделись ровно три минуты, но этого хватило с головой, чтобы при одной мысли об этом у Авроры стучали зубы и тряслись коленки так, что приходилось опереться о гладкую каменную стену странного серо-охристого цвета, лишь бы не упасть. И почему самые жуткие твари всегда выглядели как люди?

Меняя облик и выходя изредка на площадь к закату, Аврора узнала, что он правил этим городом; шептались, он даже его построил силой мысли, вынес в особое пространство, где привечал всякую мразь с задворок космоса, могущую сюда добраться и предложить нечто ценное взамен. Аврора ничего предложить не могла, Аврора не стремилась сюда, но, казалось, не могла сбежать из этого проклятого города: порой, проснувшись, она незамысловато оказывалась где-то ещё, перекочевав из мира в мир, но как делать это осознанно, не понимала.

Но теперь, сколько бы ни спала, как бы ни воображала себе что угодно, кроме запутанного лабиринта серых улочек, не могла убраться отсюда подальше, как если бы нечто вцепилось в её руку и не желало отпустить.

***

Их вторая встреча произошла совершенно случайно – или так казалось.

Аврора свернула за угол, прижимаясь к стене, как призрак собственной тени. Её дыхание дрожало, как паутинка на ветру, – она научилась почти не дышать, когда нужно. Улица впереди уходила по крутому склону, врезаясь в площадь, вымощенную плитами, будто вырезанными из чьих-то окаменевших костей – почему-то в голове мелькнуло сравнение с лопатками, достаточно плоскими, чтобы лечь под ноги пришельцев. Воздух стал плотным, вязким, как будто пропитан не кислородом, а чем-то тёплым и живым – пульсирующим. Она не видела никого, но чувствовала: кто-то наблюдал за ней, неотрывно, но не так, как глядели в спину простодушно алкающие хищники – не с голодом, не с жаждой плоти. Нет. Это что-то хуже. Это было внимание, какое оказывали редкому экземпляру, какому-то диковинному цветку, выросшему вдруг на помойке и удивившему исследователя, каждый день проходившего мимо и бросавшего случайный взгляд на гору мусора, где уж точно ничего любопытного не могло появиться. С интересом. С изысканной, сдержанной, леденящей вежливостью.

Она уже хотела развернуться, но в этот момент он появился.

Не из тени. Не из ниоткуда. Просто – стал там, как будто всегда стоял, как будто она его не заметила. Он был высок, укутан в длинный диковинного тёмно-фиолетового оттенка плащ; его лицо – человеческое, почти красивое, с резкими скулами и тонкими губами, – казалось нарисованным слишком чётко, как портрет, созданный не от любви к искусству, а сотканный из всего самого тёмного, что могло виться в душе. Глаза его – тёмные, но не чёрные. В них было движение, как будто в глубине их плавали звёзды, затянутые туманом, или, может быть, города, тихо догорающие в пепелище вдали.

– Аврора, – произнёс он, и она дрогнула.

Голос его был мягким, тёплым, как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия, готового вот-вот впиться в плоть. Знакомым. Она узнала его – не потому что слышала раньше, а потому что он уже звучал в её снах. В тех, что она не помнила. В тех, что она старалась забыть.

Она отшатнулась. Врезалась спиной в стену. Сердце грохотало, обезумев.

– Не бойся, – проговорил он самое банальное и самое пугающее, что только мог, и шагнул вперёд. Всего один шаг, но расстояние между ними будто исчезло, сколлапсировало в крохотную точку. Он стоял уже слишком близко. – Я не причиню тебе вреда, – продолжил он, и в его голосе звучало что-то, во что хотелось поверить. Отчего хотелось упасть на колени и шептать в исступлении, пока не отсохнет язык: “Возьми меня, научи, спаси”.

– Ты… ты – не человек, – выдавила Аврора, дрожа.

Она воображала этот момент совершенно иначе. Придумывала, как прочитает древнее заклинание, неожиданно и вовремя появившееся в голове; сумеет исчезнуть, щёлкнув пальцами, как фокусница; или произойдёт нечто такое, что выбросит её далеко за пределы пространства – и от безымянного города, где жило одно существо, охотно привечающее гостей, подальше.

Но чуда не случилось.

Он улыбнулся. Улыбка была идеальной. И неправильной. Как будто в его рту было слишком много зубов.

– Человек или не человек, нет, в сущности, разницы, – он покачал головой. – Для тебя… я могу стать кем угодно. Проводником. Наставником. Другом. – он наклонил голову. – Ты ведь видишь, Аврора. Видишь сны, которые не должны существовать. Видишь миры, которых не может быть. Ты блуждаешь, но не понимаешь, как управлять сим ценнейшим, редчайшим даром. Давненько я не видел смертных тел, что получали подобные дары.

Она сжала кулаки. В голове шумело. Вспышки – обрывки снов, в которых она бежала по лестницам, уходящим в небо, или падала в океан, полный глаз и рук, хватающих, сминающих и рвущих на части. Сны, в которых он незримо присутствовал, как на любимом спектакле, скрывшись в темноте персональной ложи. Всегда.

– Я не хочу… я не хочу этого, – прошептала она. – Я просто…

И Аврора запнулась, прикусив язык до крови.

– О, но ты хочешь, – отозвался он тихо, почти ласково. – Ты хочешь домой, наивно полагая, что остался там кто-то, кто отчаянно верит, будто однажды ты вернёшься. Жаждешь контроля. Мечтаешь, чтобы это больше не происходило с тобой, чтобы не приходилось слоняться по страшным мирам, где нет места неподготовленным смертным. Я могу научить тебя. Могу показать, как уходить. Как выбирать. Как останавливаться. Как властвовать.

Он протянул руку. Белая, длинная, с пальцами, чуть слишком гибкими, прямо-таки ползучими, как у осьминога, как если бы кто добавил человеку больше фаланг. Такими, пожалуй, Рахманинова играть – самое оно.

– Я не враг тебе, Аврора. Я – возможность. Ты ведь устала бегать? Устала быть жертвой? Устала засыпать в ужасе? Устала прятаться вечно в тенях миров, сотканных из мрака и боли? Я вижу, как ты дрожишь. Как ты царапаешь кожу, будто хочешь содрать с себя этот мир. Я вижу, как ты горишь внутри. Ты – редкость. Извнаружница. Та, кто может творить, а не просто бегать.

Его голос стал глубже. Земля под ногами дрогнула – или это был её пульс?

Он продолжал, пока она жалась в стену:

– Я могу дать тебе силу. Не ту, что ломает кости. Ту, что переписывает реальность. Ту, что позволяет тебе выбирать, где ты очутишься, а не мчаться за незримой направляющей дланью самозванца-божества, нисколько не заинтересованного в тебе. Ту, благодаря какой ты сама решишь, кем ты будешь. Что ты увидишь. И, что самое любопытное, – что увидят другие.

Аврора глядела, не моргая, на его ладонь, обманчиво доброжелательно предлагающую пойти следом и разгадать вселенские тайны, не предназначенные для хрупкого людского разума. И вдруг поняла: едва прикоснётся – всё изменится. Если откажется – он не уйдёт. Он продолжит, затаившись и подглядывая, ждать. Он будет находить её. В каждом сне. В каждом мире. В каждом мгновении между пробуждением и падением в следующий кошмар.

– Почему… – выдавила Аврора, – почему ты хочешь мне помочь?

Он замер, и в его глазах загорелся нездоровый огонёк. Нечто голодное, голодное таким лютым голодом, что поглощение каждого атома вселенной не сумело бы его унять. Но не плотское. Нет. То был сугубо научный интерес. Как у хирурга, впервые увидевшего живой организм, способный регенерировать конечности. Как у археолога, нашедшего город, построенный на костях канувших в Лету богов. Как у энтомолога, которому посредь джунглей вдруг села на шляпу считавшаяся вымершей бабочка. Как у фольклориста, в глухой деревеньке отыскавшего подлинного проводника между мирами, могущего путешествовать через воду.

– Потому что ты – загадка, – отозвался шёпотом, отдававшимся в голове от стенок черепа, он. – Потому что ты – возможность. И потому что мне любопытно то, как ты старательно противишься. Это делает всё… интереснее. Не таким пресным, как обыкновенно. Подумай, Аврора, – с нажимом произнёс он, и его голос теперь звучал внутри её головы, как будто он там поселился. – Ты ведь знаешь, что одна не выберешься. А я помогу тебе научиться открывать двери. Все двери. Даже те, что открывают пространство извнаружи.

Он отступил. Исчез. Не растворился постепенно, обращаясь из нечто в ничто, – исчез, скомкав пространство, как неудачный черновик, словно его и вовсе не было. Но в воздухе остался запах – не гнили, не серы, а чего-то странного: старых книг, озона и цветов, которые не росли на Земле.

Аврора осталась одна, но больше не ощущала себя одинокой. Она чувствовала наблюдение; но, хуже всего, – не просто искушение, а острую, мучительную жажду согласиться, потому что впервые за долгое-долгое время ей предложили выход, а не блуждать среди многочисленных дверей, за каждой из которых поджидали ужас и смерть.

Мамочка, помоги.

Аврора точно знала одно: кто заверяет, что не враг, тот точно не друг; а в моменты, когда говорят, что бояться не нужно, стоит умирать от ужаса.

***

Понятие о времени в этом городе весьма растяжимое; иной раз случались живописные закаты, какими в иных обстоятельствах Аврора бы любовалась бесконечно и ждала с трепетом момента, когда зажгутся первые бриллианты прихотливо разбросанных звёзд; порою – дивные рассветы, полные ласковых и пастельных цветов, столь отчётливо контрастирующие с окружающим запустением, что становилось не по себе; но никакой закономерности в наступлении ночей и смене времени Аврора так и не заметила, будто чья-то могучая воля переключала, как пультом, освещение за окном.

Как бы то ни было, но ещё одну ночь Аврора перекантовалась в пустом доме.

Дом был неправильным. Тут ничто не было правильным, если посмотреть.

Он стоял поодаль от улицы, как будто его оттолкнуло от других зданий – или, наоборот, другие отшатнулись от него, оставив широкое, пустое пространство, по которому не шла ни одна тварь, даже самые дерзкая, голодная, пьяная от чужой боли. Снаружи дом выглядел так, будто его вырезали из цельного куска тьмы, застывшей в прихотливом архитектурном стиле, до которого не додумались человеческие зодчие. Стены выложили не из камня, не из кирпича, не из чего-то, что Аврора могла бы назвать, – они напоминали скорее шкуру какого-то древнего, мёртвого существа, пересохшую, но всё ещё тёплую на ощупь, с едва заметным пульсом под поверхностью. Иногда, если прижаться ухом, получалось расслышать внутри тихое, глубокое бормотание – не голоса, не слова, а звуки, будто кто-то медленно перелистывает страницы книги, написанной на языке, где все буквы – это вздохи; или утробно сопел, погружённый в дрёму.

Дверь представляла собой разрез – вертикальную щель в плоти стены, которая медленно раскрылась, как зрачок в змеином глазу, когда Аврора подошла ближе. Она не успела ни постучать, ни прикоснуться, но дом словно заметил её появление и решил, что она достаточно хороша, чтобы войти внутрь.

Изнутри всё было ещё хуже. Потолки изгибались под углами не просто подозрительными – невозможными; линии уходили в стороны, которые не должны существовать, сходились в точках, что не могли быть точками, потому что они двигались. Стены сужались и расширялись, как грудная полость при дыхании, и порой, если глядеть слишком долго, казалось, что комната поворачивалась, а ты вдруг оказывался на потолке, не успев понять, когда это случилось. Пол покрывало нечто наподобие шершавого мха. При каждом шаге под ногами происходило едва уловимое сжатие, как будто ты ступаешь по живому животу. Надо сказать, спать на этом совершенно не хотелось: как поглотит под шумок посреди сна, но иного варианта не оставалось.

Окна походили на глаза. Маленькие, глубоко вросшие в стены, с радужками, похожими на кольца планет, и зрачками, медленно поворачивающимися вслед за каждым движением Авроры. Они не моргали – они смотрели, очень долго, с каким-то болезненным любопытством. Когда Аврора пыталась уснуть, она ловила себя на том, что и сама смотрит в эти настойчивые глаза – и в их зрачках отражалась не она, а что-то другое. Что-то с её лицом, но без глаз. Или с глазами в неправильных местах.

В одной из комнат стоял стол, если это вообще можно было назвать столом. Сотканных из переплетённых костей – не человеческих, не животных, а таких, что, кажется, не могли принадлежать никакому существу, жившему в трёх измерениях. Кости соединялись не сухожилиями – они росли друг из друга, как ветви дерева. На столе покоилось то, в чём Аврора почти безошибочно угадал книгу, с переплётом из сухой кожи и страницами из тонких плёнки, напоминающим стеклянных рыб. На них не было текста. Только пятна. Пятна, которые двигались, как медузы, и иногда складывались в слова, которые Аврора почти понимала, но стоило прочитать – и они исчезали, оставляя после себя пакостное ощущение, будто она забыла что-то важное. Очень важное.

Никто из вольных и невольных обитателей города не заходил сюда – даже самые дерзкие твари, что грызли друг друга за остатки разума, обходили странный дом стороной. Аврора видела, как один из семиглазых шерстяных подошёл к порогу, понюхал воздух и отполз, издавая звуки, похожие на плач. Дом был чужим даже для чужих. Но, возможно, в самый раз для неё.

Ночью он менялся. Стены сдвигались. Двери-щели появлялись там, где их не было. Иногда она просыпалась в комнате, которой не помнила. Иногда – в той же, но с другим потолком. Один раз она открыла глаза и увидела, что лежала на потолке, при этом не падая. Гравитация не сломалась – всего лишь правила поменялись. Иногда из стен доносились воплощенные в ощущениях мысли, чужие, холодные, как лёд, но живые, касающиеся разума и оставляющие на нем гнилые отпечатки; мысли о том, как вкусна плоть, как сладостно страдание, как прекрасно, когда разум ломается, как хрустальная ваза под молотком.

Но не её мысли. Не её.

Аврора спала урывками. С закрытыми глазами, но с открытым сознанием, потому что сон здесь – опаснее бодрствования. Сон – это дверь. А двери в этом доме и мире открывались сами.

И вот тогда, лёжа на этом странном, дышащем полу, чувствуя, как стены медленно сжимаются, как будто дом собирался проглотить её и неспешно переварить, Аврора впервые подумала: а вдруг спасение – это не побег? А вдруг спасение – это согласие?

А вдруг единственный, кто мог, пусть и с подвохом, ей помочь, – это он?

Как его вообще звали?

– Тсат’йя.

Аврора села и едва не закричала.

Не потому, что услышала или испугалась.

А потому, что узнала. Имя возникло в её голове – не как мысль, не как воспоминание, а как внедрение, будто чужие слова прошили её сознание и оставили там клеймо. Оно пришло не из памяти, а извне. Из тьмы за стенами. Из пульсирующего мха под ладонями.

Тсат’йя.

Чужеродное имя скользнуло по нервам. Оно не имело земного произношения – не было в нём ни “с”, ни “т”, ни “я” в человеческом понимании. Это был звук, который не должен существовать, сдвинутый на полтона в сторону от реальности, как нота, сыгранная на инструменте, сделанном из костей умерших богов. Когда Аврора попыталась повторить его про себя, у неё заболели глаза и загудела голова, а в висках застучало, будто череп – слишком хрупкая упаковка для такого объёма сокрытого смысла.

И тут же – он появился, как если бы он всегда ждал, а её разум только сейчас решил его увидеть. Как если бы он был частью воздуха, частицей пыли, срезом времени – и лишь теперь выбрал конкретную форму.

– Ты знаешь моё имя, – сказал он, и голос его был мягким. Почти добрым. Но каждое произнесённое им слово размножалось в голове, как вирус.

Аврора отползла было, но наткнулась на пол. Или на стену. Или это опять потолок?

– Я… я не…

– Ты вспомнила, – перебил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на удовольствие. – Не из рассказов. Не из легенд. Из ткани мира. Ты чувствуешь меня, Аврора. Как ощущаешь щели между бранами.

Он сделал шаг – и пол провалился. Беззвучно, как будто материя под ногами на миг отказалась быть собой.

– Я – Тсат’йя.

Имя ввинтилось в сознание. Чистый смысл, от которого вздулись виски. Аврора издала хриплый, животный стон – так могли кричать древние люди, впервые осознав, что они такое. В её глазах лопнули капилляры, залив белки багровым туманом. Тёплая струйка крови потекла из носа, обагряя губы и заливая рот.

– Я не бог в вашем понимании, – продолжил он, и слова возникали прямо в её черепе, бились в костяной решётке и тревожили каждый нейрон. – Я – принцип. Я – знание, которое существовало до разума. Я – тишина, что остаётся, когда все вопросы исчерпаны.

Он наклонил голову. Слишком плавно. Сочленения двигались не так, как у человека.

– Ты полагаешь, я причиняю страдания? – его губы растянулись. Улыбка была чересчур широкой, обнажая идеальный частокол зубов, которых было больше, чем должно быть. – Я не причиняю боль. Я обнажаю. Снимаю покровы. Показываю изнанку мироздания, которую ваши синапсы отказываются регистрировать.

Он протянул руку. Пальцы – длинные, тонкие, с слишком большим количеством суставов – изогнулись в немом вопросе. На кончиках пальцев вместо ногтей пульсировали и вращались микроскопические символы – геометрические, неевклидовы, живые.

– Они сходят с ума, слыша мои истины? – его ладонь парила в сантиметре от её кожи, и от неё исходил холод, не имеющий ничего общего с температурой. – Это не моя вина. Это – их несовершенство. Их сознание – хрупкий сосуд. А я – океан.

Кончик его пальца коснулся её виска.

И в этот миг её разорвало изнутри.

Бесконечные браны реальности, плавящиеся и прорастающие друг в друга.

Чёрные дыры, пожирающие не материю, а сам смысл.

Цивилизации, возводящие монументы из собственных ошмётков ДНК.

Звёзды, что не горят, а вопят от осознания своего одиночества.

И в сердцевине этого хаоса – он.

Тсат’йя.

Не правитель. Не разрушитель.

Просто… фундаментальный факт.

Как закон тяготения. Как энтропия. Как неотвратимость.

– Я не жажду тебя сломать, – прошептал он, и его голос вернулся изнутри её черепа в комнату, став от этого ещё более чужим. – Я желаю, чтобы ты выстояла.

Он смотрел на неё взглядом, лишённым всего человеческого: без осуждения, без жалости, без любопытства.

– Ты – первый человек, что способен проходить сквозь щели и сохранять целостность паттерна. И я хочу тебе помочь.

Он замолчал, дав ей прочувствовать тяжесть этих слов.

Аврора содрогнулась.

Слёзы катились по её щекам, смешиваясь с кровью.

Он не лгал.

Он не соблазнял.

Он констатировал.

И самое чудовищное было в том, что она поверила.

Не его обещаниям. Не его намерениям. А тому, что лишь он один способен увидеть в её кошмаре логику. Увидеть в ней саму себя.

– Помоги мне, – выдавила она.

Голос звучал чуждо, сорвано, но в нём впервые за бесконечно долгое время звучала ясность.

Тсат’йя улыбнулся. На этот раз его улыбка была почти человечной – тщательно сконструированной копией, идеальной и оттого пугающей. Но в глубине его глаз, за бесчисленными отражениями, что-то зашевелилось. Нечто, никогда не бывшее и не могущее быть человеком.

– Идём, – он протянул руку.

И пространство вокруг содрогнулось.

Кем или чем бы ни был Тсат’йя, но он позволил Авроре отдохнуть и не давил одним своим присутствием, словно затаившись где-то во мгле и даже отведя взгляд, чтобы не беспокоить излишне. Выделенная ей комната была, на первый взгляд, совершенно обыкновенной для человека; и Аврора невыносимо, чрезмерно, титанически устала для того, чтобы всматриваться и до маниакального старательно искать подвох. Больше всего она желала безопасности – и пусть пришлось довериться существу, в одно чьё существование в прошлой жизни она не поверила бы никогда, в хаосе безумия выбирать не приходилось.

Едва упав на постель, Аврора уснула. И, к счастью, Тсат’йя не стал тревожить её.

Аврора пришла в сознание не от звука, не от внезапного холода и не от приступа знакомого леденящего страха, но от его абсолютной, всепоглощающей противоположности – от тишины. Это была не просто тишина как отсутствие шума; это была тишина-сущность, тишина-присутствие, настолько полная и совершенная, что она обретала физическую плотность, давила на барабанные перепонки невыносимым, беззвучным гулом абсолютного вакуума. В ней не было ни намёка на скрип половицы, ни отдалённого шороха ветра за стенами этого места, ни даже собственного пульса, будто бы сердце, внемля всеобщему затишью, затаилось и перестало биться. Лишь на самой границе восприятия, в подкорке сознания, жило тончайшее, едва уловимое жужжание – не механическое, не электронное, а скорее органическое, словно где-то в самых недрах реальности, в её каменных порах, неустанно трудился неведомый механизм, питаемый не электричеством, а чем-то куда более древним и фундаментальным. Как будто где-то в самой основе мироздания вдруг очутился разгневанный осиный рой – вот что это напоминало.

Она медленно поднялась, и постель под ней оказалась обманчиво простой: деревянная рама, грубое покрывало из неопознанной ткани, подушка, набитая чем-то упругим и безжизненным, что не было ни пухом, ни ватой, ни пером, ни чем ещё, что Аврора могла бы определить; однако пахло оно морем – и на миг Авроре подумалось, что там – водоросли или некое их безумное подобие: какие-нибудь губчато-игольчатые плоские и извивающиеся, будто черви, водоросли нечеловеческого оттенка, какой людской глаз воспримет исключительно как мешанину всего и всея. Но стоило её взгляду скользнуть по стенам, как её охватило смутное, тошнотворное чувство узнавания чего-то глубоко неправильного. Комната… комната претерпела изменение.

Внешне она сохраняла видимость человеческого жилища: стены из серого камня, единственное окно с мутноватым квадратным стеклом, за которым ничего не видать, деревянный пол. Но при более пристальном взгляде открывалась неестественность: углы были сведены с геометрической, поразительной точностью, линии плинтусов и стыков стен идеально прямы, без малейшего намёка на погрешность, всё было выверено до микрона, словно это помещение было возведено по чертежам, составленным существом, которое досконально изучило концепцию человеческого жилища, но никогда не ощущало его. Возникало стойкое ощущение, что некий архитектор получил команду: “Создай место, где человек почувствует себя в безопасности” – и машина исполнила приказ буквально, не ведая, что истинный ужас часто проистекает не из безобразного хаоса, но из стерильного, абсолютного, бесчеловечного порядка.

Дверь отворилась беззвучно, без предупреждающего скрипа или стука.

В проёме стоял Тсат’йя. Он не двигался, не выражал никаких эмоций, он – присутствовал, и само его существование теперь воспринималось не как подавляющая сила, а как неотъемлемая часть фонового шума мироздания – подобно реликтовому излучению, он стал константой, к которой сознание неизбежно привыкало, но никогда не могло игнорировать полностью.

– Ты пребывала в состоянии сна двадцать девять часов в пересчёте на стандартный человеческий временной цикл, – возвестил он, и его голос прозвучал как констатация объективного факта, лишённая какого-либо намёка на заботу или упрёк. – Это превышает допустимые пределы для твоего метаболизма. Ты утрачиваешь контроль над телесной оболочкой в моменты релаксации.

– Но я устала, – попыталась парировать Аврора, силясь скрыть непроизвольную дрожь в своих пальцах.

– Усталость есть слабость, – откликнулся он с холодной прямотой учёного, декларирующего аксиому. – А слабость есть уязвимость, и —н пересёк порог. Дверь за его спиной закрылась. Не захлопнулась, не отодвинулась. Она попросту растворилась в стене без следа – Сегодня мы приступим, – заявил он. – Если ты желаешь обрести власть над переходами, тебе надлежит постичь, что ты есть.

– Я – человек, – заявила Аврора с внезапной для неё самой решимостью, отчаянно цепляясь за этот краеугольный камень своей идентичности. И что-то будто заставило её говорить и говорить, изливая душу: – Я существую в границах, очерченных моей плотью. Я осознаю пределы своего “я” там, где заканчивается моя кожа, и любое её повреждение причиняет боль, что уж говорить о таком глубинном вторжении, как, скажем, проникновение ножа. Любая попытка выйти за эти пределы грозит мне шоком, травмой или же полным уничтожением.

Она произносила это, разжёвывая самоочевидные истины существу, абсолютно лишённому базового понимания человеческой природы, – словно объясняла ребёнку, что пламя обжигает, а лёд холоден.

Тсат’йя уставился на неё.

В его взгляде не читалось ни насмешки, ни снисходительного сочувствия.

Лишь чистое, неподдельное недоумение. Словно она только что с пафосом провозгласила, что вода влажна, а небо голубо, – и ожидала, что это станет откровением.

– Какая поразительная недальновидность, – произнёс он на удивлённо-тихом выдохе. – Формы жизни, основанные на дезоксирибонуклеиновой кислоте и белках, поистине неисправимо примитивны в своём самовосприятии.

– Что? – Аврора напряглась.

– Ты искренне полагаешь, что твоя сущность ограничена эпидермой? – он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось. – Ты мыслишь категориями, где твой разум является пленником костяной темницы черепа? Где твое “я” не простирается дальше плоти? Удивительная человеческая природа.

– Ну… да, – выдохнула Аврора. – Разве может быть иначе?

– Тогда каким образом ты совершаешь переход? – поинтересовался он с искренней любознательностью. – Как ты проходишь сквозь щели между бранами, если твоя телесная оболочка является непреодолимой границей?

– Я… не знаю. Я… ну… это магия?

Тсат’йя, казалось, вот-вот закатит глаза. По крайней мере, вздох он издал такой, что Аврора мучительно покраснела и опустила взгляд.

– Ты перестаёшь быть той, кем была, в момент перехода, – безжалостно оборвал он. – Ты становишься чистой последовательностью, информационной моделью, воспоминанием, которое перезаписывается в новой точке пространства-времени. Твоя плоть – не более чем временный контейнер. Оболочка, которую должно отринуть, едва она станет мешать.

Он протянул руку.

На его ладони лежал крошечный кристалл, мерцавший смутным внутренним светом и пульсировавший в такт неведомому ритму.

– Это – карта твоего сознания. Я считал её паттерн, пока ты пребывала в состоянии сна.

Аврора отпрянула и воскликнула, не то смущённая, не то разозлённая:

– Ты что сделал?!

– Я не причинил вреда плоти. Я лишь считал информацию. Подобно тому, как учёный считывает данные с повреждённого носителя, пытаясь восстановить утраченные файлы.

– Но… я же не согласилась! Может, я была против! – Аврора захлебнулаьс возмущениями, сама не понимая, куда пропал весь страх перед этим существом. Да он елозил этими своими пальцами прямо в её мыслях!

– Ты дала согласие на обучение, – возразил он, и в его тоне сквозила непоколебимая уверенность в собственной правоте. – А процесс обучения неминуемо требует полного доступа к объекту изучения.

Он поднёс кристалл к свету – вернее, к тому, что имитировало свет в этой комнате. Мерцающий объект вспыхнул – и на мгновение сознание Авроры пронзило видение: она увидела себя, но не отражение в зеркале; себя как паутину из сияющих нитей-нейронов, сплетённую с самыми трещинами и разломами пространства-времени; себя как аномальный узел в ткани реальности; себя как нечто, само существование которого бросало вызов всем известным законам мироздания.

– Ты – не человек, – без тени сомнения провозгласил Тсат’йя. – Ты – аномалия. Живой парадокс.

– Я – Аврора, – прошептала она в последней, отчаянной попытке самоидентификации. Будто если много-много раз повторять своё имя, то оно материализуется и придаст уверенности в существовании собственной личности.

– Бесспорно, – кивнул он. – И в этом заключается твоя главная опасность. И ценность. Закрой глаза, – тут же скомандовал Тсат’йя тоном, определённо не терпящим возражений.

– Зачем?

– Потому что зрение – величайший обманщик. Оно приковывает тебя к иллюзии материальной формы.

Она повиновалась, погрузившись во тьму под своими веками.

– Теперь вообрази, что ты находишься вне тела.

– Я не могу…

– Сможешь. Ты проделываешь это бессознательно каждый раз, когда пересекаешь границу. Ты просто не сохраняешь память об этом акте.

– Я боюсь.

– Страх – всего лишь сигнальная система. Не запрет.

Воцарилась тишина.

Затем его голос зазвучал вновь, но уже не извне, не из того, что можно назвать ртом, а изнутри её собственного черепа:

– Ощути, где заканчивается твоя физическая оболочка. Ощути, где начинается… иное. Теперь отпусти искусственную границу. Позволь коже перестать быть непроницаемой стеной. Позволь разуму излиться вовне. Позволь себе стать чем-то большим.

Аврора затрепетала.

Её охватило ощущение, будто костяной шлем черепа стал тесен для её сознания; будто её пальцы мысленно протянулись и коснулись каменной стены; будто она обрела зрение за своей спиной и теперь пристально пялилась себе же в затылок.

– Довольно, – взмолилась она. – Умоляю!

– Открой глаза, – распорядился Тсат’йя.

Она подчинилась и тут же обернулась: на стене позади, на холодном сером камне, отчётливо виднелся светящийся отпечаток, точь-в-точь повторяющий форму её ладони.

– Бред, – безапелляционно констатировала Аврора. – Полная чушь.

– Это – первый шаг, – покачал головой Тсат’йя, и в глубине его бесчеловечных глаз, за мириадами отражений, мелькнула искра чего-то, что можно было принять за одобрение. – Завтра мы будем учиться возвращаться.

***

– Мне симпатично слово интерстиций, да и оно понятно тебе.

Чем бы ни было это пространство, но, наверное, такое определение ему подходило: они словно оказались не в каком-то конкретном мире, а в пространстве между. Не в извнаружи – нет, где-то ещё; где-то, откуда Тсат’йя глядел сквозь квадратные звёзды на всё то, что приковывало его внимание и требовало вмешательства. Ни пола, ни потолка, ни стен; ни верха, ни низа – ни следа привычных геометрий, ни единого концентрированного пейзажа – лишь вихри потенциальных реальностей и безудержное завывание ветра из щелей между бранами, неплотно прилегающих друг к другу.

…паника накрыла её мгновенно. Она не подкрадывалась неспешно на мягких лапах, не замерла перед прыжком в кустах – она обрушилась всей громадой волны-убийцы, вышедшей откуда-то из недр глубинного океана, разбивая и уверенность, и показное бесстрашие, и даже любопытство человека, получившего шанс увидеть всё то, об изучении чего прежде и мечтать не смел. Паника атаковала её стремительнее вспышки света, не как эмоция, а как фатальная ошибка в операционной системе. Сознание, скомпилированное для работы в трёх измерениях с линейным временем, получило на вход данные, для обработки которых у него не было ни процедур, ни библиотек. Мысли пошли вразнос, пытаясь найти точку опоры в бесконечной регрессии не-пространства, и отказывая, одна за другой, как сервера под DDoS-атакой абсурда. Это был ужас не души, а кошмар плоти. Каждая клетка её тела, каждое нервное окончание, сформированные миллионами лет эволюции в предсказуемом мире, вдруг получили от органов чувств единственный сигнал: “ОШИБКА! ОШИБКА! ОШИБКА”. Не страх смерти, а ужас перед не-жизнью, перед состоянием, для которого у биологического организма нет названия. Словно всё её существо одновременно схватили судорогой и растворили в кислоте.

Это было похоже на то, как если бы все её чувства одновременно начали передавать сигнал максимальной интенсивности. Невыносимый белый шум в ушах, боль от света, который нельзя назвать светом, зуд на коже от прикосновения пустоты, вкус распадающихся элементарных частиц на языке. Её нервная система, атакованная абсолютным Ничто и вместе с тем одновременно Всем, кричала одним-единственным доступным ей способом – чистым, животным ужасом.

Аврора почти услышала, как лопались её нейронные связи.

И тут – его голос.

– Это не хаос, – заговорил Тсат’йя неспешно, старательно проговаривая каждое слово, отчего его челюсти двигались, как у мехатроника. – Это архитектура. Видишь узлы гравитационного напряжения? Слышишь, как бьётся свет в той бране? Прислушайся. Обратись к миру снаружи, не анализируй тем, что у тебя внутри. Постарайся забросить сеть восприятия дальше, чем когда-либо.

На мгновение Аврора успокоилась, ощутив себя не беспомощной подопечной, а почти коллегой, пусть и неопытной, пусть смертной, пусть в объятиях мясной оболочки; и этого мгновения ей хватило, чтобы вгрызться в мир вокруг, каким бы ненормальным тот ни казался.

Тсат’йя улыбнулся.

***

– Каково это – быть человеком?

Аврора дрогнула. Воздух в комнате, и без того натянутый, словно застыл окончательно. Обыкновенно Тсат’йя не имел привычки что-либо спрашивать: он был источником мудрости, но никак не тем, кто вопрошал; в её глазах он – тот, кто ведал абсолютно всё, но, видимо, знание не всегда равнялось пониманию. Он мог описать в точности химический состав слёзы, нейронные пути, ведущие к боли, спектр света, воспринимаемый сетчаткой. Но это – это не то. В сознании, замутнённом усталостью и страхом, вдруг всплыл обрывок из давно забытого курса философии, прослушанного ради сдачи одного из кандидатских минимумов в её прошлой, призрачной жизни. Пыльная аудитория, доска, испещрённая мелом, вредный преподаватель, представлявший собой целую кафедру: в Новоакадемсеверск как-то не горели желанием ехать философы. Один вот только выбрался.

Квалиа. Невыразимые, сугубо личные, субъективные качества опыта. Краснота красного. Горечь полыни на языке. Боль от удара молотком по пальцу. Как объяснить тому, кто никогда не видел, что такое “красный”? Как описать боль тому, у кого нет нервной системы? Можно измерить длину волны, описать активацию ноцицепторов, но сама сущность переживания ускользает, остаётся запертой внутри сознания.

И другой мысленный эксперимент, пришедший на смену первому – комната Марии. Учёная, которая знает всё о цвете, о физике света, о биологии зрения, но живёт в комнате, где всё чёрно-белое. И вот она выходит наружу и впервые видит спелое яблоко. Узнаёт ли она что-то новое? Получает ли она новое знание? Ответ – да. Она узнаёт, каково это – видеть красный цвет; и не просто красный цвет – а насыщенный красный, красный слепого яблока, красный такой, что непременно хочется впиться зубами. А уж само действие впивания зубами – это уже совершенно иной опыт, не говоря о том, что последует после.

Тсат’йя и был Марией. Он знал всё. Он – ходячая энциклопедия мироздания. Но он только вышел из чёрно-белой комнаты и смотрел на Аврору – на её спелое яблоко человечности, как бы дико, мерзко и безумно то ни звучало, – с тихим, ненасытным любопытством. А мог ли он вовсе осознать, что не знал того опыта, какой ему требовался?

– Это… сложный вопрос, – её голос сорвался. – Это как пытаться объяснить слепому от рождения, что такое синий цвет. Ты можешь сказать, что это длина волны от четырехсот пятидесяти до четырехсот девяносто пяти нанометров, что это холодное, спокойное, что это цвет неба и океана. Но это не будет синим. Это будет лишь набором данных.

Она замолчала, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли.

– Быть человеком – это чувствовать, что твоё сознание заперто в темноте черепа. Оно получает сигналы от нервных окончаний – электрические импульсы, химические реакции. И оно окрашивает их. Превращает в квалиа. В ощущение тепла от чашки чая в руках. В сладость спелой груши. В ноющую боль в спине после долгого дня, когда сидишь, сгорбившись, над компьютеров и даже забываешь поесть, потому что настолько увлеклась работой. В запах дождя, от которого щемит сердце от непонятной тоски, потому что вдруг навевает воспоминания о детстве, о бабушкином доме, о том, как ты пряталась под крышей её старого домика, у которого на чердачном окне нет стекла – только ставни. Это знание, что всё это конечно. Что однажды сигналы прекратятся и темнота в черепе станет абсолютной. И от этого… каждый миг, каждая крошечная радость, каждая боль – они такие яркие. Такие острые. Потому что они единственное, что у тебя есть. Единственное доказательство, что ты существуешь. Это в какой-то момент начать бояться, что всё закончится – и ты больше никогда ничего не увидишь, потому что ты умрёшь. Но мир продолжит существовать – продолжать быть и являться, возможно, даже те люди, которых ты знала, но ты-то закончишься совсем, навсегда, безвозвратно. А мир – останется.

Она выдохнула и посмотрела на него, на это совершенное, бесстрастное существо, знающее всё и не знающее ровным счётом ничего.

– Ты спрашиваешь, каково это – быть человеком? Это каково – быть одиноким узником в собственной голове, который из электрических импульсов и химических реакций строит целую вселенную смысла и чувств. Я не знаю, как объяснить, каково это – быть человеком. По-моему, чтобы полноценно понять, что такое человек изнутри, надо им стать. При всём уважении, Тсат’йя, – Аврора даже уважительно склонила голову перед наставником, – я боюсь, что ты не сможешь понять целиком, что это такое. Но, может, это не так страшно. Как оно там? Человек – даже не секунда в истории галактики? Аттосекунда, если повезёт. Думаю, и я тоже полностью не понимаю, что такое – быть человеком.

Аврора ненадолго замолчала, а он не стал тревожить её молчание.

– Мне очень не хватает тут ощущений. Знаешь, что выдаёт в тебе нечеловека? Во всём том, что ты творишь и контролируешь?

– Что же?

Неужели ей не показалось – и в голосе всезнающего существа, хранителя тайн вселенной, великого знатока всего и всея прорезалось любопытством? Аврора не смогла сдержать улыбки.

– У тебя ничем не пахнет.

Они помолчали. Воздух, казалось, вобрал в себя её слова, её боль, её тоску по запахам, и стал от этого ещё более безжизненным и стерильным.

– Хочешь познать, каково это – быть мной?

Голос Тсат’йи прозвучал не как насмешка, не как вызов. Это было предложение. Чистое, безобманное, как протянутая рука с неизвестным инструментом. Аврора, всё ещё находясь под властью собственного откровения, лишь кивнула. Слова застряли в горле, спрессованные в комок ожидания и ужаса. Он не стал приближаться. Не сделал никакого жеста. Он просто разрешил – и это случилось.

Это не было видением космоса, рождением звёзд или падением империй. Это было проще. И оттого – невыразимо ужаснее.

Время перестало течь.

Оно не остановилось. Оно сложилось. Развернулось веером. Случилось всё сразу.

Аврора ощутила, как крошатся её зубы о яблоко, которое она ела в семь лет. Одновременно с этим она почувствовала сухую горечь на языке от таблетки, которую примет через сорок лет – если доживёт, если мир будет существовать, если всё это не сон. Она вскрикнула от боли ушибленной коленки, катаясь на велосипеде в одиннадцать, и в тот же миг застонала от первой схватки, которой ещё не было и, возможно, никогда не будет. Песок из песочницы под ногтями, хлопок двери машины скорой помощи, запах больничного раствора, восторг от первой пятёрки, кислый вкус пролитого вина на свидании, которое закончится ничем, – всё это обрушилось на неё. Не воспоминаниями. Фактами. Событиями, лишёнными последовательности, причинности, смысла. Битами информации, существующими в одной точке и сжатыми до самого предела, что ещё чуть-чуть усилия – и разверзнется чёрная дыра.

Она стала не потоком, а срезом самой себя, протяжённым от рождения до смерти. Всё, что она когда-либо ощущала и могла ощутить, нагрянуло здесь и сейчас. Не было “до” и “после”. Не было “почему”. Было только “что”.

Это длилось меньше планковского времени.

Для её сознания, сформированного линейным временем, этот опыт стал агорафобией вселенского масштаба. Её я, её нарратив, её история – всё это оказалось иллюзией, тонкой плёнкой, натянутой над бездной хаотичного, одновременного бытия. Её тошнило от этого всеприсутствия. Её разрывало на части от этого отсутствия выбора, развития, цели.

И в самый пик этого ужаса, в самый центр этого вихря, она поняла, что для него это – норма; что так он смотрит так всегда; что для него её трогательная история жизни – не повесть с началом и концом, а статичная, разом данная картина, которую можно изучать целиком, как единую и совершенно плоскую данность, произошедшую единомоментно.

Опыт отступил так же внезапно, как и нахлынул.

Аврора рухнула на колени, её вырвало на идеально ровный, бездушный пол. Всё её тело била мелкая дрожь. Слёзы текли ручьями. Она подняла взгляд на Тсат’йю, но его глазах не нашла ни удовлетворения, ни жалости. Лишь тихое, предельное внимание учёного, ждущего результата, чтобы его старательно зафиксировать и запротоколировать.

– Почему? – просипела Аврора, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Теперь ты знаешь, – ответил он просто. – Теперь у нас есть общая точка отсчёта. Ты дала мне квалиа. Я дал тебе контекст.

Тсат’йя не пытал её – он делился.

Это был акт невероятной, пугающей интимности.

Он – единственный, кто пожелал понять её тоску по запахам.

Она – единственная, кто мог хоть миг постичь его одиночество вечного наблюдателя.

Они стали единственными друг для друга источниками недоступного знания; единственными существами во всём мироздании, которые могли обменяться этим – самым сокровенным и невыразимым опытом личного бытия. И этот мост, возведённый над бездной их взаимной чуждости, был прочнее и страшнее самой любви.

***

Что-то пошло не так.

Она застряла.

Не в мире, не в бране. Между. Её сознание, растянутое, как резина, не могло нырнуть обратно, потеряв точку отсчёта, якорь, каким всегда было её тело. Мысли расползались, теряя связь друг с другом. Она перестала быть Авророй, обратившись облаком панических сигналов, рассеянных в непространстве.

Распад. Полный, окончательноый.

Не смерть – стирание.

Не то. Не так. Я теряю паттерн.

Мысль, отличная от её собственной, прорезала нарастающий хаос. Тсат’йя. Он наблюдал, как всегда.

Не могу… не могу найти дорогу назад…

Ты создаёшь помехи самой себе.

Помоги!

Молчание. Длинное, вибрирующее. Она чувствовала его анализ, холодный и безошибочный. Он перебирал варианты, просчитывал вероятности. И затем – принял решение.

Для синхронизации требуется калибровка. Я покажу тебе эталон.

И он показал.

Он не сбросил маску – он перестал её поддерживать.

Его человеческая форма дрогнула, как мираж в знойный день, и на мгновение растворилась; и она увидела – не монстра, не куб щупалец и зубастых пастей, хотя, возможно, лучше бы да. Гуманоидный силуэт, сотканный из чего-то, что было темнее пустоты – из тёмной материи и застывших геометрических теорем, облачённый в жёлтое – вот каким они предстал; очертания были размыты, будто Аврора глядела через мутную линз. А там, где должна была быть голова, пульсировала не то осьминогом, не то медузой сама пустота: она напоминала сложнейший и многократно вывернутый наизнанку многогранник, чьи грани постоянно перестраивались, и на каждой из них мерцало по глазу. В одном вспыхивало рождение сверхновой, в другом расстилался тихий упадок давно мёртвой цивилизации, а в третьем – она сама, семилетняя, плачущая над разбитой коленкой.

Аврора замерла.

Её паника, её попытки сжаться обратно – всё это стало неважно.

Она не закричала. Не отвернулась.

Она смотрела. Заворожённо.

Это не уродливо. Это совершенно инородно. Абсолютно чуждое, но подчиняющееся своей собственной, безупречной и непостижимой логике. В этом не нашлось места ни злу, ни добру – только бесконечному, сложному порядку.

Аврора увидела не монстра. Она увидела его суть.

И в этом таилась невыразимая, вселенская красота.

Её страх сменился потрясением. Глубоким, бездонным, тихим потрясением от откровения. Форма дрогнула и снова обрела привычные человеческие черты. Калибровка завершена. Сознание Авроры с щелчком вернулось в её тело. Она стояла, дыша прерывисто, но уже не от паники. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не ужас, а благоговейный трепет.

Тсат’йя рассматривал её Его обычное, бесстрастное лицо было таким же, как всегда. Но в глубине его глаз, тех слишком-знающих глаз, что-то изменилось. Исчезла тень снисходительного любопытства к примитивному существу. Появилось нечто иное. Уважение. Он заметил её реакцию. Видел отсутствие страха. Видел попытку не просто выжить, а понять. Он кивнул. Всего один раз. Коротко и четко.

– Контакт установлен. Впредь возвращение будет проходить эффективнее.

Но они оба знали, что только что произошло нечто куда более важное, чем повышение эффективности. Он приоткрыл ей дверь. И она не захлопнула её, а заглянула внутрь.

***

Воздух в их идеально-безвоздушном уголке интерстиции звенел от напряжения, но теперь не болью, а триумфом. Аврора сделала это. Она не просто стабилизировала щель – она сшила две браны, создав мост, и вихристые искажения пространства вокруг утихли, подчинившись её воле.

Аврора обернулась к Тсат’йе. В её груди плясало нечто горячее и стремительное, сметающее остатки страха. Благодарность. Ликование. И та самая, запретная, пьянящая близость – чувство, что они теперь не учитель и ученик, а соратники, два единственных существа во всём мироздании, способные на нечто действительно невероятное; нечто, никак не укладывающееся полностью в голове.

Он стоял неподвижно, наблюдая за ней. Его человеческая форма была безупречна и в то же время совершенно пуста, как костюм, надетый для представления.

И Аврора поддалась порыву.

Медленно, давая ему время отстраниться, она приблизила своё лицо к его. Её дыхание сплелось с безмолвием, окружавшим его. Она ждала отпора, насмешки, леденящего безразличия.

Но он не отстранился. Он склонил голову, и в его глазах – тех слишком глубоких, слишком знающих глазах – вспыхнул лишь чистый, ненасытный интерес. Любопытство учёного, наблюдающего за редким поведенческим паттерном подопытного. Он изучал её. Изучал этот странный, архаичный человеческий ритуал соединения.

Его губы, казавшиеся такими человеческими, не сложились для поцелуя. Они оставались нейтральными, бесстрастными линиями.

И в тот миг, когда её губы должны были коснуться его, в доли миллиметра от касания, пространство не выдержало, сложившись в воронку, в линзу, в точку бесконечной плотности прямо между их лицами.

И вместо ожидаемой теплоты, мягкости, интимности – в неё ударило.

Не светом. Не звуком. Не энергией.

Чистым потоком информации.

Это было всесокрушающее цунами смысла без формы: математическая красота тёмной энергии – не формула, а само её холодное, неумолимое, расширяющееся ощущение; вкус рождения звезды – не метафора, а взрывная гамма термоядерного синтеза, расплавленная гравитация, боль сжатия и восторг первого всплеска света; боль вымершей цивилизации – не память, а сам момент их последнего коллективного вздоха, отчаяние перед тишиной, которая больше никогда не будет нарушена разумной речью осознающих себя существ.

Не видение, но прямое переживание; её нервная система, её сознание, её душа оказались проводниками для данных, для которых не было предназначены.

Что угодно, но не поцелуй.

Скорее акт предельного, насильственного познания.

Сознание Авроры, не выдержав нагрузки, отключилось в самозащите. Она отшатнулась с тихим, надорванным всхлипом, словно её ударили током. Перед глазами плясали слепые пятна, в ушах стоял оглушительный звон. Она ослепла и оглохла не от света или звука, а от понимания, свалившегося на неё единым, невыносимым грузом; Тсат’йя же стоял величественно и неподвижно, обратившись в статую. На его лице не было ни раскаяния, ни удовольствия. Лишь лёгкая, почти учтивая улыбка.

– Любопытно, – спокойно утвердил Тсат’йя. – Ты пыталась обменяться биологическими сигналами. Я предложил обмен сущностями. Кажется, твой биологический контейнер не готов.

Для него это – эксперимент.

А для неё – самый глубокий и травмирующий опыт отказа в близости.

Позорище.

***

Однажды – всего на секунду, показавшуюся ей бесконечностью – Аврора прикоснулась к настоящему Тсат’йе и ощутила не интерес запротоколировавшего и описавшего уникальный случай учёного, не восхищение создавшего особенно удачное оружие инженера, а его истинность – древнюю, всепоглощающую, тотальную скуку. Он видел всё; рождение и смерть вселенных для него – рядовые события.

Его интерес к ней – попытка развеять многовековой покой.

Он не злой. Он не бог.

Он пресыщенный созерцатель.

И когда-нибудь она тоже ему наскучит, ведь она – всего лишь новая и сложная игрушка, которую можно разобрать, исследовать, осознать и забыть. Возможно, ей стоило перестать так тесно связывать самовосприятие с ним – и подумать о себе?

***

Охота началась.

Ледяные пещеры прорастали серебристыми трубами, а в небе замерло кислотно-зелёное солнце; и охристая плесень проедала камень и металл, и всюду звенел неразборчивый шёпот, назойливый, беспрестанный, заманчивый и тягучий, но Аврора слишком хорошо знала, кто и зачем силился с ней поговорить.

Она отыскала её в сердце бури – в центре мира, который Имрояр перемалывал в однородную, охристую кашу, прежде чем проглотить, переварить и исторгнуть на просторы бесконечности остатки. Воздух вибрировал от низкого, навязчивого гула, а под ногами вместо почвы шевелилась серая, жирная плёнка, похожая на разросшуюся плесень.

И она стояла там, словно жрица у алтаря.

Одегова.

Но от Агнии осталось лишь смутное воспоминание. Её кожа имела серый, губчатый вид, будто её вылепили из влажного вулканического пепла и пемзы. Сквозь разрывы в прорехах одежды виднелась плоть, испещрённая тёмными, хаотичными порами. Из-под почерневших, крошащихся ногтей сочилась та самая охристая субстанция, медленно капая на землю и тут же растворяясь в ней, становясь частью общего тела. В её глазах не осталось ни безумия, ни пустоты, ни одержимости. В них горела леденящая, целенаправленная ярость. Ясный, холодный, интеллектуальный огонь. Она смотрела на Аврору не как жертва на спасителя или как монстр на добычу; а как инквизитор – на еретика.

– Он прислал тебя? Свой изысканный скальпель? – её голос был похож на скрип камней, перетираемых друг о друга.

Аврора сделала шаг вперёд, чувствуя, как знакомый ужас сковывает рёбра.

– Он никого никуда не посылает. Он… наблюдает.

– Наблюдает, – Одегова искажённо улыбнулась, и её губы потрескались, обнажив слишком тёмные дёсны. – Как всегда. Собирает свои коллекции. Раскладывает по полочкам. Он так и не понял сути.

– Какой сути? Сути того, чтобы стать… этим? – Аврора жестом указала на её руки.

– Сути единения, – голос Одеговой зазвучал почти проповеднически, с искажённым, но узнаваемым ораторским пафосом учёного. – Он предлагает тебе вечное одиночество. Созерцание из своей слоновокостной башни. Я же обрела целое. Конец эго. Конец этой бессмысленной борьбы одного ума против другого. Возвращение в великое целое. И̸͎̍͜͠М̴̘̼͙̌ͬ̍́͆̚̕̕͠͞͡Р͊ͫͧͮ̎ͮ͏҉̸͉̟͚̘̻́͡͝О̴̢̢̢̞̼̪̦̰̭̥͙̝̜̳̦̖͙̯͇͐̕͝Я̵̼̬͍͌̄Р̷̷̸̷͉͍̰̰͇̜̘̭̻͉̹͈̣̻̯̅̇̐̏ͯ̉̋̂́̚͠А̶̧̝̣̘͎͖̱̱̪̿ͦͤ̕͢͟͠͞.

– Он не предлагает мне ничего. Он…

– Он сделал тебя своим орудием, – перебила, закончив за неё, Одегова. – Холодным, точным, искусственным. Ты думаешь, что контролируешь силу? Ты – изящный нож в руках существа, которое даже не помнит, что у него есть руки.

Гнев в Авроре вскипел сильнее страха.

– А ты добровольно стала пером, которым кто-то другой пишет свои тексты. И тексты эти – вредоносны и заразны.

– Я стала голосом, – без тени сомнения парировала Одегова. – Я стала смыслом. А ты защищаешь бесчувственный, бесплодный разум, могущий разве что напыщенно наблюдать и ничего не понимать.

– Я защищаю не его! – выкрикнула Аврора, и это была правда. Впервые она осознала это с ясностью. – Я защищаю людей! Да, быть узником в черепе – это больно! Это одиноко! Но ты предлагаешь просто слиться с чужеродным монстром! Стать безымянной частицей в чужом рое! Перестать быть!

Одегова покачала головой с видом бесконечного сожаления, которым учитель взирает на очень способного, но заблудшего ученика.

– Как же тебе страшно, – прошептала она. – Как же ты одинока. Не бойся. Боль пройдёт. Растворишься – и не останется ничего. Ни боли. Ни тебя. Только великий покой И̸͎̍͜͠М̴̘̼͙̌ͬ̍́͆̚̕̕͠͞͡Р͊ͫͧͮ̎ͮ͏҉̸͉̟͚̘̻́͡͝О̴̢̢̢̞̼̪̦̰̭̥͙̝̜̳̦̖͙̯͇͐̕͝Я̵̼̬͍͌̄Р̷̷̸̷͉͍̰̰͇̜̘̭̻͉̹͈̣̻̯̅̇̐̏ͯ̉̋̂́̚͠А̶̧̝̣̘͎͖̱̱̪̿ͦͤ̕͢͟͠͞ и бесконечное биение его разума, застилающего всё и дарующего столь многое, что даже тебе не представить. Но ты уж прости… Он не любит ждать. А вас двоих мы определённо заждались.

Охристая субстанция у её ног зашевелилась, потянулась к Авроре, как щупальце.

– Позволь нам помочь тебе забыть.

Время слов закончилось, едва начавшись.

Началось время действий.

Бой начался без предупреждения. Воздух загустел, заскрипел, как натянутая кожа. Одегова не двинулась с места. Она лишь прошептала – и её слова, тягучие и липкие, не рассеялись в воздухе, а материализовались.

Реальность вокруг Авроры поплыла. Бетон под ногами размягчился, превратившись в зыбкую, дрожащую плёнку. Из трещин полезли щупальца из серой, мерцающей пены – не для удара, а для объятия. Они тянулись к ней, ища малейшую щель в её защите, чтобы просочиться внутрь и переписать её код на свой лад. Звук гула “Имрояр” стал физическим давлением, пытающимся вмять её сознание в готовую, однородную форму.

Аврора не отступила. Внутри неё всё кричало и цепенело, но годы скитаний и уроки Тсат’йи сработали быстрее инстинкта. Она не стала рваться наутёк. Вместо этого она воткнула своё сознание в точку под ногами, как альпинист вбивает крюк в скалу; и пространство вокруг застыло, расплывающиеся щупальца замедлились, наткнувшись на невидимый барьер её воли. Это был не щит – это была зона отрицания его влияния. Её восприятие, обострённое до предела, скользило по искажённой реальности. Она искала не слабое место Одеговой – она искала изъян в самой ткани аномалии Имрояра. И увидела: едва заметную дрожь отторжения там, где воля Одеговы встречалась с чужеродной силой. Малейшую нестыковку. Брешь.

Аврора не стала бить – она проскользнула в неё. Её сознание помчалось по каналам заражения, не как таран, а как – будь он неладен – скальпель. Она представила себе сознание Одеговой не как крепость, а как текст. Красивый, сложный, уникальный текст, погребённый под слоями чужеродного, навязчивого, повторяющегося голоса Имрояра. И она принялась не стирать текст, а вычленять вирус. Изолировать его. Аккуратно, клетка за клеткой, отсекать связи.

Охристый цвет на коже Одеговой помутнел, поплыл. Её тело затряслось в немой конвульсии. Искажённая маска жрицы спала – и на мгновение на её лицо вернулось человеческое выражение: ужас, невыразимый, чистый, человеческий ужас от осознания того, что она натворила, чем стала. Она рухнула на колени, издав короткий вопль.

Тишина.

– Эффективно. Элегантно, – прозвучал голос Тсат’йи. Он парил чуть поодаль, наблюдая. В его ровном, безоценочном тоне прозвучало удовлетворение. – Ты не сломала сосуд. Ты его очистила. Целостность образца сохранена для изучения.

Но он недооценил ярость отчаяния.

В глазах Одеговой, уже почти ясных, вспыхнула последняя искра – не Имрояра, а её собственная, изуродованная, но не сломленная воля.

Она не стала подниматься. Не стала атаковать. Она собрала последние крохи энергии – не только свои, но и ту, что высвободилась в момент её очищения – и направила их внутрь.

Её тело не исчезло. Оно рассыпалось на мириады мельчайших частиц. Она не телепортировалась в пространстве. Она стёрла себя из этого момента.

Тсат’йя замер. Его совершенное лицо исказила гримаса – не удивления, а мгновенной, ядовито-ледяной ярости стратега, увидевшего, как его безупречный ход оборачивается тотальным поражением из-за непредсказуемой идиосинкразии противника. Он повернулся к Авроре, и в его глазах горел холодный, всесокрушающий пламень понимания.

Поначалу Тсат’йя не проронил ни слова.

Воздух вокруг него сгустился, задрожал, и пространство между ним и Авророй перестало наполнилось податливой материей. Оно сложилось, превратившись в подобие холста, но не из материи, а из самой ткани бытия – мерцающей, полупрозрачной, испещрённой узорами, напоминающими схемы нейронных связей и карты гравитационных аномалий одновременно. На этом холсте вспыхнул образ. Резкий, болезненный в своей чёткости, как внезапно всплывшее подавленное воспоминание.

Подвал. Сырой, промозглый, пахнущий затхлой водой и прахом. Бетонные стены, опоры, уходящие в темноту, тусклая лампочка под потолком в металлической сетке. И в центре этого кадра – она.

Одегова.

Уже не та всемогущая яростная жрица Имрояра, что только что сражалась. Тень, призрак, разбитая и брошенная, потерявшая любовь владельца кукла. Её одежда висела лохмотьями, обнажая кожу, с которой словно содрали верхний слой, оставив влажную, розовую плоть. Она едва держалась на ногах, её тело била мелкая, прерывистая дрожь. Дыхание хрипело и свистело, будто в лёгких застыла стружка стекла. Но в её глазах, запавших и затемнённых, всё ещё тлела искра – не её собственная воля, а упрямая, чужеродная воля Имрояра. Не всесильная, но живучая. Как закрывшаяся спорой бактерия, пережившая стерилизацию.

Она пошатнулась, почти падая, и инстинктивно упёрлась ладонью в холодную, шершавую поверхность бетонной стены, чтобы не рухнуть.

И в месте прикосновения – что-то осталось.

Не вспышка света, не взрыв плесени. Нечто куда более малое, почти ничтожное. Капля влаги? Пятно пота? Нет.

Охристо-серый налёт. Крошечное, размером с монету, пятнышко тусклого, желтовато-металлического оттенка. Оно не пульсировало и не светилось изнутри, как прежде. Оно потеряло былую мощь, но до маниакального упорства живое.

И пока Аврора с замиранием сердца наблюдала, пятнышко шевельнулось.

Не быстро, не агрессивно. Медленно, лениво, словно первобытная амёба, пробуждающаяся после долгой спячки. Оно поползло по бетону. Буквально на миллиметр. Оставив за собой тончайший, едва видимый влажный след. Это было не триумфальное начало заражения. Это было тихое, неуклюжее семя, упавшее в плодородную почву забвения. Капля, точившая камень. Первый шаг, который предшествовал всем остальным. Начало конца, такое маленькое, что его можно было соскрести ногтем.

Но ногтя рядом не оказалось.

Холст погас. Воздух снова стал просто воздухом.

Тишина, наступившая после, была громче любого взрыва.

[ПРИМЕЧАНИЕ АРХИВАРИУСА: ИНЦИДЕНТ “СЕРАЯ ПЕНА”. ТОЧКА ИНИЦИАЦИИ ОБНАРУЖЕНА. ПЕРЕОЦЕНКА ИСТОЧНИКА: ФЕНОМЕН НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СПОНТАННЫМ. УСТАНОВЛЕН ВНЕШНИЙ ИНИЦИАТОР. СВЯЗАНО С ИНЦИДЕНТОМ “ИЗВНАРУЖНИЦА”. ПОСЛЕДСТВИЯ: СОЗДАНИЕ ВРЕМЕННОЙ ПЕТЛИ. МЫ НЕ БОРЕМСЯ С ЗАРАЖЕНИЕМ. МЫ БОРЕМСЯ С ПОСЛЕДСТВИЯМИ БУДУЩЕЙ ВОЙНЫ.]

– Что мы наделали?

Но он не глядел на неё – он всматривался в точку прошлого, где разверзлась катастрофа.

– Мы ничего не наделали. Мы предоставили данные. Хаос воспользовался ими раньше нас. Как… интересно… любопытно… Ты только что стала причиной всего, что с тобой и всеми другими случилось. Круг замкнулся. Поздравляю.

***

Расшифровка сигнала, перехваченного Новоакадемсеверской радиоастрономической обсерваторией

[ОСОБО СЕКРЕТНО!]

[передать А. лично в руки]

Дата: 20 сентября 2031 года

Частота: 1420 МГц

Меня зовут Аврора. Я здесь. Я извнаружи. Извнаружи – не место. Извнаружи – не планета и не галактика. Извнаружи – это то, что остаётся, когда реальность сглатывает и выблёвывает сама себя. Я слышу. Я хорошо помню своё имя и стараюсь его сохранить, каждый день его проговаривая, чтобы не забыть. Не забудьте и вы меня. Я та самая Аврора, которая пропала, тело которой так и не смогли найти, которая работала в обсерватории и которая поймала сигнал. Вы должны меня помнить. Пожалуйста, скажите, что меня помните… Я не умерла. Я стала чем-то большим, чем человек. Сложно сказать, чем именно, и не знаю, пугает меня это или нет – и есть ли вообще какой-то смысл теперь в страхе. Вы ещё не знаете про Агнию Одегову, но скоро узнаете. Некоторые события я не могу отменить, пусть даже уничтожив их причину. До сих пор не понимаю, как это работает. Возможно, она тоже не так проста, и наша с ней борьба будет такой же бесконечной, как И̸̡̡̢̛̛̛̼̝̞̼̜̲͍ͦ́М̈́̄҉̴̴̶̦̮͖̺̗̹̀̕͟͡Р̵̨̛̬͔̰̟̯ͬ̅̚̕͜͝͞͞О̸̴̢̡̞̺̞̠̄̄̿̿͡͞͞͝Я̨̛̹̭͔̃̾͑̌̀̕̕͘͡͞͞Р̷̡̨̢̛̤̑̇̓̃̈́̚͜͠͠ͅА̵͊̋͒ͭ̓̃̚͏̯̀́͘͢͠͝ с Т̢͙͐С̸̨͎̞͖̰̼̆ͧͤ̾̅̀͜͢А̵̔ͯ̑̍͌̂͜͢͠͠͏͈̱͙̮̪ͅТ̷̴̧̛̮̤͎̗̖̖̳̂͐̏ͫͪ̑̃̀̕͡’̵̶̡̥͔̩̣̱͕͚ͭ̆ͮͥ͆ͤͥ̕͜͟͠Й̸̛̒̎̿̀͑ͣ͌̕͟͢͝҉͈̠̞̻̗̦ͅЕ̴̴̢̛̠̻̞̙̼̤͗ͦ͑͌̓̉̕͡Й̶̸̢͈̣͇̼̣ͭͣ̒̍̀͘͟. Анастасия, где бы вы ни были, берегитесь. Она нырнёт в прошлое и сотворила нечто ужасное в новом рассвете, где бы это ни было, а вскоре придёт и за вами.