Он остановил свой снегоход чуть поодаль, приподнялся, вглядываясь сквозь морозный воздух.

– Всё под контролем! – крикнул Виталий в ответ, – Справимся сами!

Павел махнул рукой, подавая знак, что всё хорошо.

– Ирина, ты в порядке? – Артём подбежал к ней, спрыгнув с «Бурана» почти на ходу.

– Да… я в полном порядке. – Ирина подняла глаза, стараясь улыбнуться.

Артём кивнул, и, не раздумывая, аккуратно поправил капюшон на её голове, заглянув в лицо, пытаясь убедиться, что с ней точно всё в порядке.

Его рука на секунду задержалась у неё на плече.

– Всё хорошо, честно. Просто Павел застрял… Я думаю ничего серьезного.– Она твердо отступила на шаг. – Спасибо, Артём.

Он чуть нахмурился, хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого обернулся к Павлу:

– Нужно что-нибудь ещё? Может, подтолкнуть с другой стороны?

– Уже не нужно, – ответил Павел, вытирая пот со лба перчаткой. – Всё вытащили. Но спасибо.

Павел выпрямился, снял шапку, отряхнул с неё ледяную крошку.

– Спасибо. – Он хлопнул Виталия по плечу. – Без тебя бы не выбрался.

– Всегда пожалуйста.—ответил Виталий, проверяя, всё ли на месте. Он быстро оглядел снегоход, подтянул ремень крепления ящика с инструментами и кивнул самому себе.

Павел снова натянул шапку и забрался на «Буран».

Нет, это, конечно, не то «спасибо», которое он хотел сказать. Слишком будничное, вырвавшееся на автомате, за необходимую помощь.

Он ещё обязательно скажет. Когда они остановятся, когда будет тепло и тихо.

Дальше они двигались медленно, чуть быстрее пешехода, оглядывая местность.

Скалы становились ближе, чернели чётче. Мороз крепчал.

Когда показалась избушка, Павел подал знак рукой, и колонна остановилась. Снег вокруг был нетронут.

– Ну, хоть стоит, – хрипло сказал Павел и заглушил двигатель. Он первым спрыгнул со снегохода, хлопнул руками в перчатках, чтобы согреть пальцы, и подошёл к двери. За ним подтянулись остальные.

Домик стоял на ветру, вмерзший в землю, будто забыл, зачем был построен. Стены из промёрзших досок, местами оббитые ржавым железом. Когда-то их красили в красный, но краска давно облупилась, остались только тусклые следы.

Покосившийся, с заколоченными окнами и дверью, которую пришлось открывать ломом.

Дмитрий подцепил край двери, толкнул всем телом. Скрип раздался зловещий, словно дом возражал против вторжения. Доски хрустнули, петли сдались. Сухой снежный ворох посыпался и дверь со стоном поддалась.

– Готово, – буркнул Дмитрий —Артем, нужен свет. Где наш аккумулятор?

– Здесь, – отозвался тот, отстёгивая ящик с заднего сиденья.

Работали слаженно и молча. Рюкзаки и ящики шли по цепочке, Павел уже закладывал дрова в печку.

Ирина прошла внутрь последней. Она провела пальцами по стене, шершавая, промороженная. Низкий потолок, пол из чёрного, разбухшего дерева, кое-где пробитого гвоздями.

Пахло плесенью, застоявшейся пылью и временем.

В углу буржуйка, старая, но рабочая, рядом ящик с дровами.

Столик с кривыми ножками, несколько табуреток и низкая деревянная лавочка.

На одной стене облупившаяся фанера, к ней кнопками приколот советский плакат: геолог в каске на фоне гор, с киркой в руках и внизу подпись: «Минералы – богатство Родины!».

На другой стене гвоздь с оставленной керосиновой лампой, а над дверью выцветший календарь 1986 года. Страница за октябрь.

На полке кружка, пустая банка тушёнки и спичечный коробок.

Всё будто застыло во времени. Домик принял их молча, без враждебности, как место, где уже много лет греются и ждут.

Ирина подошла к плакату и невольно улыбнулась.

В детстве она мечтала оказаться в таком месте, в настоящей избушке где-нибудь на краю земли.

Романтика суровой жизни, которой у неё никогда не было.

У бабушки в Сургуте был большой двухэтажный дом со всеми удобствами.

Отец часто говорил, что они должны быть благодарны за стабильность.

И она была благодарна.

Хорошо училась, была прилежной и целеустремлённой, с ней никогда не было проблем.

Она любила свою жизнь.

Любила учиться, с удовольствием сидела за задачами, разбиралась в формулах, исписывала тонны тетрадей.

Математика казалась ей понятной и надёжной, в отличие от всего остального.

Её никогда не тянуло на природу.

Лес был рядом, но он её не звал.

И ей искренне казалось, что ей это вовсе и не нужно.

Но в то же время её захватывала сама идея закономерностей.

Мысль о том, что любое природное явление- это не хаос, не случайность, а система.

Что и у ветра есть направление, и у волн есть период, и даже снег ложится не просто так.

Что можно наблюдать, фиксировать, строить графики, находить ритмы и отклонения.

Она с раннего детства любила всё, что можно было измерить.

Ирина верила, что в этом удивительном мире всё подчинено своим законам. Что в том, что кажется на первый взгляд случайным, на самом деле точность и порядок.

И если долго анализировать, то можно всё понять, предсказать и объяснить.

В этом было что-то утешительное:

не всё зависит от воли человека, но и ничто не происходит просто так.

В избушке запахло дымом, а следом потянуло и жаром.

Группа начала снимать верхние слои одежды, растапливать снег для воды и варить чай.

Павел разложил карты на низеньком, перекошенном на один бок столике. Поставил термос на буржуйку. Ирина молча подошла, вынула из рюкзака кружку и присела на табурет.

– Первый день – всегда такой, – сказал Павел негромко. – Тело ещё в городе, голова в шуме. Завтра отпустит.

– Все нормально, – ответила она. – Только здесь слишком тихо. Глухо как в колбе.

Он посмотрел на неё.

– Да. Но именно в этой тишине и слышно, как земля шевелится. Ради этого мы и здесь.

Они сидели рядом, не разговаривая, слушая, как потрескивает буржуйка и воет ветер снаружи.

Арктика начинала проверять их терпением, молчанием и холодом.

Внутри быстро потеплело. Пар поднимался с одежды, парили кружки. Витал пряный запах супа из пакетика.

За окном уже стемнело, словно мир исчез.

Все устроились, кто где мог. Павел и Виталий заняли лавку у стены выложив у неё коврик и накрыли спальниками.

Артём устроился рядом с буржуйкой, подложив под себя рюкзак, чтобы не тянуло по полу. Дмитрий тихо возился в углу, где когда-то, видимо, была полка, теперь там просто деревянная ниша, достаточно широкая, чтобы лечь.

Ирина выбрала место у стены, рядом с буржуйкой. Разложила спальник поверх старого туристического коврика, который заприметил Артем и любезно предложил ей. Кто-то его оставил здесь, поролон сбился в углы, но всё равно лучше, чем на досках. В углу висел моток верёвки, она накинула куртку, чтобы немного просохла.

Артём повернулся к Ирине, протянул ей кружку с горячим чаем и тихо спросил:

– А почему именно сюда? Тут не город и не лаборатория. Никаких удобств. Ты ведь не похожа на тех, кто ищет это добровольно.

Ирина посмотрела на огонь. Он трещал, языки пламени играли в темноте, отражаясь в её глазах. Ветер завывал за окнами, а внутри было тепло, но чем больше она сидела, тем сильнее её охватывало странное чувство, что этот домик, тундра, сама природа словно бы ждали чего-то от неё. Это было необычно.

– Потому что там, в городе, всё было слишком…чисто чтоли. А здесь… правда.

Почему-то так трудно было объяснить. Она ведь всегда стремилась к точным и правильным формулировкам, а тут просто сказала то, что ощущала на самом деле.

Повисла тишина. Павел бросил пару щепок в буржуйку.

– Вполне подходящий ответ, – сказал он. – В таких местах люди быстро становятся настоящими. Или ломаются.

Артём поднял голову:

– Я вот тоже решил, хватит теории. Нужно делать что-то настоящее. А не просто прокручивать графики. Я даже в походе то по-настоящему не был.

– Будешь. Если печку ночью не прозеваешь, – хмыкнул Дмитрий. – Сегодня ты у нас главный по дровам.

– А ты, Артем? Не боишься? – спросила неожиданно Ирина.

Артём немного замялся, взглянув на неё.

– Боюсь, конечно, – ответил он. – Но если не бояться, можно всю жизнь так и просидеть, не сделав ни одного шага вперёд.

Артем поёжился.

Ему двадцать шесть. И всё это время он жил с оглядкой. Сначала на школу, на университет, потом на отца.

Отец был из тех, кто не говорит много, но каждое слово имело вес. Суровый инженер советской закалки, он ни разу прямо не сказал, что разочарован сыном, но Артём чувствовал это на каждом шагу. Когда в детстве он приносил отцу тетрадку с пятёркой, тот лишь кивал: «Молодец», не отрываясь от новостей.

Похвала была сдержанной: он никогда не говорил «Я горжусь тобой» и не хлопал ободряюще по плечу, чего так хотелось Артёму.

Ему казалось, что он каждый раз сдавал незримый экзамен.

И каждый раз чуть-чуть не дотягивал.

Артём с отцом не спорил. Просто тихо решил, он поедет.

Не ради отца, для себя. Чтобы, когда он вернётся, мог сказать: был. Выдержал. Работал не хуже остальных.

И вот теперь он тут. В большой зимней экспедиции.

Да, он волновался.

Да, ещё не знал, как поведёт себя в настоящей критической ситуации. Но именно поэтому он и приехал: не в комфорте закаляется характер.

Он взглянул на Ирину, на уверенность в ее глазах, на собранность, с которой она держалась даже в этом чужом, холодном пространстве.

Он не знал, боялась ли она, внешне это было невозможно прочитать. Но даже если и да, она умела держать себя в руках.

Артёму же приходилось бороться с собой. Ему хотелось быть таким же. Хотелось, чтобы она не увидела в нём испуга.

Виталий, слушавший их с легкой улыбкой, протянул руку к кружке с чаем, сделал глоток и вдруг усмехнулся:

– Первый серьёзный поход у меня, вообще начался с того, что я забыл палатку.

– Как это – забыл? – удивился Артём.

– А вот так. Мы с ребятами выдвинулись в Хара-Матол, май был, тепло уже, снег только в ложбинах. Все с тяжелыми рюкзаками, идти далеко. Я тащил палатку. Ну, вроде бы. Пока не пришли на стоянку. Открываю рюкзак, а её нет! Видимо, на складе, второпях, вместо палатки схватил мешок с какими-то верёвками и чехлами и сунул в рюкзак. Вес был тот же! Ну и не заметил. Пришлось потом впятером под тентом спать. Один почти стоя, между рюкзаками.

– Зато весело, – заметил Дмитрий.

– Весело, ага, особенно когда кто-то в три ночи решал, что пора перевернуться, и дёргал весь тент. Я тогда понял: романтика в походах заканчивается в тот момент, когда у кого-то мокрые носки. Или когда кто-то храпит, как медведь.

– Ты, кстати, – вставил Дмитрий, кивнув на Виталия. – Мы однажды ночью думали, что к нам зверь пробрался в палатку. А это он храпел.

– Ага, сам то не меньше!– фыркнул Виталий. – Но зверь к нам правда приходил. Волк.

Он на секунду замолчал, глядя в огонь. Ему нравились эти моменты в походах. И продолжил:

– Остановились мы у старого зимовья. Ночь, тишина, костёр догорел. Я просыпаюсь и слышу, что кто-то шебуршит у входа. Выхожу с фонарём, а рюкзака нет. Я его у самого входа оставил. Смотрю, в нескольких метрах сидит волк. Большой. Морда широкая, шерсть вздыблена. Грызёт мой рюкзак и вытаскивает бутерброды. Глядит на меня спокойно, как будто говорит: “Ты чё мужик вышел? Спасибо, вкусно”. А я стою в носках, с фонариком, думаю: ну его, пусть ест.

– И что, съел всё? – спросила Ирина.

– Почти. Я потом лыжей по дереву постучал, Волк встал, покрутил хвостом и ушёл. Рюкзак нашёл в снегу, перегрызенный. Хорошо хоть спальник был не в нем.

– Ты ещё долго потом мечтал о тех бутербродах, – усмехнулся Дмитрий. – Говорил, что с сырокопчёной колбасой. Волк знал толк в продуктах.

Все искренне улыбнулись и стало теплее.

Ветер за окнами заходился воем, но здесь, в старой избушке, казалось, можно было выдержать любой шторм.

Виталий приподнялся, облокотился на локоть и снова заговорил:

– А одна встреча с медведем у нас тоже была, по-настоящему близкая. Тайга, весна, снег уже подтаивает, ручьи шумят. Мы шли по маршруту, внимание разбросано, да и настроение приподнятое, как обычно в походах. И тут, – продолжал он, – на открытом пространстве, метров в двадцати, не спеша появляется бурый медведь. Крупный, с плотной весенней шерстью, но спокойный.

– И что? – Ирина даже дышать перестала.

–Мы остановились, знаем: паника тут только хуже сделает. Медведь тоже нас увидел. Он слегка приподнял голову, посмотрел, но ни рычания, ни угрозы. Просто вальяжно фыркнул, точно сказал: «Вот и вы здесь, ладно».Мы стоим, не двигаемся. Он ещё раз обернулся, остановился. И вот тут уже сердце стучит в ушах.

– Да, – тихо сказал Павел. – Встреч с медведями у нас было много, но так близко впервые. Я тогда думал, если сделаем хоть шаг, бросится. Но нет. Постоял, почесал бок и ушёл в лес.

– А мы минут десять так и стояли. Я даже не знал, что могу столько не моргать, – усмехнулся Виталий.

– Только потом отдышались.—Павел улыбнулся—Было, конечно, страшно. Но главное, не суетиться, не махать руками, не пытаться убежать. Зачастую медведь не кинется, если его не провоцировать.

– Да. Обошлось. Ранняя весна была, вот медведь и вылез, осматривал окрестности. Нам повезло, что мы были не в его настроении.

– Не бояться – не значит лезть в драку. Это значит уважать и слушать лес.– добавил Павел.

Они сидели тесным кругом у буржуйки. Артем подкладывал дрова, поглядывая на Ирину. Дмитрий лениво помешивал чай в котелке.

В комнате пахло дымом и хвоей, и от этого становилось по-домашнему уютно.

Снаружи свистел ветер, он давил на стены, но здесь, под треск огня и тихие голоса, было удивительно спокойно.

Ирина сидела, поджав ноги, и слушала.

Эти истории, о волке с рюкзаком, о медведе, о тишине в тайге, были для неё непривычны, но почему-то не казались чужими.

В них не было показного геройства, зато было что-то другое. Простое, честное. Здесь не побеждали природу, не бросали вызов. Просто жили в ней.