В ней жила эта догадка уже давно, но она боялась её до конца сформулировать, понимая, что признание в этом окончательно лишит их даже того, что ещё можно спасти.

Когда они только познакомились, он казался ей человеком с каким-то внутренним светом.

Он рассказывал о тайге, о дальних походах, о природе, как о чем-то сакральном.

И она влюбилась.

В его голос. В то, как он смотрел вдаль, будто видел больше, чем другие.

Она думала, что за его молчанием скрывается глубина, которую можно понять, если быть терпеливой.

Но молчание не открывалось. Он не пускал её туда.

Ни после экспедиций, ни после трагедии. Даже когда она потеряла ребёнка. Даже тогда.

– Ты всё носишь в себе, – как-то сказала она ему. – Ты мог бы хоть раз рассказать, что с тобой. Что внутри.

– Это ничего не изменит.—Коротко ответил Павел.

Тогда и она замолчала.

Начала уносить всё в себя: обиду, одиночество, тревоги. Они стали жить рядом, как два невидимых человека, каждый в своём мире.

Резкий звонок телефона вернул ее в реальность и заставил приподнять свинцовое тело.

– Да.– еле слышно выдавила она, кашлянула и сказала чуть громче – Слушаю.

В трубке прозвучал хорошо знакомый, нарочито веселый голос:

– Мариш, если ты надумала отоспаться, я не против, но знай тут все без тебя разваливается, а я без тебя совсем пропаду!

– Аркаш, я приболела, прости. Я возьму отгул на неделю. – Ей безумно хотелось поскорее отключить телефон.

– Что-то серьезное? Может что-то привезти? Лекарства, перекусить? – С явной тревогой проговорил Аркадий.

– Нет, нет, ничего не надо, Аркаш. Мне просто надо отлежаться.

Марина отключила телефон и долго смотрела на тёмный экран.

Аркадий был хорошим и добрым, они дружили с самого первого курса. Она и не помнила уже себя, без его присутствия в своей жизни. Иногда казалось, что он всегда был рядом тихим фоном.

На первом курсе он пытался за ней ухаживать, но Марине была важна учеба. Институт она закончила с красным дипломом, а Аркадий был веселым и не достаточно серьезным, как считала тогда Марина. Потом появился Павел.

В комнате стояла тишина, только на кухне негромко капала вода.

Он так и не починил кран.

Обещал ещё летом.

Тогда это казалось мелочью. Сейчас же, раздражало до дрожи. Как и всё, что осталось недосказанным и незавершённым.

Кап.

Марина зажмурилась. Хотелось покоя, но именно этот звук пробирался под кожу, в самую середину.

Она встала, накинула тёплый кардиган, прошла на кухню и налила себе полстакана воды. Сделала глоток, но не почувствовала вкуса.

Пресно. Пусто. Так же, как и их семейная жизнь.

Марина открыла балкон и в лицо дохнул прохладный, влажный воздух.

Где-то за домами шумела дорога, но здесь, на седьмом этаже, всё казалось очень далёким.

Марина облокотилась о перила и закрыла глаза. Она стояла так несколько минут, не думая ни о чём, просто дыша, позволяя себе ничего не чувствовать, но память оживала, медленно заполняя каждый уголок души.

Павел появился в ее жизни, когда она уже закончила институт и только начинала работать в редакции научно-популярного журнала.

Ей поручили взять интервью у молодого, но подающего надежды геолога, только что вернувшегося с труднодоступного маршрута. Павел Платов – о нём в отделе говорили с уважением, хотя сам он редко появлялся в прессе.

Он пришёл в редакцию чуть позже назначенного времени, в вязаном свитере и с небрежно закинутым через плечо рюкзаком. Сел напротив, поставив на стол термос и предложил чаю, прежде чем она успела задать хоть один вопрос.

– Извините, город после полевых, это всегда отдельная экспедиция, – с лёгкой улыбкой сказал он.

Марина включила диктофон, но почти сразу поняла: стандартные вопросы про породы и изотопы здесь не подойдут. Павел говорил не о цифрах, а о земле, как о живом существе. Про трещины в скальной породе, как про раны, про слоистость, как про память, а про маршруты, как про судьбу.

Она слушала, забыв про шпаргалку с вопросами. Он был не просто увлечён, он жил этим. И в какой-то момент она поймала себя на том, что хочет услышать не ответы, а просто его голос.

После интервью он проводил её до остановки. Был поздний вечер, фонари светили тускло, и Марине казалось, что город стал чуть менее реальным, чем разговор за тем столом.

Павел немного неловко спросил, читает ли она что-то, кроме научных статей, а потом вдруг попросил ее номер.

Марина стояла на балконе, прижавшись к холодным перилам, и не замечала, как ветер пронизывает её насквозь. Очнувшись, она вздрогнула, обхватила себя руками и поспешно вернулась в квартиру. Дверь балкона захлопнулась с глухим щелчком.

Марина плотнее закуталась в кардиган, прижав полы к животу, словно пытаясь защитить от холода. Она прошла в комнату, легла на край кровати и натянула на себя плед, но тепло никак не приходило. Холод упорно цеплялся за кожу, не желая отпускать.

Будущее туманилось, а в сердце таилась неуверенность, нужно ли ему всё это, или, наоборот, такой шаг лишь ускорит их разрыв.

Но в одном она была уверенна: он не изменится.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и наконец дала себе право расслабиться. Тело медленно согрелось, напряжение спало, и усталость накрыла её мягкой волной.

В этой неопределённости вдруг возникла крохотная, почти неощутимая точка покоя.

Она уже ощущала такое, сидя на берегу, уткнувшись в его плечо, глядя, как закат окрашивает воду в медные тона.

Это были их самые счастливые дни.

Или только её.

Теперь она не была уверена, делили ли они это чувство вдвоём.

Они тогда смеялись много и легко, держались за руки, забыв обо всём, что было в Москве.

Тёплый ветер гулял по пляжу, развевая ее тёмно-коричневые, слегка волнистые волосы. Они прилипали к лицу, щекотали шею, и она каждый раз смеялась, удерживая на голове широкополую шляпку, которая всё равно норовила улететь.

Павел дразнил её, ловил шляпу на лету, прижимал к груди и не спеша возвращал, легонько касаясь её руки, задерживаясь на пальцах.

Эти прикосновения были мимолётными и почти случайными. Но она ловила каждое. Хранила их, как знаки чего-то большего.

Солнце пекло, солёные брызги играли на коже, оставляя липкую прохладу. Море было бирюзовым, бескрайним, звенящим от криков чаек и ритмичного шороха волн. Они шли по мокрому песку босиком, оставляя за собой цепочку следов, которую моментально смывало, как будто море не хотело, чтобы о них кто-то знал.

Именно тогда, под шорох волн и запах нагретого солнцем тела, она впервые заговорила о ребёнке. Не было ни страха, ни сомнений.

Просто хотела быть настоящей, полной семьёй. Он не возражал. Улыбнулся, сказал: «Почему бы и нет».

Сказал, что любит её. И этого было вполне достаточно.

Но год за годом ничего не получалось. Сначала просто не выходило.

Потом анализы, врачи… Павел всё чаще уезжал: экспедиции, поля, долгие месяцы в отрыве от дома.

Она пыталась быть терпеливой, но одиночество точило медленно и верно. Возвращения были как глотки воздуха, но хватало ненадолго.

А потом…

Сибирский хребет. Экспедиция в тайгу.

Павел ушёл как обычно, с рюкзаком за спиной, коротким поцелуем в висок и привычной фразой “до связи, как только смогу.”

Только на этот раз связи не было.

Две недели – чёрная дыра в жизни Марины.

Сначала тревога, потом нарастала паника. Новости молчали, спутниковый телефон не отвечал.

Она не ела, не спала, металась между окнами, проверяла сообщения, звонила в службу координаторов, как будто могла пробить стену из гор и тайги.

И однажды утром всё началось. Резкая боль, скорая. Врачи сказали, что это “часто бывает на ранних сроках”, говорили спокойно, по протоколу, но её мир в этот момент оборвался. Она осталась одна. Пустая.

Павел вернулся спустя три дня после трагедии.

Измученный, заросший, осунувшийся, с другим взглядом, как будто в той тайге он умер и вернулся кем-то другим.

Он сразу понял.

Даже без слов.

Марина только посмотрела на него и он всё прочёл в её глазах.

На время это их сблизило. Боль утраты стала общей, и в груди у каждого появился один и тот же невидимый шрам.

Но время шло.

Боль, хоть и не исчезла, но стала тише, отступила в глубину. А когда она утихла, оказалось, что за ней скрывалась трещина и с каждым годом она становилась всё шире.

Павел снова уезжал в экспедиции, всё дольше и дальше.

Марина погружалась в работу, в бесконечные дела. На работе она нашла покой, Аркадий Гельман старался изо всех сил ее отвлечь. Во многом благодаря его поддержки и шуточкам, она не сошла с ума.

И хоть они с Павлом всё ещё были вместе, пропасть между ними росла, без скандалов и ссор.

Глава 4

Арктика. Площадка высадки.

Вертолёт завис над белым полем, с трудом удерживаясь на месте. Мощные потоки воздуха рвали снег с поверхности и швыряли его в лица. Лопасти яростно ревели.

Павел прищурился, едва разглядев заснеженное плато под собой.

Он крепче сжал ремень рюкзака.

Павел давно не был в тундре.

В последний раз, когда он был здесь, стояла весна.

Тогда все казалось мягче и дружелюбнее. Снег ещё лежал, но уже подтаявший, со следами птиц и первых капель с веток.

Днём солнце пригревало по-весеннему, и над мхом, торчащим из подтаявших ложбин, вились ленивые струйки пара.

Даже ветер казался не злым, а скорее уставшим, потерявшим силы вместе с убывающим сезоном.

Тогда он шёл налегке, без лишнего напряжения в плечах.

Сейчас же все иначе. Ни запахов, ни звуков.

Ветер, который будто сдирает кожу, воздух, от которого щиплет лёгкие, и этот острый, бескрайний белый свет.

Он ощутил, как напряглась спина под рюкзаком, как пальцы нащупали лямку, проверяя всё ли на месте.

Сейчас был груз не только за плечами.

С ним в команде были новички. И он переживал за них больше, чем за себя. Зима в тундре не весёлый пикник. Здесь ошибаются один раз.

Павел обернулся, взглянул на Виталия. Тот стоял за его спиной, укутанный в амуницию, готовый к прыжку.

Виталий улыбнулся сквозь шарф и коротко кивнул: мол, пошли, чего медлишь. Такой же, каким был всегда. Столько лет плечом к плечу.

С ним всё было проще, даже когда было тяжело.

Павел хотел сказать ему что-то. Может быть – «спасибо».

Или просто – «рад, что ты был со мной все эти годы».

Он обязан это сказать сейчас, в их последней совместной экспедиции.

Потому что такие слова нельзя держать в себе. Потому что Виталий тот самый человек, возможно единственный, с которым Павлу было легко.

Он ещё подберёт момент и скажет.

Павел прыгнул первым. Под ногами скрипнул наст. Он чуть пригнулся, поймал равновесие. Ветер рванул и дыхание вырвалось с паром.

Один за другим выпрыгнули остальные.

Винтокрылая машина рыкнула на прощание и пошла в разворот, поднимая бурю снега. Через минуту звук стих.

Они остались один на один с мёрзлой пустотой тундры.

Без людей, без дорог, только координаты и карта.

– Добро пожаловать, – пробормотал Павел. – Пункт А-12. Хребет Восточный.

Он оглянулся. Перед ними тянулась бескрайняя белая равнина. Вдалеке виднелись чернеющие пятна скал.

Пейзаж дышал холодом и безмолвием.

Ирина, натягивая капюшон, спросила:

– Мы точно не ошиблись координатами? Здесь пусто.

– Именно поэтому нас сюда и отправили, – ответил Павел. – Эта точка – «пустая зона» между двумя сейсмическими аномалиями. Нужно понять, что под ней.

На полевой базе их уже ждали три снегохода «Буран», они притащили выгруженный с вертолета бензин в канистрах и зимнюю буровую установку.

Павел проверил инвентарь сразу после высадки: всё было на месте, промёрзшее, но целое.

Им нужно было двигаться к первому лагерю, три километра вдоль скал. Там стоял заброшенный зимовочный домик советской геологоразведки. По данным, никто в нём не останавливался уже лет двадцать.

Виталий взглянул на небо. Оно было темно-серым, тяжелым, как свинец.

– Нам бы успеть до темноты.

Они тронулись сразу, как только погрузили снаряжение. Снегоходы вгрызались в наст, роняя за собой клубы рыхлого снега.

Один «Буран» вёл Павел, за ним прицеп с инструментами, бензином и буром. Второй, под управлением Дмитрия, шёл следом. С ним рядом сидел Артем и часть рюкзаков, связанных ремнями.

Ирина сидела позади Виталия, который управлял третьим снегоходом.

Она держалась за металлическую дугу, в лицо бил ветер, несмотря на очки и маску.

Всё вокруг было почти монохромным: серое небо, белый снег, тусклые скалы на горизонте. Она чувствовала, как холод проникает сквозь одежду, как начинает нудно ныть спина, от тряски и напряжения. Но внутри было странное ощущение правильности.

Она там, где должна быть.

Павел вырвался вперёд, предупреждая остальных об опасных участках.

Он повёл снегоход в обход небольшой осыпи, сбоку казалось безопаснее. Но под ровной снежной поверхностью оказался ломкий наст. Передняя лыжа внезапно провалилась, и машина резко встала, зарывшись по гусеницу.

Павел выругался сквозь стиснутые зубы, заглушил мотор и спрыгнул, утопая в снегу по колено.

– Лёд тонкий под насыпью, – прокричал он, – дальше нельзя!

Виталий, не теряя ни минуты, быстро развернул снегоход, оставив Ирину на ровной площадке, и подъехал ближе, по дуге. Он снял перчатку, нащупал трос и начал разматывать лебёдку. Не смотря на мороз, он двигался быстро, уверенно.

– Зацепи за дугу у основания! – крикнул Павел, откапывая лыжу сапогом.

Они молча работали вдвоём, как много раз до этого. Виталий натянул трос, дал сигнал, и Павел завёл мотор. Гусеница заскрипела, натужно вращаясь. Снегоход дёрнулся несколько раз и вышел из ловушки, вырывая из снега комья и клоки наледи.

– Паш! Всё нормально? – донёсся голос Дмитрия сзади.