Алесь КОЖЕДУБ

КОРНИ

Повесть

Алесь (Александр Константинович) Кожедуб родился в 1952 го­ду в г. Ганцевичи Брестской области. Окончил Белорусский государственный университет и Высшие лите­ратурные курсы при Литератур­ном институте имени А.М. Горь­кого в Москве. Работал учителем, научным сотрудником, редактором на телевидении, главным редактором издательства «Советский писатель» и заместителем главного редактора «Литературной газеты». Печатается с 1976 года. Автор многих книг прозы на белорусском и русском языках, а также книг по истории «Иная Русь» и «Русь и Литва». Лауреат литературных премий имени Михаила Шолохова, Ивана Бунина, дипломант премии имени Антона Дельвига. Живет в Москве.

1

Не прошло и полувека, как я понял, что нужно заняться поиском корней.

Нет, о своих корнях я кое-что знал. По отцу я днепровский, дед Александр из деревни Радуль, что на Черниговщине. Во время Гражданской войны он пришел в деревню Велин под Речицей. С двумя товарищами, тоже бывшими солдатами, они пилили бревна на доски. Устанавливали над бревном козлы, один сверху, второй снизу, и пилили особой пилой. Третий, видимо, следил за бревном или направлял пилу. Сам я бревен не пилил и тонкостей ремесла не знаю. Но в том, что пильщики тогда были востребованы, уверен. Доски в каждом хозяйстве нужны, тем более во времена разрухи.

В Велине, как рассказывал отец, из всей артели остался один дед.

— Женился, построил хату над рекой, — сказал он. — Трех сынов родил: Макара, Диму и меня. Макар в Финскую войну стал Василием.

Отца звали Константином.

— Родила, наверное, Анна, — поправил я его.

— У нас говорят — родил, — стоял на своем отец. — Единоличником до самой смерти был, в сорок втором году его бугай убил. Большевики с немцами не смогли, бык убил. Он ведь колдун, обычная смерть его не брала.

Эту историю я слышал.

— А золото откуда? — спросил я.

— С войны, — пожал плечами отец. — Говорят, где-то в Румынии раздобыл. Мы не спрашивали.

— А откуда про Румынию знаете?

— Рассказывали, — снова пожал плечами отец. — Ему и в Велине платили золотом, когда утопленника отшептывал или калеку ставил на ноги. Знаменитый был знахарь!

— А убил, значит, бык?

— Колхозный бугай, — кивнул отец. — Колхоза уже не было, бугая в сарае держали. К нему коров водили. Батька тоже повел соседскую корову, а бугай с цепи сорвался и убил. Под рубахой вся спина была черная.

— Сам видел?

— Я уже большой был, тринадцать лет. Его привезли на телеге, всю ночь бредил, под утро помер.

— В больницу надо было везти.

— Какая больница? Мы же тогда под немцами были. В сорок четвертом мама от тифа умерла. Сиротой остался. Жил у Хадоски.

— У тетки?

— Сестра отца. Первая красавица в Велине. После войны вышла замуж за Ефима, тоже Кожедуба, и уехала в Речицу.

— А ты?

— Я экстерном окончил школу и поступил на бухгалтерские курсы. В Велин больше не возвращался.

Много позже я узнал, что велином называлось большое балтское племя, жившее от Днепра до Оки. Стало быть, название деревни было исконным. Тем более лингвисты писали, что две с половиной тысячи лет назад существовало балтославянское языковое единство.

Но искать среди балтов свою прародину мне не хотелось. Слишком уж я от них отличался. Те же литовцы были на голову, а то и на две выше меня.

— Не там ищешь, — сказал поэт Иван Бензенюк, с которым я иногда беседовал о политике. — Умные люди израильские паспорта покупают.

— Так это умные, — вздохнул я.

— А я подумываю.

Мы с ним не чурались острых тем, и Ближний Восток, как и Украина, время от времени в разговоре всплывали.

— Хочешь сказать, и ты тоже? — хмыкнул я.

— Что? — насторожился Иван.

— По материнской линии причастен?

— Ничего не причастен, — нахмурился Бензенюк. — Мать, как и твоя, украинка.

— Моя белоруска. Но Украина, как и Белоруссия, черта оседлости. А там всякое могло быть. «Тараса Бульбу» читал?

— Читал, — сказал Бензенюк. — Нет у меня корней. Но если заплатить, найдутся. Это же бизнес.

Да, бизнес. Последние лет тридцать этим словом в России можно было оправдать любое несчастье. Или счастье. С последним, правда, мне сталкиваться не доводилось.

— Мне тоже, — сказал Бензенюк. — Хотя здесь правильная мама не помешала бы.

Итак, дело было в маме. Недаром евреи именно маму считают своей прародительницей. На отцов надежды у них было мало. Впрочем, как и у нас. Гулёны.

— Мамы тоже иногда гуляют, — кивнул Бензенюк, — но реже, чем мы. Себя молодого помнишь?

— Еще бы! — хмыкнул я. — Лучше и не вспоминать.

— Почему, вспоминай, но с осторожностью, — поднял вверх указательный палец Иван.

Назидательность пришла к нему лет двадцать назад, именно тогда, когда я с ним познакомился. Грех, конечно.

— Грех в другом, — сказал Бензенюк. — Слишком уж много стали знать. Как только вошли в Интернет, так и поехали. Кто в лес, кто по дрова. И особенно наш брат гуманитарий. Чем несусветнее дичь блогеров, тем больше в нее верим. Ты веришь?

— Конечно, — ответил я. — Особенно про Рокфеллеров с Ротшильдами. Ты, кстати, за кого?

— Пожалуй, за Ротшильдов, — подумав, сказал Бензенюк. — Они к Европе ближе. Хотя, если разобраться, это ведь Всемирная паутина. Каждого из нас опутала.

Мне нравились разговоры о современном мироустройстве. Давно пора успокоиться, а тебе свербит в одном месте. И даже не в одном.

Итак, всем нам надо было разобраться с мамой.

2

Моя мама родилась в поселке Вишенском под Гомелем.

Надо сказать, Гомельщина была красивейшим местом из всех, что я видел. Именно здесь одна за другой в Днепр впадают Березина, Сож и Припять. Не самые маленькие реки в Беларуси. Припять, правда, вливается в Днепр на Украине, но течет она большей частью по Беларуси. А реки — это обширные поймы с заливными лугами и озерами, остающимися после паводков. Густые лозняки, в которых верещат бесчисленные птицы. Дубняки, березняки и сосняки на высоких берегах. В их моховой подстилке грибы, от боровиков до подосиновиков. О маслятах и подберезовиках и говорить нечего, их здесь бессчетно.

Ну и вишня, сорное, скажем так, дерево. Однако любили эту ягоду и стар и млад. Женщинам больше нравилась вишневая настойка. Мужчины, конечно, предпочитали серьезные напитки, вроде житнёвой, но и наливкой не брезговали. «Вишня — земля лишня», — говорили здесь. Однако над каждой хатой плыли белые облака цветущих вишен в мае. Впрочем, и розовые яблоневые. «Один раз в год сады цветут...» Зато — ежегодно.

У нас в Речице самыми распространенными яблонями были пепенки. Но и груш было полно, и слив, смородины с крыжовником. А клубника? В иных хозяйствах девать было некуда, делали варенье и раздавали соседям.

Вишенский, откуда мама родом, полностью соответствовал названию. Но сама она называла поселок хутором. А я уже знал, что хутор состоит из дома с пристройками.

— У вас в Вишенском сколько хат было? — спросил я.

— Несколько, — пожала она плечами. — На следующей неделе поедем к Нине в гости, увидишь.

Нина была младшая сестра мамы. У них была еще одна сестра, Зоя, но о ней мы говорили шепотом.

Надо сказать, все три сестры были красавицы, но Зоя выделялась и на их фоне. Однажды ее на улице увидел москвич Боря, по уши влюбился и увез с собой в Москву. Там они расписались, Зоя поселилась в какой-то умопомрачительной квартире. На фотографиях я видел Зою с Борисом в день свадьбы, на ВДНХ, где она позировала на фоне машин, на улице в модном плаще, в квартире за столом, заставленным яствами.

Все говорили, она была похожа на какую-то знаменитую иностранную актрису. Единственное, что меня удивляло, — это страдальческое выражение лица. Казалось, ей хочется бежать не только из кадра, но и вообще из Москвы. Но разве может человеку не нравиться столица нашей родины? Мне в Ганцевичах, где мы тогда жили, это представлялось невообразимым.

И вдруг мама получила телеграмму, в которой сообщалось, что ее сестра умерла, похороны такого-то. Мама боялась ехать куда-либо одна, но и деваться некуда. Она оставила меня и младшую сестру на отца и поехала.

А дальше взрослые говорили об этой поездке шепотом. Я не особо подслушивал, но понял — Зоя умерла от алкоголя. Причем в наших Ганцевичах этот самый алкоголь не считался пороком, здесь выпивали практически все, за исключением, может быть, наших соседей, директора школы с женой — моей первой учительницей. Вероятно, в случае с Зоей к алкоголю примешалось еще что-то.

Впрочем, я о подобных мелочах не задумывался, у меня была своя жизнь. К футболу, главному занятию в той жизни, уже добавились девочки. Но я не об этом.

Саму поездку мамы в Москву тогда затмило другое событие, и о нем взрослые говорили уже в полный голос. Когда мама вернулась с похорон, она узнала, что все эти дни папа кормил нас с сестрой манной кашей, сваренной с мясом.

— А что такого? — таращил глаза отец.

Оправдываясь, он всегда таращил глаза.

— Так ведь манная каша, — недоумевала мама.

— Ну и что? Не отравились же. Шурик даже поправился.

Меня в нашей семье звали Шуриком. Я, конечно, от манной каши с мясом ничуть не поправился, но помалкивал. Мне тогда не нравилась любая еда, и я предпочитал лишний раз о ней не вспоминать.

— Аня, ты ела кашу? — спросила мама.

— Мы ее вместе с Шуркой выкинули, — предала меня Анька.

Но это тоже не выходило за рамки моих с ней отношений.

— А что же вы ели?

— Хлеб, — сказала Аня.

— И колбасу, — добавил я.

Колбасы, впрочем, в доме не было, но моего вранья никто не заметил. Маму, как и соседей, поразило сочетание манной каши и мяса, и они говорили только об этом. А похороны тети Зои, на которые ездила мама, отошли на задний план, причем далеко.

Итак, Вишенский. Поселок мне запомнился тем, что все, кто в нем жил, были моей родней. Тетки, дядьки, сестры, братья. Дедов и бабок, правда, почти не было, их прибрала война. В моей семье вообще в войну выжил один дед Адам, отец мамы, но и он жил с другой семьей. Об этом тоже говорили глухо.

— Но он ведь родной отец? — приставал я к маме.

— Родной.

— А почему отдельно живет?

Мама пожала плечами.

— Вечно ты стесняешься, — сказала тетя Нина. — В нашей Костюковке не выжила бы. Здесь надо уметь давать сдачи. Недаром нам кличку дали...

Она замолчала.

— Какую кличку? — заинтересовался я.

— Целкуны. Мы же Целковиковы.

— Нина, перестань, — сказала мама.

— А что такого? — посмотрела на нее сестра. — Целкуны и есть. Не то что мои мужики.

— Дерутся? — спросил я.

Тетя Нина вздохнула и ничего не ответила. Ее муж, Николай, уже несколько раз лишь чудом ускользнул от тюрьмы. Туда же рвался старший сын, тоже Коля. Нормальный был один Витька. И фамилия у всех, как ни смешно, Николаенко.

А вот мои двоюродные, троюродные и четвероюродные сестры почти все были хорошенькие, и я на них смотрел с восторгом, смешанным с ужасом.

— Жениться не хочешь? — спросила меня как-то Валя, двоюродная сестра. — Ты Зинке нравишься.

— Нет, — сказал я.

Жениться на одной из своих кузин было еще хуже, чем уехать в Москву, как Зоя. Я это хорошо понимал.

— Красивая! — подмигнула мне Валя.

Я покраснел и отвернулся от нее. Женитьба в мои планы еще не входила.

— А я? — снова подмигнула мне Валя.

Она была почти такая же красивая, как тетя Зоя на фотографиях.

Я покраснел еще гуще. Валя рассмеялась. На язык она была такая же острая, как и Нина, ее мама. Обеих я побаивался в равной степени.

— Ничего, кончишь школу и женишься, — сказала Валя. — Мы тебя речицким не отдадим.

Я догадался, что речь шла о речицких девушках. Между прочим, ни одной из них Валя не видела.

Каким-то шестым чувством я сообразил, что мой дед Адам был прямым потомком того самого Адама, первочеловека. И я своего Адама еще не видел.

3

С дедом я познакомился на Валиной свадьбе.

— А ты вылитый Адам, — сказала мне тетя Нина. — Такой же лупоглазый. Откуда это у вас?

— Оттуда, — буркнул я.

Мне не нравилось, когда меня обзывали лупоглазым. А это случалось, и не раз.

— Тоже пойдешь по бабам строгать девок! — засмеялась тетка. — Не самое худшее занятие.

— Замолчи! — толкнула ее в бок мама. — Что ты пристала к ребенку?

— Нашла ребенка! — фыркнула Нина. — Ты где учишься?

— В университете, — сказал я.

— Видишь? — повернулась к маме сестра. — Давно жениться пора. Мы тебе в Костюковке найдем. Наши самые лучшие.

В принципе я с этим был согласен. Куда ни поверну голову, всюду красотки, и все улыбаются. Не хуже однокурсниц.

— Вишенки! — кивнула тетка. — Иди к деду, он про тебя спрашивал.

Я сел рядом с дедом Адамом, и мы выпили по чарке.

— Учишься? — спросил дед.

— Учусь, — кивнул я.

— А я в Днепровском живу. Хочешь, приезжай.

— Приеду, — снова кивнул я.

Ни в какой Днепровский я, конечно, не собирался. Мне и Речицы с Костюковкой хватало.

Я почувствовал, что меня под столом толкнула коленом соседка. Судя по отсутствующему выражению лица, она это сделала не случайно.

— Надо выйти на минутку, — сказал я деду. — Мать спрашивает.

— Иди, — разрешил дед.

Соседка сразу же подалась из-за стола следом за мной.

— Меня Таней зовут, — прижалась она ко мне в сенях. — Ты в Минске учишься?

— В Минске.

— Я тоже хочу.

Мы поцеловались.

— Увидят, — сказал я.

— И пусть, — засмеялась Таня.

Я понял, что она прижимается ко мне как раз для того, чтобы нас вместе увидели.

— Вечером пойдем гулять, — отодвинул я девушку от себя. — Ты здесь живешь?

— Здесь.

Я снова вернулся за стол к деду.

— Ты Лидин? — спросил он. — Сколько вас у нее?