Я это всё, конечно, понимаю
Как обостренье классовой борьбы.
Бобров Владимир Львович,
историк
В публицистике и научной литературе выступление Сталина на февральско-мартовском (1937) Пленуме ЦК ВКП(б) нередко трактуют как теоретическое обоснование политики репрессий 1937–1938 годов. Сталинские наставления об обострении классовой борьбы по мере строительства социализма ставят на первое место среди всех заявлений на Пленуме. Но правильно ли мы понимаем суть и смысл этих, как полагают, судьбоносных заявлений?
Увы, генезису этой «теории», причинам обращения к ней Сталина и самому «тезису» до сих пор не уделялось должного внимания. Этот историографический пробел мы и постараемся восполнить далее; не в последнюю очередь попробуем разобраться, в какой степени «учение» об усилении классовой борьбы можно считать доказательством наличия у руководства СССР планов «генеральной чистки» страны от «антисоветских элементов».
Своеобразным идеологическим клише, задавшим тон многим последующим интерпретациям сталинского обращения к «теории» обострения классовой борьбы, стала та часть «закрытого» доклада Н. С. Хрущёва на XX съезде КПСС, где говорилось:
В докладе Сталина на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 года «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» была сделана попытка теоретически обосновать политику массовых репрессий под тем предлогом, что по мере нашего продвижения вперёд к социализму классовая борьба должна якобы все более и более обостряться.
Сегодня мало кто обращает внимание, что сталинский тезис передан Хрущёвым искажённо[82] . Повышенное внимание уделяется не тому, что на самом деле говорил Сталин, а различным аспектам хрущёвских разоблачений.
Так, Д. А. Волкогонов пишет не только о предпринятой Сталиным попытке «теоретически “обосновать” готовящийся процесс тотальной чистки», но и о том, что сама изложенная им «концепция парадоксальна по своему звучанию и ненаучна по своему содержанию» [83].
Сталинское положение об обострении классовой борьбы О. В. Хлевнюк характеризует как «краеугольный камень его диктатуры» [84]. Обоснование курса на репрессии «особенно полно было сформулировано на февральско-мартовском Пленуме 1937 года», и «не только в виде известной “теоретической” формулы Сталина об усилении борьбы по мере продвижения к социализму, но в многочисленных конкретных предложениях членов ЦК»[85] .
Члены Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с И. В. Сталиным направляются на Красную площадь. Второй слева – нарком НКВД Николай Ежов
В ряде работ Н. В. Петрова читаем, что «теоретические построения об “обострении классовой борьбы”» политически предопределили «появление на свет приказа НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года»[86] , причём планы «предстоящего народоубийства» [87] вынашивались много лет:
«…Сталин готовил «большой террор» задолго до 1937 года и не стеснялся делиться своими планами публично. Так, в 1933 г. на январском объединённом пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) он развивал тезис об обострении классовой борьбы и усилении государственной власти в процессе создания бесклассового общества, заявляя, что «уничтожение классов достигается не путём потухания классовой борьбы, а путём её усиления» [88].
В. Измозик, Б. Старков, Б. Павлов, С. Рудник в коллективной монографии, посвящённой истории большевистской партии, расценивают «тезис» как «основной постулат сталинизма»:
«Эта идея позволяла поддерживать идеологическую напряжённость в обществе, направленную против инакомыслия, плюрализма мнений и самостоятельности суждений. Эти явления квалифицировались как «идеологические диверсии», порождённые «пережитками капитализма» и «тлетворным влиянием» Запада»[89] .
Вот только автором «основного постулата сталинизма» Измозик и др. считают почему-то не Сталина, а его политического оппонента – Л. Б. Каменева, сформулировавшего «тезис» ещё в 1924 году.
С. Коэн расценивает «теорию» обострения классовой борьбы как, возможно, единственный вклад Сталина в большевистскую мысль, но с оговоркой: вклад не вполне марксистский. Как сталинский отход от ленинизма трактуют это «учение» П. Н. Поспелов и А. Б. Аристов, авторы чернового проекта хрущёвского доклада «О культе личности и его последствиях»:
«На самом же деле …Ленин никогда не утверждал, что по мере продвижения к социализму будет обостряться классовая борьба и остатки разбитых эксплуататорских классов смогут всё больше и больше пакостить советскому государству» [90].
В действительности, все приведённые выше суждения далеки от истины, правда, каждое по-своему.
С полной уверенностью можно утверждать, что самое первое из опубликованных заявлений об обострении классовой борьбы принадлежит именно В. И. Ленину. Газета «Правда» от 29 мая 1919 года поместила его «Письмо венгерским рабочим», где вождь мирового пролетариата утверждал:
Уничтожение классов – дело долгой, трудной, упорной классовой борьбы, которая после свержения власти капитала, после разрушения буржуазного государства, после установления диктатуры пролетариата не исчезает (как воображают пошляки старого социализма и старой социал-демократии), а только меняет свои формы, становясь во многих отношениях ещё ожесточённее[91] .
Через короткое время – 23 июня того же 1919 года – Ленин повторил свою мысль, но другими словами:
«Диктатура пролетариата не есть окончание классовой борьбы, а есть продолжение её в новых формах. Диктатура пролетариата есть классовая борьба победившего и взявшего в свои руки политическую власть пролетариата против побеждённой, но не уничтоженной, не исчезнувшей, не переставшей оказывать сопротивление, против усилившей своё сопротивление буржуазии» [92].
Что касается Каменева[93] , то здесь, по-видимому, косвенная ссылка всё на того же Владимира Ильича: с 1923 года Каменев возглавил Институт В. И. Ленина, началась работа по собиранию и сохранению эпистолярного наследия вождя, с 1924 года стал выходить «Ленинский сборник», другие работы с каменевскими комментариями или под его редакцией. Где-то и всплыл интересующий нас тезис.
Отказал Сталину в авторстве и Н. И. Бухарин. В речи на апрельском (1929) Пленуме ЦК ВКП(б), он заявил, что в 1928 году Сталин только наметил общие черты этого «учения», а дополнил, углубил и поставил его на высшую ступень В. В. Куйбышев [94]. В антисталинской «платформе» конца того же 1929 года Бухарин уточнил: Куйбышев тоже не автор; он хоть развил и доработал «теорию», но на самом деле она «списана у Преображенского (“От нэпа к социализму”)»[95] .
В полемике с Бухариным Куйбышев на своём личном вкладе не настаивал. Правда, не упомянул он и Сталина и как на первоисточник сослался на процитированное выше письмо Ленина венгерским рабочим[96] .
Д. А. Волкогонов[97] , затем и С. Коткин[98] обращают внимание, что самый ранний из вариантов «тезиса» принадлежит Л. Д. Троцкому. В лекции, прочитанной 21 апреля 1918 года и лишь в 1920 году (т. е. через год после ленинского письма) отпечатанной отдельным изданием, тот говорил:
«И до тех пор, …Пока международная революция не победит, мы должны быть готовы через величайшие затруднения, через напряжённую борьбу и внутри нашей страны, и на рубежах её, потому что, чем дальше и больше будет развиваться революционное движение и у нас, и за рубежом, тем теснее будет сплачиваться буржуазия всех стран (полужирным шрифтом показан фрагмент, процитированный Волкогоновым и Коткиным. – В.Б.)»[99] .
Как подметил Волкогонов, в отличие от позднейших сталинских интерпретаций, формулу обострения классовой борьбы рамками «отдельно взятой страны» Троцкий не ограничивал.
Англоязычная Википедия приводит обширную выдержку из работы Дьёрдя Лукача 1968 года, где им раскритикована «теория» обострения классовой борьбы за её ошибки. Но в 1924 году всё тот же Лукач в очерке «Ленин: исследовательский очерк о взаимосвязи его идей» отстаивал другую точку зрения:
«…Было бы ещё опаснее, если бы у пролетариата возникло представление, будто с завоеванием государственной власти классовая борьба подходит к концу или, по меньшей мере, в ней наступает некое перемирие. Пролетариат должен понимать, что завоевание государственной власти представляет собой только определённую фазу в этой борьбе. После завоевания власти борьба становится ещё напряжённее»[100] .
Иными словами, в 1920-е годы мысль о том, что в ходе социалистического строительства классовая борьба способна приобретать всё более и более острые формы, просто витала в воздухе; в разной форме её высказывали и Ленин, и Троцкий, и теоретики рангом пониже – Преображенский, Куйбышев, Каменев и Лукач…
Ну, а что же Сталин? В 1928 году, он, по всей видимости, действительно только «наметил» тезис об усилении классовой борьбы, однако впоследствии несколько раз возвращался к нему в своих выступлениях. И каждый раз этот вопрос затрагивался Сталиным только в случаях полемики с Бухариным и критики бухаринской теории мирного врастания кулака в социализм.
Бухарин не отрицал, что в ходе социалистического строительства могут наступать времена, когда классовая борьба обостряется, вот только нельзя возводить такие периоды к какому-то закону общественного развития. Вспышки обострения классовой борьбы он объяснял административным произволом властей, следствием недальновидного или неумелого руководства.
Высмеивая Сталина и сталинцев, Бухарин представлял их взгляды в окарикатуренном виде:
«Полное право гражданства в партии получила теперь пресловутая «теория» о том, что чем дальше к социализму, тем больше должно быть обострение классовой борьбы и тем больше на нас должно наваливаться трудностей и противоречий… Она возводит самый факт теперешнего обострения в какой-то неизбежный закон нашего развития. По этой странной теории выходит, что чем дальше мы идём вперёд в деле продвижения к социализму, тем больше трудностей набирается, тем больше обостряется классовая борьба, и у самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми…
Теория… провозглашает такой тезис, что чем быстрее будут отмирать классы, тем больше будет обостряться классовая борьба, которая, очевидно, разгорится самым ярким пламенем как раз тогда, когда никаких классов уже не будет![101] (здесь и далее выделено мной. – В.Б.)».
Многие, в том числе Микоян, обратили внимание, что Бухарин здесь жульнически искажает точку зрения его оппонентов:
«…Смешно, чтобы кто-нибудь в партии утверждал, что при коммунизме будет классовая борьба, будут кулаки и пр… Даже те, которые не читали «Азбуки коммунизма»[102] , понимают, что коммунизм – это есть бесклассовое общество, поэтому при коммунизме не может быть ни кулаков, ни классов, ни классовой борьбы» [103].
Николай Бухарин – член Политбюро ЦК ВКП(б) (1924–1929), лидер правой оппозиции в партии
Критикуя Бухарина, Сталин говорил, что недопустимо объяснять «обострение классовой борьбы всякого рода случайными причинами, скажем, негодностью советского аппарата, неосторожной политикой местных товарищей, отсутствием гибкости, перегибами и т. д. и т. п.»[104] . А если следовать бухаринской логике, получается нелепица:
«Выходит, что до проявления массового вредительства в шахтинском районе аппарат был у нас хороший, а потом, в момент проявления массового вредительства аппарат стал почему-то никуда не годным. Выходит, что до прошлого года, когда заготовки шли самотёком, и особого обострения классовой борьбы не было у нас, наши организации на местах были хороши или даже идеальны, а с прошлого года, когда сопротивление кулачества приняло особо острые формы, наши организации стали вдруг плохими и никуда не годными. Это не объяснение, а знахарство» [105].
Необходимо осознать, втолковывал Сталин, речь идёт не о второстепенных обстоятельствах, а о социальных причинах – о том, почему именно «на данной стадии, при данных условиях» происходит обострение классовой борьбы:
«О чём здесь идёт речь? Вовсе не о том, что чем дальше мы будем двигаться вперёд, чем сильнее будет развиваться дело социалистического строительства, тем сильнее будто бы будет расти сопротивление капиталистов. Речь идёт не об этом. Речь идёт о том – почему сопротивление капиталистов усиливается»[106] .
Как подытоживал Сталин, бухаринское понимание классовой борьбы и её обострение «не ведёт к тому, чтобы будить рабочий класс и поднимать его боеспособность, именно поэтому она – вредная теория», вредная и опасная[107] .
Позиция Сталина была предана остракизму в 1956 году на XX съезде КПСС. Но в 1961 году в принятой на XXII партсъезде «Программе КПСС» мы обнаруживаем «реабилитацию» сталинских взглядов на обострение классовой борьбы, обозначенных, правда, как «ленинские положения»:
«Опыт Советского Союза и стран народной демократии подтвердил правильность ленинского положения о том, что в период построения социализма классовая борьба не исчезает. Общая тенденция развития классовой борьбы внутри социалистических стран в условиях успешного строительства социализма ведёт к упрочению позиций социалистических сил, к ослаблению сопротивления остатков враждебных классов. Но это развитие идёт не по прямой линии. В связи с теми или иными изменениями внутренней и внешней обстановки классовая борьба в отдельные периоды может обостряться. Поэтому требуется постоянная бдительность, чтобы вовремя пресекать происки как внутренних, так и внешних враждебных сил, старающихся внести разлад в братскую семью социалистических стран»[108] .
Если судить по опубликованным источникам, вопрос об обострении классовой борьбы на официальных партийных форумах поднимался Сталиным пять раз: на июньском (1928), апрельском (1929) и февральско-мартовском (1937) Пленумах ЦК ВКП(б), на январском (1933) объединённом Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) и, наконец, на XVII съезде партии (1934). В самой первой из речей в 1928 году Сталин только обозначил его основные положения. Чуть более пространным стало его выступление на партийном съезде в 1934 году. Подробнее всего данная тема освещалась на Пленумах 1933-го и особенно 1929 годов.
Если говорить о февральско-мартовском (1937) Пленуме, там выступление Сталина об обострении классовой борьбы оказалось самым немногословным. Речь вышла на страницах «Правды», но спустя почти месяц после Пленума. Об истинном же её значении в ряду других выступлений ярко свидетельствует тот факт, что её нет ни в одном из изданий «Вопросов ленинизма» – сборника сталинских трудов, издававшегося на протяжении двух с лишним десятилетий многомиллионным тиражом [109].
Логично предположить: при необходимости «теоретически обосновать» политику массовых репрессий с помощью тезиса об обострении классовой борьбы требуется гораздо больше и времени, и места. А те три небольших абзаца в сталинской речи на февральско-мартовском (1937) Пленуме никак не похожи на фундаментальную аргументацию; при более внимательном рассмотрении легко заметить, что носят они, скорее, характер необязательной вставки – небольшой ремарки или реплики в ответ на чьё-то выступление.
И действительно, вопрос об обострении классовой борьбы затрагивал на Пленуме ещё один оратор – Н. И. Ежов. Опубликована неправленная стенограмма его речи 26 февраля, и соответствующий фрагмент в ней выглядит так:
«Дальше, возьмём характеристику классовой борьбы. (Будённый. Вот здесь и стиль сказывается.) Да, стиль тут вполне подходящий. (Голос с места. Бухарина.) В бухаринской платформе 1929 года говорится: «Теория непрерывно обостряющейся классовой борьбы, углублённая Куйбышевым до абсурда…» (Читает.) А что пишется в этой рютинской платформе? «При правильной политике партии, при действительном укреплении союза рабочего класса с середняком и опоре на бедноту…» (Читает.) Вот теория затухания классовой борьбы Бухарина. Разве она не видна здесь? (Мехлис. Он и в печати выступал с этим. Голоса с мест. Правильно, правильно.) Тут целиком Бухарин с его теорией затухания классовой борьбы. Но при сопоставлении этих двух платформ не вызывает сомнения, что автор один и тот же. (Бухарин. Абсолютно ложный вывод.) Ты это ещё докажешь. (Сталин. Очень похоже.)» [110]
Когда выступающие цитируют в своей речи какой-то документ, стенографистки обычно фиксируют только начало фразы зачитываемого текста, чтобы в последующем воссоздать его целиком. Таким восстановлением мы и займёмся.
Начнём с М. Н. Рютина. В его многостраничной платформе «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» тезису об усилении классовой борьбы посвящена небольшая главка, а взятый оттуда и зачитанный Ежовым фрагмент выглядит так:
«При правильной политике партии, при действительном укреплении союза рабочего класса с середняком и опоре на бедноту, при действительном повороте середняка к социализму, при действительном улучшении положения трудящихся масс в деревне, при росте политической сознательности основных масс деревни, при подрыве и сужении экономической базы кулачества и его политической изоляции – основной закон классовой борьбы для Советского Союза должен быть сформулирован прямо противоположным образом: по мере нашего продвижения вперёд по пути к социализму сопротивление капиталистических элементов будет ослабевать, и классовая борьба будет смягчаться, постепенно затухать (выделено в тексте документа. – В.Б.)».
Где именно выступающий прервал цитирование, не ясно. Он, возможно, огласил, а может, и нет идущий следом абзац:
«И сколько бы ни кричал Сталин и клика его «теоретиков» против этого положения, сколько бы ни выдёргивали они произвольно отдельных ленинских цитат и ни истолковывали их вкривь и вкось – они против этого положения не могут привести ни одного серьёзного возражения. Теория Сталина, при кажущейся её внешней «революционности», не имеет ничего общего с марксизмом-ленинизмом…»
Таким образом, именно в «рютинской» платформе появилось заявление о том, что сталинская трактовка вопроса о классовой борьбе – отступление от ленинизма. «Рютинская» платформа приписывала Сталину утверждение, что классовая борьба должна обостряться и время такого обострения ограничено периодом «продвижения вперёд по пути к социализму», т. е. до 1936 года, когда новая («сталинская») Конституция продекларировала завершение построения социализма в СССР. В «закрытом» докладе Хрущёва оба не принадлежащие Сталину заявления были представлены как сталинские.
Что касается Бухарина и его платформы 1929 года, то, как оказывается, её текст попал в руки НКВД всего за пару недель до февральско-мартовского Пленума – 16 февраля 1937 года – во время обыска на московской квартире М. П. Томского. Из очной ставки Бухарина и Куликова (декабрь 1936 года) явствует: бухаринцы замышляли использовать эту платформу для «борьбы против партии», чтобы «компрометировать Сталина»[111] . Зачитанный же Ежовым отрывок включал в себя нападки только на Куйбышева:
«Теория непрерывно обостряющейся классовой борьбы, углублённая Куйбышевым до абсурда, – даже процесс отмирания классов будет, по К.[уйбышеву], сопровождаться обострением кл.[ассовой] борьбы, – должна служить идеологическим прикрытием наделанных ошибок, должна свалить вину за нелепую политику, “извращения”, “перегибы”, отсутствие хлеба и т. д. на объективные обстоятельства, “неизбежное” обострение и т. д., точно аджаристанское восстание [112] было “неизбежно”, т. д. и т. п. На самом деле эта теория, списанная у Преображенского (“От нэпа к социализму”), есть другой экземпляр теории “третьей революции“. Временное обострение, конечно, может быть. Но совершенно очевидно, что при правильной политике по отношению к основным массам крестьянства и всех трудящихся, кулаки и нэпманы не могут вербовать отсюда своих кадров. Следовательно, укрепление связи пролетариата с широкими массами простых товаропроизводителей и изоляция кулака и нэпмана лишает этих последних силы; а если у них нет силы, то они не могут оказывать соответствующего сопротивления»[113] .
Оба фрагмента из «рютинской» и бухаринской платформ близки по смыслу. Только главная мысль Ежова – что обе они написаны Бухариным – ошибочна.
Как известно, т. н. «рютинскую» платформу органы госбезопасности изъяли во время одного из обысков в сентябре 1932 года[114] . Документ был без подписи. Поэтому Бухарин, чтобы отмести подозрения в своей причастности, подготовил выжимку из следственных материалов для выступления на Пленуме:
Я специально, под углом зрения рютинской платформы, изучил огромнейшее количество страниц [этих материалов] показаний… Астров показывает, что авторами являются Рыков, Бухарин, Томский, Угланов… Угланов показывает, что непосредственными авторами платформы были Рютин, Галкин и Каюров. Цетлин показывает, что Рютин составлял платформу после одобрения Бухарина и др. Куликов говорит, что составлял целый блок антипартийных течений [людей]. Зайцев говорит, что в этом принимали участие Марецкий и Слепков. Как же можно говорить, что это все правильные показания? Кто же в конце концов составлял?
Ясно: «рютинская» платформа – коллективный труд, и не Бухарин её единственный или основной автор. Сам он впоследствии пояснял:
«Рютинская группа должна была прикрыть то обстоятельство, что платформа является платформой всей правой организации в целом: это был до известной степени псевдоним, под коим выступала организация правых, псевдоним, обеспечивавший прикрытие от ударов для других частей организации»[115] .
Стальные Ежовы рукавицы. Дружеский шарж советского карикатуриста Бориса Ефимова на наркома внутренних дел Н. И. Ежова. 1937 г.
Что касается платформы 1929 года, то в её принадлежности перу «любимца всей партии» нет сомнений, вот только написана она недостаточно остро и для фракционной борьбы оказалась малопригодной. «Рютинскую» платформу Бухарин оценивал очень высоко – «как сущий клад, потому что там есть и относительно самых острых моментов борьбы с советской властью, есть и относительно террора, и [социализма] цезаризма» [116], а ещё – о «курсе на “дворцовый переворот”, террор и блок с троцкистско-зиновьевской организацией» [117]. Такой зубодробительной остроты в платформе 1929 года мы не находим; Бухарин, возможно, оказался просто неспособен подготовить документ, сравнимый по силе с «рютинским».
Вернёмся теперь к Ежову и его упоминаниях обострения классовой борьбы.
После зачитанных им двух резко негативных оценок требовалось сказать хоть что-нибудь в её защиту. Но Ежов промолчал. Тогда и взял слово Сталин, прокомментировав на Пленуме издевательские высказывания по своему адресу (и Куйбышева). Упоминание Ежовым вопроса об обострении классовой борьбы носило второстепенный и непреднамеренный характер. Говорить о каком-то специально запланированном «теоретическом обосновании» здесь не приходится.
Петров в ряде своих работ настаивает на «политической предопределённости появления на свет приказа НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года», ибо свои «теоретические построения» об обострении классовой борьбы Сталин заготовил якобы ещё в 1933 году:
«Сталин поставил задачу «развеять в прах последние остатки умирающих классов» и перечислил будущих жертв: «…частные промышленники и их челядь, частные торговцы и их приспешники, бывшие дворяне и попы, кулаки и подкулачники, бывшие белые офицеры и урядники, бывшие полицейские и жандармы, всякого рода буржуазные интеллигенты шовинистического толка и все прочие антисоветские элементы».
Стоит напомнить: в предшествующей приказу № 00447 шифротелеграмме от 3 июля 1937 года Сталин назвал бывших кулаков и уголовников, но только высланных и бежавших с мест своего пребывания; в сталинской речи на Пленуме 1933 года ни те, ни другие не упоминались. Часть антисоветских контингентов была вписана в приказ № 00447 по настоянию первых секретарей [118]. Ничто не мешало сразу обратиться к речи 1933 года, чтобы почерпнуть оттуда всё необходимое. Но перечень 1933 года так и остался невостребованным; события 1937 года развивались по другому сценарию, не похожему на тот, какой описывает в своих работах Петров.
Дело, однако, не только в этом. Ленин в письме венгерским рабочим отмечал:
«Сущность Советской власти выступает теперь тем яснее: никакая иная власть, поддерживаемая трудящимися и пролетариатом во главе их, теперь невозможна нигде в мире, кроме как Советская власть, кроме как диктатура пролетариата.
Эта диктатура предполагает применение беспощадно сурового, быстрого и решительного насилия для подавления сопротивления эксплуататоров, капиталистов, помещиков, их прихвостней…
Но не в одном насилии сущность пролетарской диктатуры, и не главным образом в насилии»[119] .
В 1928 году, когда тезис об обострении классовой борьбы впервые прозвучал из уст Сталина, сказано было следующее:
«Чрезвычайные меры необходимы и целесообразны при известных, чрезвычайных, условиях, когда нет у нас в наличии других мер при маневрировании. Чрезвычайные меры не нужны и вредны при других условиях, когда мы имеем в наличии другие, гибкие меры для маневрирования на рынке. Не правы те, которые думают, что чрезвычайные меры всегда необходимы и целесообразны. С такими людьми необходима решительная борьба»[120] .
И ещё:
«…Нашу политику никак нельзя считать политикой разжигания классовой борьбы. Почему? Потому, что разжигание классовой борьбы ведёт к гражданской войне… Мы не заинтересованы в том, чтобы классовая борьба принимала формы гражданской войны» [121].
Фактически сталинская мысль сводилась не к раздуванию, а, наоборот, к недопущению крайних форм классовой борьбы, к тому, чтобы, не теряя бдительности, «быстро и без особых жертв» [122] дать таким поджигателям решительный отпор:
«Наша политика и наше понимание классовой борьбы и обострения сопротивления классов состоит в том, чтобы, чуя последний день отходящих классов, видя рост их сопротивления, держать пролетариат, рабочий класс и трудящиеся массы в состоянии боевой готовности, держать в состоянии мобилизационной готовности для того, чтобы дать отпор, если сопротивление капиталистов примет формы гражданской войны»[123] .
У Хлевнюка вызывает стойкое неприятие сама теория классовой борьбы как таковая, а не только «формула» её обострения[124] . Маститому историку, кажется, невдомёк, что не Сталин, не Ленин и не Маркс, а Франсуа Гизо (1787–1874) – истинный автор учения о классовой борьбе как движущей силе исторического развития. После первой же статьи на данную тему на Гизо набросились критики с обвинениями в разжигании им гражданской войны. Современные авторы поэтому совершенно не оригинальны, возводя напраслину на Сталина за его теоретическую подготовку «массового народоубийства»[125] .
Итак, Сталин – не автор и не главный разработчик «теории» обострения классовой борьбы в ходе социалистического строительства, хотя на протяжении почти 10-летия он и обращался к ней с завидным постоянством. Последнее и самое лаконичное из всех таких обращений – в речи на февральско-мартовском (1937) Пленуме партии – результат случайного стечения обстоятельств.
Нынешние представления об обострении классовой борьбы как об идеологии террора, как о «теоретическом обосновании массовых репрессий» восходят к хрущёвским «откровениям» на XX съезде КПСС. Однако в своей критике «культа личности» Хрущёв обратился не к изложению «тезиса» самим Сталиным, а избрал мишенью для своих нападок бухаринско-рютинскую издёвку над его взглядами. Утверждения о связи сталинской речи на Пленуме 1933 года с Приказом № 00447 и массовыми репрессиями 1937–1938 годов не имеют никаких документальных доказательств, только предположения и неверно истолкованные факты. Хотя официальный агитпроп продолжал клеймить искажённую Бухариным формулу обострения классовой борьбы, вопрос о том, верна ли сама «теория», разрешился в 1961 году после принятия «Программы КПСС». В историческом споре о правоте «положения» об обострении классовой борьбы поражение потерпели её критики.