Вместо введения

Династия Романовых в лице своих последышей была заинтересована в сохранности нерушимых казачьих обычаев и казачьего уклада, которые делали казачество покорным орудием в руках правительства и назначаемых им атаманов. Конечно, особенная старательность проявлялась в деле культивирования монархических взглядов и поддержки монархических традиций. Александр II, чтобы теснее спаять казачество с царствующим домом, назначил атаманом всех казачьих войск наследника Николая. Царское правительство всегда близко принимало к сердцу нужды верхов казачества, идя им навстречу из чисто политических соображений, чтобы создать из казаков верных янычар царской фамилии, и последнее им удалось. …и в 1891 г. появляется «Положение об управлении станиц». По этому положению в станичных сборах участвуют не все жители, а выборные – от каждых десяти дворов по одному домохозяину. Попадали, разумеется, наиболее зажиточные, а потому и более влиятельные, наиболее пожилые, а потому и наиболее приятные для начальства станичники. Кроме того, пункт о том, что не достигшие 26-летнего возраста вовсе не участвуют в выборах, давал дополнительные гарантии солидности и устойчивости этих сборов. Много внимания было уделено делу создания казачьего офицерства. С половины (середины. – С. К.) 1890-х годов функционируют Донской Кадетский корпус, воспитывающий детей казачьих офицеров, Новочеркасское юнкерское училище. Впоследствии при военных кавалерийских училищах столиц учреждаются специальные отделения для казаков – казачьи юнкерские сотни. Грамотами с подтверждением старых привилегий и дарованием новых цари не раз старались подогреть монархические настроения и верноподданнические чувства донцев.

Роль донцев в подавлении революционного движения 1905 г. хорошо всем известна. Николай II осчастливил их новой грамотой: «…в ныне минувшую войну с Японией, а особенно в наступившие тяжкие дни смуты, донские казаки, свято исполняя заветы своих предков – верою и правдою служить Царю и России, явили пример всем верными сынам отечества. За столь самоотверженную неутомимую и верную службу объявляем близкому сердцу нашему, доблестному Войску Донскому, особое монаршее наше благословение и подтверждаем все права и преимущества, дарованные ему в бозе почившими высокими предками нашими, утверждая Императорским словом Нашим как нерушимость настоящего образа его служения, стяжавшего Войску Донскому историческую славу, так и неприкосновенность всех его угодий и владений, приобретенных трудами, заслугами и кровью предков и утвержденных за Войском монаршими Грамотами. Мы твердо уверены, что любезные и верные сыны Дона, следуя и впредь славному преданию отцов, всегда сохранят за собой высокое звание преданных слуг и охранителей престола и отечества». Обладание экономическими и др. привилегиями и явилось материальной основой всей казачьей идеологии. Казаки с высоты своего положения, гарантированного жалованными грамотами, с невыразимым презрением смотрели на казачье население, для последнего у доблестных донцев не было других слов, как «иногородние хамы»…

Черкасский округ, оплот контрреволюции 1917–1920 гг., представлял некоторые особенности, вытекавшие из его центрального положения, а именно – на его территории находилась столица Войска Донского – Новочеркасск. Значительная часть казаков этого округа или входила в состав казачьих верхов, или была с ними связана. Черкасские казаки сами свою землю обрабатывали редко. Большую часть они отдавали в аренду. А многие казаки этого округа пристраивались к бюрократическому аппарату (поступали стражниками, в жандармерии, в канцелярии Новочеркасска, составляли кадры чиновничества от писарей до самых крупных). Только в свете этих фактов становится ясным, почему Черкасский округ стал базой контрреволюционного движения. Были, конечно, и в пределах округов, в области казачьего землепользования, условия, намечавшие, хотя и слабое, дифференцирование. Наряду с казаками, пользовавшимися только паевой землей, были казаки, располагаемые «офицерскими» землями (250–350), пожалованные в прежние времена ряду военных за заслуги. Но, в общем и целом, дифференциация внутри казачества была слабая, а пропасть между казачеством и иногородними, за исключением иногороднего кулачества (которое в общем виде с казачьими верхами довольно дружно), глубока. Казачье земледелие, экономические и политические привилегии, которые неизбежно революция должна была задеть и подорвать вместе с бытом и казачьей идеологией, – вот та почва, которая родила казачью контрреволюцию. Осколки российского дворянства и буржуазии опирались на контрреволюционные круги казачества и пытались приспособить их к заданиям всероссийской контрреволюции, к своим реставрационным планам.

Донское казачество, наиболее сильное и многочисленное, руководимое генералами и атаманами, испытывавшее большую ненависть к пролетарской революции, должно было стать и стало колыбелью белой Добровольческой армии. Дон явился Вандеей российской революции, сломленной в длительной краевой борьбе мощной пролетарской революцией и взорванной изнутри движением пролетарских городских масс, полупролетарских и бедняцких масс деревни и казачьей молодежи из бедноты и середняков.

Дон после Февральской революции

Область Войска Донского приняла февральско-мартовский переворот [конкретно речь идет о телеграфном сообщении. – С. К.], как и некоторые другие части Российской империи, по телеграфу. Нельзя сказать, что сознание масс, особенно городских, не было подготовлено к этому. Атаманство таких чиновников, как Пилар фон Пиль, самодурство и произвол пьяного интригана Космиссарова (ростовского градоначальника) и ему подобных подготовили, революционизировали городские массы. Но для казачества революция явилась громом с ясного неба. Воспитанное на монархических традициях казачество верило в незыблемость царского самодержавия – как божественного установления. В представлении стариков-станичников крах самодержавия мог лишь явиться предвестником светопреставления и страшного суда. Можно было ожидать, что донское казачество стихийной волной поднимется немедленно на революцию, которая святотатственно посягнула на «помазанника божьего». Но этого не произошло в силу того, [что] переворот свершился молниеносно, и мысль казаков была забита сложными фактами (отречение царя, отказ Михаила, участие Государственной думы, неудачная война и т. д.) и тем, что не получили сигнала от своих вождей. А такими Вождями были, конечно, генералы. Телеграммы о том, что генералитет в лице Корнилова, Брусилова, Алексеева и Русского освятили [так в тексте. – С. К.] своим признанием победу революции, особенный размах в силе переворота, в несколько дней повалившего вековую монархию, удержали верхи казачества от яркого выражения враждебных чувств к революции.

Долой орла! 1917 год. Художник Иван Владимиров

Другим сдерживающим моментом был тот факт что значительная часть казачества, и не только молодежи, а и второочередных, была на фронте. Поражения на фронтах больно били по казачьему самолюбию и порождали тревожные мысли. Казаки великолепно помнили, как после побед над «внутренними» врагами в 1905–1907 гг. «царь-батюшка» наградил их своими милостями. От победы над немцами они ждали новых великих и богатых милостей. А побед было мало, «христолюбивое войско» терпело поражения, черные слухи о том, что кто-то гадит, кто-то мешает победам, предает армию, ползли по хуторам и станицам и заставляли никнуть головы станичников. Весть о революции совершенно спутала все понятия и перспективы в казачьих головах, посеяла невероятный сумбур. В них было много дикого, непонятного, и, даже не осознав еще её, уже становилось враждебное к ней отношение. Часть фронтового казачества революционизировалась вместе с остальной армией и за три года войны кое-что из казачьей идеологии растеряла. Решающего слова ждали от фронта, и он его сказал, он признал революцию, и покачивали с сомнением седобородые старики своими головами. Было что-то, что примиряло с революцией и давало надежду, что авось все переменится и какой-то новый порядок, не похожий на старый привычный уклад, установится, и жизнь потечет без потрясений. Понеслись и успокоительные слухи о том, что Временное правительство недолго будет, что создадут какое-то собрание от всего народа, а оно поставит царя – может, Михаила, а может, Николая Николаевича.

Революция внесла в казачью жизнь хоть и не очень существенные, но все же перемены, которые поражали сознание. Появились какие-то комитеты, пошли собрания и митинги. У привыкших к определенному размеренному укладу жизни казаков голова кругом пошла. А тут старики и старухи, атаманы и урядники запели, что не к добру все это, а главное, «хамы-иногородние» зашевелились и стали поговаривать о земле, договаривались и до казачьей. Привычная почва шаталась под ногами казачества и уходила из-под ног. Верхи казачьи быстро оправились от растерянности, стали спасать казачье достояние. После целого рода совещаний, шушуканья [они] смастерили воинский Казачий круг и торжественно провели его, искусно возбуждая и раздувая казачий национализм. Нужна была казачья власть, которая охранила бы права и привилегии казачества и противопоставила себя «самочинным» организациям – Советам и Донскому ВРК.

Исполнительному комитету и даже комиссару Временного правительства нужна была твердая рука, и такую руку надеялись увидеть у популярного генерала, героя луцкого прорыва Каледина. Дань времени отдали, поставив ему в помощники скромного городского учителя Митрофана Богаевского, слывшего за человека с революционным прошлым, обладавшего незаурядным красноречием, горячего казачьего патриота, воспевавшего казачьи доблести, славное прошлое казачьего войска и его вольности. Появление Войскового правительства не без тревоги было встречено руководителями Донского исполнительного комитета (преимущественно эсерами), пытавшегося стать областной общественной организацией. Но так как именинное настроение еще не прошло, всплывшие на поверхность общественные революционные деятели, из которых некоторая часть являлась «мартовскими революционерами», усердно поздравляли друг друга с победой, и в общем идиллическом и сумбурном настроении даже появление Войскового правительства [им] стало казаться завоеванием революции и торжеством демократии, правда, казачьей. Взаимное приветствие и братание неказаков-демократов с казаками-демократами затушевали смысл происходящих событий, но не могли парализовать подпочвенной борьбы разнородных социальных сил. И эта борьба начинает сказываться и на поверхности по мере того, как образовалось Правительство Каледина – Богаевского. На совещании у [войскового] атамана [?] апреля в ответ на сомнения, высказываемые в общественных кругах, некоторые казачьи депутаты заявили, что «никакого разъединения нет и что казаки желали бы только быть, так сказать, хозяевами области, причем интересы иногородних казаки сами могли бы охранять» (Приазовский Край. 1917. 7 апр.).

Организация казачьего правительства и появление атамана было встречено казаками с доверием. Появилась та власть, которая могла бы в случае чего защитить права казачества. Войсковое правительство стало организовываться под лозунгами «Порядок и борьба с анархией. Восстановление законности, охрана права граждан». Конечно, под этой охраной прав понимались охрана права собственности и привилегий. Контрреволюционеры раньше «революционеров» почувствовали, что революции суждено нанести сокрушительный удар частной собственности.

В первых числах апреля в Новочеркасске под председательством комиссара Временного правительства Воронкова, при участии атамана Волошейнова, предшественника Каледина, состоялось совещание по вопросу о возможности аграрных волнений и мерах по их предотвращению. Уже в апреле начинаются обостренные отношения между казаками и крестьянами и некоторые трения разных слоев [внутри] самого казачества. В Сальском округе в некоторых местах происходят открытые столкновения между казаками и крестьянами. Крестьяне начали поговаривать, что теперь-де «казачье сословие» упразднится и все будут равны. В ответ на это казаки в некоторых хуторах начали выселять крестьян. Эти явления были предвестниками гражданской войны, развернувшейся позже и глубоко избороздившей степи и поля Дона.

Настроения в городах

Какова же была роль города в деле формирования этих настроений или противодействия им? Новочеркасск явился городом, концентрирующим казачьи настроения. Ростов, Таганрог, Александровск-Грушевск, Макеевка – представили пеструю картину иных настроений. У этих городов со значительным количеством рабочего населения были свои заботы. Рабочее движение, только что вышедшее из-под опеки полицейского участка, робко и неуверенно нащупывало пути. Торгово-промышленные круги встретили революцию под углом зрения ростовской биржи, приспосабливаясь к революционной забастовке, с опаской поговаривая о тех, кто революцию собирается углублять. Во всяком случае, для них не было сомнений, что война должна вестись до «победного конца» (ростовские хлеботорговцы не прочь были заполучить заказы, прочие торговцы-промышленники на правительственных подрядах, на военных заказах военно-промышленного комитета зарабатывали недурно). Поскольку лозунг победоносной войны был и лозунгом организующейся казачьей контрреволюции, ростовская буржуазия дружелюбно посматривала в сторону Новочеркасска. И только еврейская буржуазия (да и та некрупная) при воспоминаниях о погроме 1905 г. немного поеживалась, когда казачьи верховоды и прилипавшие к ним монархисты из «Союза русского народа» и русского общественного собрания недвусмысленно заговаривали о «жидовском Ростове».

Ростовская, Таганрогская и прочая интеллигенция в значительной своей части сейчас же после переворота превратилась в социалистическую, и даже кадетообразные присяжные поверенные и помощники присяжных доверенных не прочь были потолковать о социальных реформах, конечно, осуществление которых возможно лишь после разгрома германского милитаризма. Меньшевистская интеллигенция, пребывавшая в довольно пассивном состоянии, сидевшая по банковским, кредитным, кооперативным учреждениям и отчасти в больничных кассах, оживилась. Появился на свет штемпель Донского комитета, хранимый до того времени почти без употребления с 1907 года в укромных местах. Мелкобуржуазные интеллигенты надели красные бантики. Студенты эвакуировавшегося в Ростов Варшавского университета, «громившие» в обычное время тротуары ул. Садовой, теперь, следуя революционному порыву, вливались десятками и сотнями в эсеровскую организацию, а порой ухитрялись делить свою симпатию между этими двумя партиями. Старые традиции, а также пребывание на постах в легальных рабочих, полурабочих учреждениях меньшевистской и народнической интеллигенции обеспечило меньшевикам и эсерам в первые месяцы революции руководящую роль в рабочих массах Ростова, Таганрога и т. д. Советы рабочих и солдатских депутатов, состоявшие на две трети, если не больше, из беспартийных, шли за блоком меньшевиков и эсеров. Соглашательской линии этого блока отвечала неуверенная поступь только начавшего развертываться рабочего движения, которое лишь постепенно выходило из-под опеки меньшевиков. Солдатскую массу пока гипнотизировал эсеровский лозунг «Земля и воля», пока она не убедилась, что эсеровскими методами ни земли, ни воли рабочему люду деревни не получить.

Большевистская организация, в тяжелых полицейских условиях ведшая нелегальную работу, вышла из подполья слабой численно и, хоть располагала беззаветно преданными честными рабочими силами, не имела достаточно организаторских сил, а потому не могла достаточно успешно противодействовать соглашательскому блоку. Ростово-Нахичеванский на Дону Комитет РСДРП(б) (так в отличие от меньшевистского Донского комитета именовался большевистский комитет, хотя о формальном праве на название Донского комитета можно было спорить) сразу был взят под бдительный надзор Исполнительным комитетом Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором тон задавали меньшевики и эсеры. Антивоенные лозунги были объявлены провокационными, и Донской комитет начал изыскания на предмет выяснения, не являются ли лидеры большевиками, охранниками, стремящимися погубить революцию. Этим приемом старались дискредитировать и разложить большевиков. Рабочие массы, получившие возможность организовываться, отдавались этому с жаром. В процессе первоначального организаторского строительства [рабочие] не очень-то разбирались во всех платформах: знамена всех социалистических партий казались одинаково красными. Бедствия войны в первый месяц едва смягчились повышением заработной платы, надеждами на реформы. Внимание сосредотачивалось вокруг запросов экономических. 8-часовой рабочий день был предметом достижения. Ростово-Нахичеванский н/Д комитет настойчиво выдвигал этот лозунг и требовал осуществления его явочным порядком, вопреки желанию капиталистов. Это требование завоевывало симпатии значительных кругов рабочих и тех, которых до сих пор вопросы внешней политики еще не могли расшевелить. Опасность сразу потерять кредит у рабочих масс заставила пойти навстречу требованиям масс, и Исполнительный комитет стал нажимать на промышленников. Бесчисленные закулисные совещания привели к соглашению. Саботаж промышленников был сломан, конечно, не угрозами меньшевиков (которые убеждали промышленников пойти на уступки, чтобы сохранить гражданский мир), а боязнью, что развернувшееся движение явочным порядком осуществит 8-часовой рабочий день и что при этом фабриканты пострадают гораздо больше, что и имело место в некоторых местах. Экономическая борьба, широко развернувшаяся, возможность нажимом на промышленников и понижением на 20–30% заработной платы смягчить остроту дороговизны несколько отвлекли пока внимание рабочих от общеполитических вопросов войны и власти. Связь между этими вопросами и экономикой еще не была совершенно ясна массовику-рабочему. В политических вопросах многие из них, отдавали дань «добросовестному оборончеству», доверялись платформе меньшевиков и эсеров: ждать Учредительного Собрания, желать мира, но вести войну, не допускать анархии и гражданской войны, к которой ведут большевики. В среде меньшевиков и эсеров были различные оттенки. Были и в самом комитете чистые плехановцы, и сторонники до последнего конца (Мельситов), и близкие к ним (председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Петренко), был центр (В. С. Васильев, Локерман), были рабочие-полуинтернационалисты, мечтавшие о том, что хорошо бы меньшевикам и большевикам объединиться на платформе, скажем, Циммервальда (Кинталь уже неприемлем) [речь идет о конференциях левых интернационалистских меньшинств в 1915 и 1916 гг. в Швейцарии – С. К.]. Официальной линией была линия Петербургского Совета, хотя и с искривлением справа. Среди эсеров еще большая пестрота. Там количество пылких ура-патриотов «войны до победного конца» было еще больше. Большинство с благоговением носило в сердце образ Керенского. Под стать таким эсерам были и их выступления, которые порою конфузили их друзей-меньшевиков.

Ростовские старожилы-рабочие передавали мне, что на второе или третье заседание Совета явилась делегация от чинов полиции, включая «три ряда оружия» (городовой, околоточный и пристав), с изъявлением лояльности новому строю и выражением революционных чувств, волнующих полицию. Эсер Болдырев, один из лидеров эсеровской фракции (впоследствии член Демократического Совещания; и после Октябрьского переворота, кажется, вернулся в лоно обывательщины), так расчувствовался, что в своей горячей путаной речи предложил дать полиции в знак забвения прошлого права послать в Совет своих депутатов.

Пока «революционная демократия» устанавливала свои ряды, довольно неуклонно топчась на месте, элементы, открыто враждебные революции, отойдя от первых впечатлений и ожив под благотворными лучами всепрощения первых месяцев революции, начали свою контрреволюционную работу. Отъявленные черносотенные элементы (Костричкин, Чириков, Кирьянов), отброшенные от общественного пирога, стали шипеть и со злорадством приветствовали затруднения революции. Активно организующиеся элементы были представители крупной буржуазии, и буржуазная интеллигенция и ее партия кадетов – адвокаты, черносотенные и кадетские профессора, промышленники и торговцы – начали организоваться вокруг гражданского комитета. Гражданский комитет представлял собой цензовые буржуазные элементы Ростова. Гражданский комитет вместе с делегацией Совета рабочих и солдатских депутатов (представительство революционной демократии) составляли общественный контакт демократии и буржуазии (хотя господа промышленники и кадеты очень обижались, когда их противопоставляли демократам – «мы тоже демократы»). Общественный комитет являлся довольно неуклюжим учреждением, затыкавшим собой Городскую Думу.

Аналогичные комитеты существовали и в других городах и доставляли юристам много хлопот в попытках юридически обосновать и определить их комплекцию и функции. В частности, Ростовский общественный комитет потратил несколько заседаний в попытке размежевать поле деятельности своей и назначенного Временным правительством градоначальника и комиссара Временного правительства В. О. Зеелера, известного, очень популярного в буржуазных кругах адвоката. Член комитета партии Народной свободы толстяк Зеелер стремился с достоинством нести звание и, конечно, благодаря стремлению Общественного комитета, явился авторитетным представителем местного самоуправления. Выходили забавными столкновения у «демократического» градоначальника с «демократическим» общественным комитетом.

Генерал Лавр Корнилов. 1917 г.

Нам – большевикам – было не до этой игры, мы в меру своих сил стремились вести пропагандистскую работу в массах. Общероссийские события, правительственные кризисы ускоряли процесс дифференциации. Буржуазия быстро отходила от демократической идиллии гражданского клира и начинала ворчать, что рабочие массы проявляют громадные аппетиты и предъявляют чрезмерные требования. Рабочие все меньше проявляли охоту слушать речи меньшевиков об умеренности соглашения и все чаще и чаще обрывали эти речи самочинным выступлением. Большевики укреплялись медленно, но верно. В Совете рабочих и солдатских депутатов наши резолюции собирали два-три десятка голосов, но постепенно в Совете уже обозначатся признаки растущего влияния партии.

Газета «Наше Знамя» с каждой неделей увеличивала тираж. Наша газета существовала исключительно на розничной продаже в рабочих районах и деревнях. Разумеется, экспедиция была самая примитивная, на сборах в партийных и рабочих кругах. Не сразу удалось ее сделать ежедневной и по недостатку средств, и по недостатку работников (газету выносил на себе Васильченко С., которому приходилось работать и в других областях). Меньшевики в этом отношении, как во многих других, были обставлены как нельзя лучше. Для газеты они использовали в полной мере находившийся у них в руках аппарат исполнительного комитета, литературных сил у них было больше, чем достаточно.

Рабочее движение, волновавшее промышленников, не могло не пугать и казачьих контрреволюционеров. С беспокойством ловили они настроения рабочих районов Ростова, Таганрога, Макеевки, шахтеров Грушевского района. Лозунг 8-часового рабочего [дня] послужил, как и везде, благодарной темой для черносотенной демагогии. По станицам и хуторам загудела молва, что рабочие не работают, добились «свободы» и теперь хотят ездить на казаках и крестьянах. Ни меньшевики, ни эсеры не рисковали посылать своих агитаторов по станицам и хуторам.

Меньшевики после кратковременного периода попыток охватить устно агитацией область (агитационная коллегия при ЦК) с образованием казачьего центра отказались от этого под благовидным предлогом, что революционная пропаганда в станицах – это дело самих казаков-демократов. Но смысл отказа был ясен: некоторым меньшевистским дипломатам не хотелось дразнить новочеркасских гусей. Они совершенно сознательно отдавали казачью массу в жертву провокации казачьих верхов.

От первого мая до восстания Корнилова

Я не имею под руками комплекта нашей ростовской газеты, не сохранился архив нашего Комитета (он был уничтожен секретарем Комитета после разгрома ноябрьского восстания), и в настоящее время мне трудно восстановить в памяти последовательную цепь фактов его деятельности. Боясь перепутать, оставляю это до другого случая.

Персональный состав Комитета менялся несколько раз, в зависимости от прибытия или отъезда тех или других товарищей. Входили в состав Комитета, его Комиссии (или, во всяком случае, составляли актив) следующие товарищи. Приехавший с каторги С. Ф. Васильченко (участник первой ростовской стачки и восстания 1905 г.), вышедшие из подпольной организации Решетков, Л. В., Турло-Чубкова, М., Блохин, Соколов, Терновский, Л. В., Киранер, Батвинов, Есентиук, отец и сыновья Черепахины, Паша Залкин, И. Д., Ченцов, Яковенко, Чернышева, Богдановская, Веселовская. Приехал товарищ Жаков, избранный секретарем комитета, тов. И. Б. Бабкин – рабочий-гладильщик, деятельный участник революции 1905 г., каторжанин. В состав Комитета входила К. А. Власова (Маркус), близко к комитету работал, деятельно помогая в газетной экспедиции, тов. Митрский (участник движения индустриальных рабочих мира в бытность эмиграции в Америке). Значительное число занимала группа польских социал-демократов во главе с т. Куком и латыши. Из военных в комитет входили тов. Филов, из активных деятельных рабочих вспоминается Сидин (железнодорожник), Семенова (табельщица), Векин, Кунда и ряд товарищей, о которых надо будет сказать в особом очерке.

Я приехал в конце марта или в первых числах апреля после двухнедельного пребывания в Питере. Попал я в Ростов после бесед с рядом товарищей, приехавших, как и я, из ссылки, в которых мы высказывали опасения, что создается диспропорция в распределении партийных сил. Обилие в центре и недостаток на периферии. Как сейчас помню несколько раз высказанную мысль: нам надо избежать судьбы Парижской коммуны, сильный революционный центр, контрреволюционная провинция. Надо ехать в провинцию работать, чтобы она не явилась балластом для революционного центра, чтобы там движение не отстало.

Помню заседание комитета в первых числах апреля, где была попытка организационно распределить функции. Кажется, из этого распределения мало что вышло, каждому приходилось заниматься всем понемногу. Во всяком случае, организационные дела были поручены Решеткову, агитационная часть – мне, финансы – Жакову и Залкинду. Комиссия по распределению газет – т. Турло, профессиональная – Блохину. Газету редактировал т. Васильченко. «Правда» в этот период выписывалась в количестве всего 100 экземпляров, «Московский Соц. Дом» – 500 экз. Комитет наш помещался в т. н. ротонде Городского сада, в помещении, захваченном после революции у ростовских черносотенцев (теперь там музей революции).

Аллея городского сада являлась импровизированным агитпунктом, на котором непрерывно митинговали и наши ораторы, и ораторы других партий, и случайные прохожие. Это место, являвшееся некоторым барометром для настроения рабочих, солдатской и обывательской массы, было бельмом на глазу наших политических противников. Несколько раз поднимался вопрос о том, чтобы нас выкурить оттуда. Очень кстати была территориальная близость с двумя союзами, находившимися под влиянием большевиков (союз «Игла» и союз Пищевиков).

Первого мая в 1917 г. на Дону, в тех местах, где оно праздновалось (в казачьих станицах, за исключением некоторых северных округов, об этом празднике или ничего не знали, или знали в изложении, проникнутом провокационным духом), носило характер всенародный. Даже часть буржуазии ухитрилась забыть или делала вид, что забыла, что это праздник классовый – рабочих. Наш комитет считал, что 1 мая перед ростовским пролетариатом должны быть развернуты ближайшие перспективы, на первомайских митингах должны быть освещены пути, по которым пролетариат должен сознательно поверить и повести за собой трудовые массы. На многочисленных заседаниях Комитета и комиссии была намечена политическая программа. Мы все считали, что праздник 1 мая, прежде всего, должен сплотить подлинные интернационалистические элементы, настроенные против империалистической войны. Лозунг ЦК «Долой войну империалистическую, да здравствует война гражданская» [был] принят единодушно организацией.

Низы считали необходимым дать реальный, хотя и сравнительно скромный пример интернационалистических настроений. И меньшевики заявили, что они интернационалисты, что они за мир без аннексий и контрибуций, но свой [мнимый] «интернационализм» они блестяще доказали на практике. В Ростове и окрестностях было довольно большое количество военнопленных, преимущественно австрийцев и славян Австро-Венгерской империи. Они в Ростов распределялись для сельскохозяйственных работ, использовались и для работ в городе и очень часто использовались для личных целей тех или иных крупных персон.

Заправила Доно-Кубанского Сельского Общества Денисов дал блестящие примеры своих административных способностей в деле эксплуатации этих пленных, среди которых было много «братьев-славян» (последним приходилось наиболее круто). В условиях они находились тяжелых. Элементарные условия быта, возможные в тех условиях, нарушались, в культурном отношении они были совершенно заброшены. Короче сказать, в их быту революция совершенно ничего не изменила, и не раз приходилось слышать выражение сдержанной горечи, что революция, которую они приветствовали, не дала им даже возможности самоорганизоваться. Ростовский н/Д Комитет повел среди них посильную работу, разъясняя смысл события, организовал чтение и перевод газет, собирая материал об их положении. В частности, наша фракция неустанными заявлениями и выступлениями в Исполкоме добилась назначения комиссии по обследованию быта военнопленных. Администрация очень косо встретила это вмешательство и системой саботажа сводила все попытки на нет. Но одна цель была достигнута: военнопленные почувствовали, что русские революционные рабочие о них заботятся. Для нашего комитета это вмешательство создало благоприятную атмосферу для работы пропагандистской и организационной.

Основную работу выносил на себе, оказывая колоссальную помощь комитету, т. Мельхер. Военнопленный австрийский немец, социал-демократ, сознательный и очень энергичный. Его воля преодолевала и препятствия, и робость военнопленных, и отсталость славян и чехов. Он работал на опытной станции, производил метеорологические наблюдения и очень быстро, благодаря своим знаниям и толковости, выделился. Администрация им очень дорожила и фактически большая часть работы по ведению наблюдения перешла к нему. Но это продолжалось только до тех пор, пока заведующий и другие не учуяли в нем большевика. Сами они были черносотенцами. Завязалась борьба. Лишаться Мельхера, как хорошего работника, им не хотелось, но, с другой стороны, они чувствовали, что он становится центром и для группы военнопленных, и для рабочих и работниц-крестьянок, работающих на огородах и полях станции. Администрация стала преследовать военнопленных и рабочих за разговоры с Мельхером, окружила его шпионажем [т. е. слежкой. – С. К.]. До того времени он в свободные часы уходил в город, это давало ему возможность посещать комитет, собрания. Возвращался он с известиями и тайком делился с военнопленными новостями, переводя им газеты. Особенно ожесточились против него, когда он принял участие в стачке рабочих, которых вывели из себя злоупотребления и низкая плата. Он организовал их, направил делегатов в Совет и заставил Конфликтную комиссию Совета вмешаться в это дело. При активнейшем участии т. Мельхера и группы сознательных товарищей, которых он сгруппировал вокруг себя, возникла организация военнопленных, объединившая революционные элементы. Она вела культурно-просветительную работу, отмечала наиболее возмутительные случаи злоупотребления администрации и через нее сообщала Исполнительному Комитету и Комиссии по обследованию быта военнопленных, она же вела и политическую, агитационную и пропагандистскую работу в интернациональном духе. Мы добывали для них кое-какую литературу на немецком языке из Питера, Мельхер и еще 2 военнопленных переводили ее и начали подумывать о небольшом издательстве.

Первая маевка. 1891 г. Художник Б. Е. Владимирский

Эта организация и привлекла военнопленных к празднованию 1 мая. Меньшевики очень косо смотрели на нашу затею. С большим трудом, путем долгой борьбы принципиальной и борьбы с мелким подвохом, нам удалось добиться права участия в первомайской демонстрации военнопленных, вернее, мы это провели явочным порядком, ставя меньшевиков и их близких приятелей (градоначальник Зеелер и др. власти) перед фактом «углубления революции». Проводили мы это через первомайскую комиссию. Состав ее был довольно широк благодаря представителям от культурно-просветительных профсоюзов, меньшевикам там труднее было проводить свою дипломатию, так как там были простые бесхитростные рабочие, которым мысль о братании с иностранными и рабочими, как пролог мира, казалась очень хорошей, и они не могли разделять высоких соображений хитроумных меньшевистских политиков. Меньшевики доказывали в духе Либера о том, что честь революции, как честь жены Цезаря, надо сугубо охранять. [Они считали, что] сама по себе мысль [об участии военнопленных], на первый взгляд, хорошая, но надо считаться с возможностью кривотолков и среди «революционной демократии», найдутся элементы, которые отнесутся к этому враждебно, наконец, солдаты, просто обыватели на этой почве могут пустить в ход сплетни. На эти жалкие доводы мы отвечали: «Вы хотите, чтобы 1/2 тысячи немецких, австрийских, чешских рабочих в пролетарский праздник в одном из городов рев. России сидели под замками и были лишены возможности демонстрировать за одни лозунги с российским пролетариатом? Оригинальный же у вас интернационализм г. г. меньшевики». Представители организации военнопленных были полулегализованы и стали приходить на совещание по майскому празднику.

Несколько сот военнопленных демонстрировало под нашим знаменем, со своими наспех сделанными флагами, и лица их были радостно-торжествующие. Рабочие и солдаты Ростова поразительно хорошо встретили появление военнопленных. Кислые улыбки меньшевиков и испуганные взгляды ростовских буржуев были бессильны задержать волну взаимных приветственных криков. Первомайская демонстрация была хорошим показателем, что наше влияние на массы безудержно растет. Даже те рабочие, которые шли не под нашими партийными знаменами, те союзы, которые числились опорой меньшевиков, кое-где выдвигали наши лозунги. На митинговых собраниях за городом мы, переходя от одной трибуны к другой, говорили страшные для обывателя слова, но уже понятные рабочим и солдатам речи. После речи меньшевика Литова, который долго и плавно рассказывал о тонкостях всего избирательного права, моя речь о том, что всеобщее избирательное право – это не идеал, что рабочему надо завоевывать социализм, надо уничтожить империалистов, что даже завоеванию Февральской революции грозит опасность со стороны буржуазии, которая готовится к гражданской войне, чтобы раздавить пролетариат, что пролетариат должен во всеоружии встретить и победить в этой гражданской войне, встречалась одобрительным гулом рабочих и солдат. На их лицах я видел уже отблеск будущих октябрьских боев. Моя речь вызвала величайшее возмущение одного меньшевистского интеллигента, который кричал: «Да здравствует гражданский мир!» Глаза буржуазии, напуганные ужасными лозунгами большевиков, отдыхали на оборонческих плакатах, где они читали: «Тыл на помощь фронту, солдаты в окопы, рабочие к станкам!» (про себя переводили: «Война до победного конца») – или весело улыбались громадному плакату из какого-то театра миниатюр: «Да здравствует свобода, долой антрепренеров».

День ото дня действие центробежных сил сказывалось все сильнее, дифференциация происходила глубокая и резкая. Насколько майская демонстрация военнопленных произвела сильное положительное впечатление в рабочих кругах и солдатских массах, настолько неприятно [она] поразила контрреволюционную администрацию и заставила Новочеркасск забить тревогу. Между Новочеркасском и Зеелером началась оживленная переписка. Это быстро почувствовали и Мельхер, и военнопленные, и большевистский Комитет. Зеелер и временные власти получили нагоняй за беспорядок, который выражается в том, что пленные расхаживают по улицам. Стала плестись сложная интрига о «германском шпионе». Однажды в комнате президиума Петренко (председатель Совета рабочих депутатов из лидеров меньшевиков) отвел меня в угол и таинственным шепотом стал говорить о том, что Зеелер поставил его в известность, что организация военнопленных используется для целей шпионажа, что там работают старые шпионы, находившиеся под наблюдением контрреволюции, что ему Зеелер говорил о шпионской переписке, что у него есть фотографические карточки этих шпионов, что, если он и я поедем к Зеелеру, тот нам весь этот материал покажет. И, конечно, добавил Петренко, не знаю насколько это верно, но тут нужна осмотрительность, чтобы не пострадала репутация революционной партии. Я должен был его поблагодарить за заботы о репутации нашей партии, но позволил себе заметить, что эта история шита белыми нитками.

По совету членов Комитета, [что] я все-таки у Зеелера должен был побывать, имея ввиду, что пройти мимо поставленного обвинения нельзя. Как и следовало ожидать, никакого материала не оказалось, если не считать ненависти Зеелера к зреющей пролетарской революции. Петренко вынес какие-то фотографические карточки, на которых не было ни Мельхера, ни других известных мне военнопленных, на коих значилось, что эти карточки прислали из Петрограда и изображают собой группу германских шпионов, занятых мыслью о взрывах мостов и проч., и предлагалось вести за ними наблюдение. Зеелер принял меня больше чем холодно, цедил слова, но по тому, что его глаза бегали по сторонам и он очень невразумительно говорил, мне казалось, что он играет роль, в которой он не чувствует себя уверенно. Но, очень сопоставляя тон Петренко, я решительно склонен был думать, что не Зеелер инициатор этой версии в духе Бурцева и Алексинского. На мой вопрос, какие обвинения он может предъявить Мельхеру, а именно о нем, как о члене организации, идет речь, Зеелер заговорил о служебной тайне, о шифре, который он только один может знать, о том, что ему подчинено местное к-р отделение, он за его работу несет ответственность. Мне осталось только сказать: констатирую, что из разговора не получил не только материала, компрометирующего Мельхера, но не услышал даже подтверждения обвинения против военнопленных. В общей форме я раскланялся с Зеелером. Военнопленных усиленно терроризировали, стали отправлять пачками в станицы, чтобы вылечить от дури, организация распадалась, оказывались малодушные. Мельхер приходил к нам в Комитет – что ни день, все более в тревожном состоянии, нервничал. Во время июльских дней Мельхер встретился мне по дороге в Комитет. Рассказал мне о том, что за ним по пятам ходят контрразведчики. Был период ежемесячной травли большевиков. Мы ждали разгрома Комитета и помещения, репрессий, т. Мельхер был вскоре арестован и отправлен в одну из станиц.

Июльские и корниловские дни

В период 3–5 июля наша большевистская организация представляла собой островок среди бушующего моря недоверия и непонимания, и даже ненависти, разжигаемой социал-соглашателями, [островок среди?] угнетенного настроения сочувствующих. Наше сравнительно слабое влияние в то время на рабочее население Ростова отчасти иллюстрируется выборами в Городскую Думу и соотношением сил в Совете (конечно, это влияние на массы было больше, чем это отражалось на пропорции в представленных учреждениях). В Совете мы представляли фракцию человек в 30 из полтораста, примерно, членов Совета. При выборах в Думу мы получили 3 места (меньше, чем кадеты), тогда как меньшевистско-эсеровский «социалистический блок» получил 30 мест. События 3–5 июля, «разоблачения» Алексинского и «германских шпионов», придали мужества черносотенно-кадетским и меньшевистско-эсэровским элементам. Потоки грязи и клеветы лились на нас с бешеной силой и со страниц газеты «Приазовский Край», и «Рабочего Дела», и с трибуны меньшевистско-эсеровского Совета. Заседание Совета, посвященное июльским событиям, велось в таких погромных тонах, что наша фракция, по предложению т. Залкинда, должна была демонстративно покинуть заседание Совета. После этого мы пошли к себе в ротонду Городского сада, обсуждая положение. Отдавая дань упадочным настроениям, Ксеншук стал говорить о том, что придется рвать с Советами и идти своими путями. Пришлось указывать, что временное большинство в Советах, тяжелые дни травли, обвинения в провокации и в германском шпионаже не должны подрывать нашей веры в Советы и будущее нашей партии. Горячую бодрую речь произнес т. Турло.

Июльские дни взбодрили наших противников. Члены Донского Комитета меньшевиков в кулуарах Городской Думы, потирая радостно руки, говорили: «Ну, теперь большевикам конец, им уже больше не воскреснуть». Надо отметить решительную оппозицию этим настроениям М. Е. Смирнова (до революции – большевика, после революции – меньшевика), который везде заявлял, что он лично хорошо знает Ленина и протестует против каких бы то ни было подозрений его. Сопротивление промышленников экономическим требованиям рабочих, саботаж производства, начавшиеся нокауты, наряду с общероссийскими факторами, делали свое дело – революционизировали рабочие массы. Июльские удушливые газы редели. Наше влияние росло, но его закрепление давалось нам с чрезвычайным трудом. Профсоюзы все были почти в руках у меньшевиков. Через членов партии, работающих на заводах и фабриках или недавно там работающих, мы начали завоевывать комитеты. Особенно энергично работали в этом направлении т. т. Ченцов и братья Дубинки, создавшие прекрасно спаянное большевистское ядро на заводе Лели, [а также] Кирзнер, Гладких, Кунда, Бабкин и др. Пытались мы сломить меньшевистское влияние на заводе «Аксай», этой цитадели ростовских меньшевиков. Но там наше влияние еще было слабо, и рецидивы меньшевистских настроений позже давали себя чувствовать. В этой обстановке экономической и политической борьбы рабочие и солдатские массы были ошарашены известиями о корниловском выступлении. Надвигалась реальная сила контрреволюции, той, о которой неустанно трубила «Наше Знамя» (газета нашего Комитета), о которой предупреждали большевики в Совете и на рабочих митингах. Для ростовского пролетариата корниловское выступление было тем более реальной опасностью, что под боком было контрреволюционное гнездо корниловского союзника Каледина – Новочеркасск.

Исполнительный Комитет Совета рабочих и солдатских депутатов решил собрать собрание всех «демократических организаций» в Машенкинском театре. [Мы] не смогли как следует подготовиться, но собрание началось с эффектной демонстрации. Когда председатель Совета, он же городской голова, Петренко свою вступительную речь закончил возгласом: «Да здравствует Временное правительство!», левая сторона приняла этот возглас криками: «Долой контрреволюцию!»

Интересной была речь представителя Партии Народной Свободы (они тоже фигурировали на этом «демократическом» совещании). По неориентированности ли ростовских кадетов о связи Корнилова с кадетами или из ловких тактических соображений проф. Малиновский (кадет) отмежевался от выступления Корнилова, заявляя, что ему дороги завоевания революционных прав. Импульсивный Голубов (казачий войсковой старшина с путаной политической башкой эсеровского склада, личный противник Каледина) в горячей своей речи с неистовой жестикуляцией, с топанием ногами объявил Каледина сподвижником Корнилова: «Генерал Каледин кинулся в область набирать силы на поддержку Корнилову. Я сейчас же брошусь за ним со своим полком, и я его захвачу, помешаю осуществить темное дело реакции». Бурные аплодисменты были наградой новоявленному революционному герою, не так давно еще с такой энергией с трибуны Совета громившему большевиков. От большевиков выступал я. К сожалению, я не подготовился, не сумел ярко обрисовать связь корниловщины с политикой Временного правительства и набросать конкретный план борьбы. Помню, что в моей речи был выпад против комиссара Временного правительства Воронкова, который сидел здесь же, в зале: «Пускай ответит председатель Временного правительства – гр. Воронков, не является ли он корниловцем, каких много вокруг Временного правительства, сочувствует ли он выступлению Корнилова или нет». Надо сказать, что Воронков оставил мой вопрос без ответа. Наше воздержание от голосования резолюции поддержки Временного правительства оказалось непонятным для многих присутствующих рабочих, в том числе и для некоторых большевиков. К нам обращались с вопросом: почему мы, наиболее горячие противники контрреволюции, не присоединились к приветственной телеграмме Временному правительству, которому сейчас грозит поход Корнилова?

Корниловщина открыла глаза многим рабочим, и нам теперь впервые удалось приступить к делу вооружения рабочих и созданию Красной Гвардии. До сих пор наши попытки в этом направлении встречали противодействие со стороны Исполнительного Комитета и непонимание со стороны многих рабочих. Помещение Совета (в бывшем клубе «Русского Общественного Собрания») на несколько дней превратилось в вооруженный лагерь. Там помещался «комитет спасения», дежурили красногвардейцы и рота солдат. Нам удалось добиться получения оружия (в очень небольшом количестве) и приступить к формированию и обучению рабочих-красногвардейцев. Очень скоро меньшевики и эсеры показали свое настоящее лицо в деле борьбы с контрреволюцией. Поездки Петренко в Новочеркасск с таинственными «информационными целями»… и у меньшевиков и эсеров пропала охота заниматься борьбой с контрреволюцией. Наш комитет в эти дни проявил много энергии и стал действительным центром всех революционных рабочих. Сюда приходили рабочие за справками о новостях, о формировании дружин и т. д. Комитет собрал и разослал по городу всех активных членов организации для контрагитации против подозрительных черносотенных элементов, которые пытались вызвать погромное настроение и вели антисемитскую агитацию. Наши действия, обыски, разоружения некоторых подозрительных лиц скоро встревожили Исполнительный Комитет. Помню, на заседании Исполнительного Комитета откровенную речь Локкермана: «Сегодня вы отбираете винтовку у бывшего полицеймейстера, револьвер у какого-нибудь офицера, а через несколько месяцев, когда установится реакция, это послужит предлогом, чтобы предпринять репрессивные меры против революционеров и у них отбирать браунинги». Мне оставалось только развести руками и заметить: «Хорошая схема для революционера. Для вас победа реакции есть уже предрешенная. Вы торопитесь застраховаться. Просчитаетесь».

Локерман, откровенно иногда выбалтывающий то, что умный Васильев или хитрый Петренко держали про себя, выболтал через несколько дней еще один «секрет» меньшевистской тактики. Кажется, на заседании Президиума Исполнительного Комитета шла речь о том, как покрыть расходы, вызванные корниловскими днями (для дежурства солдат брали в магазине в долг колбасу, для автомобилей – в долг бензин и т. д.). Локкерман предложил обратиться к торгово-промышленному классу: «Пусть раскладной покроют. Ведь эти расходы мы делали, спасая их от погромов». Услышав такую мотивировку, я пустил: «Несчастные ростовские рабочие, их Локерман уверял, что это он их от контрреволюции спасает, а оказывается, он буржуазию от рабочих спасал». Члены президиума постарались замять эту реплику, но меньшевистские уста на этот раз сказали правду. И тогда, и позже меньшевики только тем и занимались, что спасали буржуев. Осторожный Каледин, учтя обстановку, не выступил, ловким маневром выскочил из той западни, которую ему готовил и Голубов, и большевики (Щаденко и др.) возле Морозовской. Он вернулся в Новочеркасск, и Войсковое правительство хитро замело следы готовившегося выступления. Корниловщина усилиями Советов была обезврежена, калединщина на время спрятала свои когти, но рабочих уже нельзя было успокоить. Они чувствовали, что гроза не прошла, что еще впереди будут схватки с контрреволюцией и к ним надо готовиться. Рядовые меньшевики-рабочие, обманываемые своими лидерами, во многом нам сочувствовали, и часто на заводе или в Союзе рабочий-большевик и рабочий, считающий себя меньшевиком, делали общее дело, пряча винтовки или готовя револьверы.

Перевыборы Совета рабочих депутатов. Военно-революционный комитет

Рост революционных настроений в среде рабочих и гарнизона, растущая оппозиция соглашательским элементам позволили нам поставить вопрос о перевыборах Совета. Уже раньше кое-где на предприятиях мы провели несколько резолюций недоверия депутатам меньшевикам и эсерам. Гарнизон несколько раз выходил из подчинения соглашательско-контрреволюционному Исполнительному Комитету Совета солдатских и офицерских депутатов. 18 июля, в день «займа свободы», гарнизон, возмущенный плакатами «Война до победного конца», хлынул из своих казарм на Солевую, разогнал трусливых буржуа и смертельно напугал «вождей революционной демократии». Эта стихийная демонстрация и нам, и нашим противникам показала, какого влияния достигаем мы в гарнизоне. Единственно, кто мог дать организованный характер этой волне, были только большевики, в том числе Жаков, которые, услышав о готовящимся выступлении, кинулись в казармы, где уже солдаты разбирали винтовки и строились в ряды, и, взяв на себя руководство движением, придали ему организованный характер. Это влияние больше всего бесило терявших почву под ногами «социалистов». На заседании Совета, ознаменовавшемся самыми подлинными нападками на нас, между прочим выступал Голубов. С засученными рукавами, с обычной горячностью он кричал: «Позор гарнизону, который подчинился какому-то Жаку. Дело дошло до того, что караулы, расставленные возле Госбанка и других мест, не слушали распоряжения начальника гарнизона и оставляли свои посты только по распоряжению Жака. Так вот кто был фактическим начальником гарнизона в этот позорный день…».

Еще более внушительно демонстрировал гарнизон свое сочувствие большевистским антивоенным лозунгам в первых числах октября. Идея демонстрации была выдвинута солдатскими низами. Совет рабочих депутатов, доживавший в старом составе последние дни, высказался против этой демонстрации. Наша большевистская фракция поддержала это требование. Комитет организовал и повел внушительную демонстрацию. Вопреки злобным шипениям меньшевиков и эсеров, что демонстрация выльется в погром, она прошла в образцовом порядке. Меньшевистско-эсеровский Совет, дискредитированный и обессиленный своим бездействием, почти умер. Некоторые меньшевики решились полуоткрыто говорить о том, что это естественная смерть Советов как временных революционных организаций, которые должны уступить место постоянным демократическим органам самоуправления. В это время мы ребром поставили вопрос о перевыборах, добились назначения их. Выборная кампания отличалась необыкновенной остротой. Соглашатели двинули против нас все свои силы, всю тяжелую и легкую артиллерию. Нам, с нашим недостаточным количеством агитаторов, приходилось туго. На нашего агитатора, часто очень неопытного и малоавторитетного, приходилось по несколько меньшевиков и эсеров – агитаторов, которые до одури заговаривали рабочих. Собрания назначались одновременно в нескольких местах, при значительном количестве сил у меньшевиков и эсеров было легко обслужить эти собрания, а нам приходилось разрываться на части.

Выборы не дали нам ясного большинства. На первом заседании Совета, в котором было весьма значительное количество беспартийных депутатов, у нас не было вначале уверенности в полной победе. Первым вопросом мы решили поставить о Всероссийском Съезде Советов. Съезд, собираемый по настоянию петербургского и московского пролетариата, должен был собраться в двадцатых числах октября. Оставалось несколько дней, надо было торопиться, тем более что и соглашательский ЦИК стремится к срыву съезда, такая же линия была у местных меньшевиков и эсеров.

Члены Совета солдатских депутатов. 1917 г.

Первая схватка в Совете разгорелась вокруг этого вопроса. Содокладчиком выступал Локкерман и жалкими и мещанскими увертками пытался сорвать вопрос. Заседание было необыкновенно бурное и страстное, иногда казалось, что Совет состоит из двух разных половин и это парализует его. Голосование. С затаенным дыханием следили за подсчетом. Многие депутаты в волнении поднимаются со своих мест. Наша резолюция о съезде и власти собрала немногим больше ста голосов, всего десятка на два больше меньшевистской. Но как бы то ни было, Совет был завоеван, и мы чувствовали, что вслед за голосованием о власти последует баррикадная борьба за нее. На съезд от нас был выбран Жаков и солдат Власенко, беспартийный, но своими выступлениями в духе большевистских завоевавший себе популярность у солдат. Уходя с этого заседания, мы чувствовали радость победы, но к ней примешивалось сознание будущих трудностей. Не страшна была калединщина, тревожило, что в борьбу с нею мы вступаем с расколотыми силами, что значительная часть ростовского пролетариата еще находится под влиянием соглашателей. Мы уже предчувствовали, каким тормозом и бременем будет для нашего движения та значительная часть пролетариата, которая, не освободившись еще от соглашательских иллюзий, послала в Совет меньшевиков и эсеров.

Мысль упорно работала над вопросом, как подтянуть эту отсталую часть рабочих масс к общим революционным выступлениям. Рассчитывать на отказ в ближайшее время от меньшевиков и некоторых элементов (в лице колебавшихся иногда меньшевиков-рабочих – Лысенко, Крашенко и др.; и интеллигентов, считавших себя интернационалистами, – Коломовцев, Скиянский, Смирнов М. В.) было трудно. Вырывать у меньшевиков постепенно один завод за другим из числа оставшихся путем частичных дополнительных перевыборов членов Совета – это путь, рассчитанный на продолжительное время, а мы чувствовали, что до решительных схваток мы располагаем немногими днями, неделями.

Васильевы и Локкерманы ловко справлялись со своими оппозициями, быстро ее обламывали и превращали в ручную. Неважно для нас дело обстояло с профсоюзами. Совет профсоюзов возглавляла фигура меньшевика Гроссмана, и здесь за меньшевиками позиции были прочно закреплены. Под нашим влиянием был отчасти Союз металлистов и целиком Союз пищевиков, где работали т. т. Дашко, Тарновский, Ксентук (позже синдикалист), союз «Игла» (т. Зубкова и др.), Союз строителей (им руководил тов. Комаров, некрепкий революционер, пожилой старик-рабочий, позже самоотверженно боролся на фронтах Красной армии). В правлении Союза металлистов большинство было у меньшевиков, мы располагали там незначительным меньшинством и на союзную массу имели большое влияние. Там работали т. т. Ченцов, Дубинка, Кирзнев, секретарем союза был член Ростово-Нахичеванского на Дону Комитета большевиков т. Блохин. Члены правления Союза металлистов меньшевики-рабочие отличались от своих лидеров большой революционностью, у них не было этого свирепого большевикоедства и «соглашательского» политиканства, которым отличались комитетчики. Нам удавалось противопоставлять в политических выступлениях и в практической работе меньшевистскому Совпрофу – [ранее] шедшие за ним Советы фабрично-заводских Комитетов. В других рабочих районах Донской области наше влияние на рабочие массы организационно было закреплено еще слабее, Таганрогский совет в момент ноябрьского Ростовского восстания был в большинстве меньшевистско-эсеровским, и полезным для рабочих масс оказалось лишь образование группы левых эсеров во главе с Воропасом (позже член РКП(б). Но наша Таганрогская организация так и не добилась господствующего влияния в Совете. Правда, соотношение сил в рабочих низах было для нас более благоприятно, чем в Советах и руководящих органах профсоюзов.

Я помню громадное рабочее собрание в Таганроге, в летнем театре, на котором я, командированный туда нашим областным центром, делал доклад «о текущем моменте». Прения по докладу и резолюция, принятая громадным большинством, наглядно показала, что кредит меньшевиков и эсеров уже подорван. Меньшевистские лидеры даже не рискнули выступить на этом собрании. Александро-Грушевский район к этому времени уже высвободился от эсеровского влияния, и там (также как и в Мацеевском и др. шахтерских районах) мы имели довольно сильную опору. Там работали т. т. Андреев, Власов, Клеймен и др.

О Новочеркасске, этой станице казачьих верхов и чиновничества, и говорить нечего. То большое количество рабочих (преимущественно железнодорожников) и ремесленников, которое там имелось, возглавлялось Советом, вернее, гнусной карикатурой на Совет, пресмыкавшемся перед Калединым. Большевики здесь были представлены группой учащихся и рабочих, работавших в тяжелых условиях. Объектом их работы были солдатские массы двух пехотных полков, стоявшие на Хотунке. Крестьянство Донской области «коренное» и «иногороднее» в первые месяцы революции находилось целиком под обаянием партии эсеров. Конфликты с казачеством на почве земельных отношений и т. д., в дополнение к общероссийским факторам, толкали наименее имущие и наиболее терпевшие от казачьего гнета слои крестьянства, «хамского отродья», как их именовали казаки, к борьбе с Войсковым правительством. Поскольку эсеры верховодили в Совете крестьянских депутатов, проф. Курилов, пристав Ловерин, Тертерьян, Вронский и др. ограничились чисто словесной оппозицией Войсковому правительству. Симпатии наиболее революционизированных слоев крестьянства переходили к большевикам, это сказывалось в том факте, что большевистская газета «Наше знамя» находила значительное распространение в деревнях и хуторах среди иногородних. Во время выборов в Учредительное собрание в некоторых крестьянских поселках [большевистский] список получил значительное большинство голосов. На воинских казачьих кругах робко группировались одиночки левые и иногда решались заговаривать о трудовом казачестве, внося диссонанс в хор певцов «единой казачьей семьи». На общефронтовом казачьем съезде, перенесенном из Киева в Новочеркасск в октябре, произошло образование «левой группы», и она пыталась половинчато, но [при этом] весьма решительно выступить против поправки автором проекта Юго-восточного Союза (так в тексте. – Прим. С. К.). Но даже в своих крайних мыслях большинство этих левых пока не шло дальше создания коалиционного министерства без к. д. (кадетов. – С. К.). Их приводило в ужас от большевистской «демагогии», и они верили в возможность мирной демократизации власти в казачьих областях путем выборов войсковых правительств без одиозных для демократии имен Каледина, Богаевского, Бардаша и т. д. и без пополнения их представителями крестьянства в лице эсеров. Эти левые почти не имели влияния в станицах и опирались на революционные и полуреволюционные настроения некоторых фронтовых казачьих частей. Эти настроения сложились и оформились в «казачий Октябрь» значительно позже – на Каменском съезде и в движении казаков-фронтовиков против Каледина. Вот как характеризуется в самых беглых чертах политическое настроение общественных групп Донской области и соотношения в период, когда вновь избранный Ростовский Совет рабочих депутатов, несмотря, как я уже говорил, на тяжелый балласт соглашательского меньшинства в своих рядах (примерно 3/7), держал курс на восстание.

На первом заседании Советов, где произошел бой за большинство, была принята резолюция – наказ Всероссийскому съезду Советов, в духе платформы Петербургского Совета. В президиум Совета вошли: я, Решетков – товарищ [т. е. заместитель.] председателя, Равикович – секретарь. За меньшевиками осталось место второго секретаря. Своего кандидата Охнявского они наметили через несколько дней. Меньшевики не раз сбивались на тактику срыва заседания, обструкции. Наша фракция в Совете, несомненно, была в тяжелом положении. Было большое количество беспартийных, которые в большинстве хотя и шли за нами, но в своей среде имели элементы, колеблющие между нами и меньшевиками. Им мы должны были уделять много внимания. Все сколько-нибудь заметные члены нашей фракции были завалены самой разнообразной работой, разрывались на части. И потому в Совете мы не всегда оказывались подкованными, что необходимо было ввиду многочисленной оппозиционной фракции, подстерегавшей каждый наш промах. А промахов немало. Но настроение фракции было твердое. Под злобные крики меньшевиков и эсеров новый Совет с революционным подъемом и энтузиазмом принял обращение-телеграмму к Петербургскому Совету (кажется, это было накануне дня [созыва] Петербургского Совета). В этой телеграмме Ростово-Нахичеванский Совет от имени ростовского пролетариата и гарнизона обещал Питерскому Совету поддержку в решительные дни.

Свое обещание ростовский пролетариат выполнил, приковав к себе враждебное внимание и силы калединцев и приняв на себя те удары, которые они готовились обрушить на революционные центры России. Приближались дни открытых столкновений, мы это чувствовали, как и свою организационную и техническую неподготовленность. Приходилось лихорадочно работать. Областная партийная конференция, областное совещание представителей Советов рабочих депутатов восполнили отсутствие регулярных связей. Товарищи Васильченко и Ченцов вели переговоры с приезжавшими к нам шахтерами о способах вооружения, добывания взрывчатых веществ и т. п. Штаб Красной гвардии, там работали Ченцов, Матюша (великолепный мужественный рабочий трамвайного парка), Тулак, Кореев из обозных мастерских.

Зявкин, Захарьян и др. отдельные рабочие взыскивали и собирали оружие. Но главная наша задача была – подчинять гарнизон, получить доступ к полковым оружейным складам и широко вооружить рабочих. Среди гарнизона было немало революционно настроенных солдат, но целиком и полностью мы рассчитывать на них не могли. Еще до сформирования нового Совета, кажется, в конце сентября, пришел приказ об отправке на фронт 255 пехотного запасного полка. Он считался наиболее революционным, и вывод его из Ростова нами рассматривался как попытка обезоружить Ростов. Отказ полка отправиться на фронт был поддержан и оформлен нашей агитацией. Несколько раз при поддержке штаба бригады, Областного Военного Комитета Мельситов (бывший председатель солдатской секции Совета, член Донского Комитета меньшевиков), Плеханов, Верменичка (меньшевик) и др. [из числа] меньшевистско-эсеровских работников гарнизона пытались вывести полк из города, но это не удалось. С образованием Военно-революционного комитета этот отказ был санкционирован прямым приказом Революционного комитета – полку оставаться. Наша беда заключалась в том, что, уже овладев настроением гарнизона, мы не могли закрепить свое влияние, посадив там, где нужно, своих людей. Слишком мало было этих людей, и слишком уж неопытны и беспомощны были они в военном отношении. Первые смутные, сбивчивые сведения о перевороте в Петербурге стояли на обсуждении нового Совета. Меньшевики и эсеры пытались своими истерическими воплями запугать Совет, инспирируя выступления представителей всяческих «демократических» организаций.

Председатель Совета почтово-телеграфных служащих заявляет: «Если большевики попытаются занять телеграф, мы разобьем свои аппараты». Один из меньшевиков, дрожа от возбуждения, кричит: «В Петрограде большевики, давно затевавшие авантюру, узурпаторски захватили власть». Мы на это отвечаем: «Узурпаторам хлеба не давать». Он был одним из руководителей Донской областной продовольственной управы, и в его речи была совершенно конкретная программа, правда, заимствованная у Рябушинского: голодом задушить пролетарский Питер. Его заявление предвосхищало действие Войскового правительства, которое через день объявило, что верховная власть в области переходит к нему, объявило хлебную монополию монополией Войскового правительства и запретило вывоз продовольствия на север.

Дорого обошелся меньшевикам этот откровенно циничный и истерический призыв. Многих беспартийных и даже меньшевиков-рабочих отбросило к нам это откровенное выражение антиреволюционных настроений. Совет постановил образовать Военно-революционный комитет. 27-го сентября состоялось первое его заседание. Я не могу сейчас полностью восстановить в памяти состав Военно-революционного комитета. Он был довольно громоздкий для связи с солдатами. Исполнительный Комитет Советов солдатских и офицерских депутатов был не в наших руках, и мы должны были вводить в него представителей [тех] полковых Комитетов, которые разделяли позицию Совета. Туда входили президиум Совета, председатель Совета, фабрично-заводских комитетов, несколько специально кооптированных большевиков, которым поручались ответственные задания. Насколько я помню, вошли позже представители большевистски настроенных Союзов, что вызвало протесты меньшевиков, Донского совета профсоюзов.

Штаб Красной гвардии развернул открыто активную деятельность по формированию заводских дружин, устанавливая связи и т. д. Судовой комитет «Колхиды» на другой день после образования Военно-революционного комитета заявил о своем присоединении и предоставил в распоряжение Военно-революционного комитета свою радиостанцию. Председатель [судового комитета] «Колхиды» большевик т. Гранкин, трагически погибший через месяц (нечаянным выстрелом его убил свой же товарищ, другой матрос), вошел в Военно-революционный комитет. Радиостанция явилась для нас могучим оружием. В то время как буржуазные и социалистические газеты печатали всякий вздор, пропускаемый цензором Каледина о большевистском перевороте в Петрограде, крахе большевиков и т. д., бюллетени Военно-революционного комитета и «Наше знамя» печатали радио [радиограммы. – С. К.] Петербургского Военно-революционного комитета. Из них рабочие массы, гарнизон и обыватели Ростова и области узнавали о декретах съезда, о мире и земле, о поражении Керенского, об укреплении власти Советов в центре. Эти телеграммы, получаемые каким-то «таинственным путем», создали среди обывательщины представление о чрезвычайной силе Военно-революционного комитета. Газета «Наше знамя» достигла необыкновенного тиража, и выпускаемых экземпляров не хватало.

Калединским правительством принимались чрезвычайные меры, чтобы помешать распространению газеты в области. Помню одно собрание гарнизонного Совета вместе с полковыми комитетами, на котором Кудельманы, Преображенские и др. члены Исполкома Совета солдатских депутатов обрабатывали солдатских делегатов. Я был на этом собрании и взял себе слово. Руководители собрания предпочли бы, конечно, чтобы дело обошлось без непредусмотренных выступлений, но отказать в слове новому председателю [Ростовского] Совета рабочих депутатов и Военно-Революционного Комитета было нельзя. Свою речь я закончил чтением двух радиограмм Петербургского Военно-Революционного Комитета, только что принесенных мне матросом с «Колхиды», разумеется, не сообщая, откуда мною взяты эти сведения. С затаенным дыханием слушал переполненный солдатскими шинелями зал: «Правительство Керенского низложено. Комитет обращается с призывом к фронту и тылу не поддаваться провокации, а поддерживать Петроградский Совет и новую революционную власть». Дрожащим от нервного возбуждения голосом, но стараясь отчетливо произносить каждое слово, я читал: «Всем армейским комитетам действующей армии. Всем Советам солдатских депутатов! Народная революционная армия должна не допустить отправки с фронта ненадежных войсковых частей на Петроград. Действовать словом и убеждением, а где не помогает – препятствовать отправке беспощадным применением силы. Солдаты! За мир, за хлеб, за землю, за народную власть!»

Штаб 8-й армии. Генералы Сухомлинов, Стогов, Каледин 1916 г.

Зал гремит от крика «ура» и восторженных аплодисментов. Солдаты встают и стоя кричат: «Да здравствует Военно-революционный комитет!» С перекошенными от злобы и испуга лицами стоят возле столика президиума социалистические политиканы в солдатских и офицерских шинелях. Я предлагаю резолюцию, громадным большинством она проходит. Тут повторилась наша трагедия. У нас хватало сил повести за собой захваченное на момент революционным подъемом собрание, но закрепить эту победу твердой организацией надежных толковых солдат мы не смогли. И на следующий день гарнизонный Совет таким же значительным большинством возвращал соглашательски, болотно-настроенному Исполнительному комитету свое доверие или полудоверие. Я имел возможность позже ознакомится с некоторыми материалами Войскового правительства, относящимися к этому периоду. Думаю, что будет уместно в своих воспоминаниях вставить несколько сообщений о том, что происходило в этот период во вражеском лагере. Упомяну о протоколе совместного заседания Войскового правительства и делегатов 120 казачьих частей, на котором опытные Богаевские накачивали делегатов контрреволюционным духом для борьбы с большевиками. В протоколе Войскового правительства от 31 октября утром – сообщение атамана о том, что Городские думы Самары, Воронежа и Духонин требуют помощи от Каледина. «Атаман, – говорится в протоколе, – со своей стороны, считает необходимым для подавления всевозрастающей в России анархии и в целях ограждения от нее области Войска Донского составить отряд из 2 полков 9 дивизии и одной батареи, который командировать в г. Воронеж для подавления мятежа. Предложение единогласно признается». 1 ноября в протоколах Войскового правительства значится постановление о введении военного положения в Таганрогском и Ростовском округах. Ростовская и Нахичеванская городские думы приняли резолюцию, не одобряющую военного положения – как введенного без согласия демократического управления, но призвав население считаться с ним – как с фактом и с проявлением силы. Военно-Революционный Комитет на объявление военного положения ответил призывом не подчиняться военному положению, рабочим и солдатам продолжать организовываться и быть готовыми дать отпор контрреволюционным попыткам. Военное положение в Ростове фактически осталось на бумаге. Командующий округом генерал Потоцкий скрывался на вокзале и оттуда пытался через Исполком Совета солдатских депутатов связаться с гарнизоном.

Организовавшийся Комитет спасения опубликовал воззвание, перефразируя [воззвание] Петербургского комитета и предлагая не подчиняться распоряжениям Военно-революционного комитета. В комитет вошли представители Думы, комиссар Временного правительства Зеелер, представители Совета крестьянских депутатов, представители Союза железнодорожников и черносотенные представители Почтово-телеграфного союза. Кажется, воззвание явилось единственным проявлением открытой деятельности комитета, остальная уходила на шушукание с новочеркасскими агентами. По инициативе наиболее рьяных членов комитета ставился вопрос об аресте членов Военно-Революционного Комитета (это стало известно нам через 3 года), но затем был снят с обсуждения.

В условиях архитяжелых, при крайне невыгодном для пролетариата соотношении сил, более невыгодном, чем в промышленных городах Украины, не говоря уже, разумеется, о Москве и Питере, недостаточной подготовленности и вооруженности, необходимости выждать появления тральщиков, о присылке которых договорился тов. Ченцов с революционными организациями Черноморского флота, мы руководились сознанием того, что чем дальше силы калединцев находятся в скованном состоянии, прикрепленными к внутренним очагам большевистского движения, тем больше возможности для революционных центров Республики закрепить Октябрьский переворот; ставили перед собой задачу во всяком случае не дать силам калединцев двинуться на помощь Краснову, Иванову, Рябцеву и др. царским, генералам, защищающим дело буржуазии; это диктовало линию на известную затяжку решительной развязки в Ростове. Этим было обусловлено и согласие на создание коалиционного с меньшевиками центра. После длительных нудных переговоров с меньшевиками был образован Объединенный Военно-революционный комитет, куда вошли меньшевики и эсеры на базе признания необходимости борьбы с попытками Войскового правительства обуздать революционный Ростов. Для всех нас было совершенно ясно, что установка меньшевиков состоит в том, чтобы взорвать и разложить революционный центр изнутри, повести дело на соглашение Войсковым правительством, избежать кровопролития и сдать революционные позиции без боя. [Для них] это была своеобразная тактика: разложить революционный центр изнутри, повести дело на соглашение с Войсковым правительством, избежать кровопролития и сдать революционные позиции без боя. Для нас это [была] своеобразная тактика «единого фронта», [которая] диктовалась соотношением сил, тем обстоятельством, что даже в новом Совете 3/7 шло за меньшевиками; исторически сложившееся влияние меньшевиков на ростовский пролетариат не было достаточно преодолено, и только по практике капитулянтства и соглашательства в самые решающие дни колеблющиеся рабочие могли получить урок и отвернуться от своих вождей. Напомню, что большевистским организациям Украины, находившимся в более благоприятных условиях, пришлось в аналогичных обстоятельствах создать временное и дипломатическое соглашение с меньшевиками и даже с Центральной Радой. Разумеется, в наших действиях было немало ошибок. Разоблачение соглашательской линии не было достаточно ярко и сильно, организационно мы не достаточно закрепили за собой устойчивое большинство в комитете, а это было необходимо. Имея в виду некоторые колебания среди идущих за нами беспартийных членов Военно-революционного комитета, главным образом солдат и представителей т. н. пехотной секции областного военного комитета, перекочевавшей ввиду конфликта с Калединым из Новочеркасска под защиту революционного Ростова, [формировалась] использованная нами тактика. Но, как-никак, под прикрытием этого объединенного комитета, неся накладные расходы в виде длительных дискуссий на заседаниях с меньшевиками, развенчивали в глазах объединительно настроенных колеблющихся рабочих ценность этого «объединения», развертывали свою работу вооружения и организации, руководимую более узким составом большевистской частью Ревкома. Разумеется, президиум и руководство осталось за нами.

Приход черноморских траллеров [катеров-тральщиков. – С. К.], необходимость перехода к активным действиям, первый выстрел со стороны контрреволюции и проч. – сделали фикцию объединения ненужной и вредной. Мы прервали соглашение, заявив, что своими предложениями меньшевики нарушили соглашение, основа которого заключалась в борьбе с контрреволюционными действиями Войскового правительства и в обороне завоеваний революции, и что их предложения мирных переговоров с противником перед лицом начавших действия частей (фактически) ликвидировали Объединенный комитет, восстановив фактически не перестававший действовать чисто большевистский комитет. Факт предательства отбросил от меньшевиков часть их сторонников, несмотря на партийную и профсоюзную дисциплину. Ряд меньшевиков-рабочих с винтовками вместе с нами дрался на окраинах Нахичевани, вместе с большевиками делил тягость репрессии, позже победил калединщину.

Меньшевики уже под флагом Городской думы и от лица всяких общественных деятелей метались между двумя фронтами с белыми флагами, с утопической затеей повернуть дело к мирным переговорам. После нескольких дней боев были удачные для нас эпизоды – отбитое нападение юнкеров со стороны балабановской рощи на казармы, разоружение эвакуированных военных училищ, захват вокзала и арест Потоцкого, мирно кончившиеся разоружение, роспуск по домам казачьих частей, стоящих в Ростове, несколько раз отбитое наступление на Нахичевань со стороны Аксайской и Кизетиренки, – сменились поражениями. Мы, не сумев перейти в наступление, начали терпеть поражения. Так называемый фронт таял, оставался оголенным. Меньшевики использовали свои сохранившиеся связи и, опираясь на разочарование и панику части гарнизона, матросов и отдельных рабочих, решивших, что дело восстания проиграно, собрали собрание в городском театре, разлагая изнемогающих в неравной борьбе пролетариев. Конечно, как всегда, и меньшевики прикрылись принципом «меньшего зла» и пытались сохранить кое-что от завоевания революции, сохранить профсоюзы, обеспечить свои Советы и проч.

Начало конца калединщины. (О каменском съезде фронтовых казаков)

После разгрома ноябрьско-декабрьского восстания рабочих в Ростове, руководимого Донским Областным Комитетом РСДРП (большевиков) области и Военно-революционным комитетом, часть членов военно-революционного комитета и Донской области решила, что при помощи советских войск, направлявшихся из центра, можно и должно в ближайший период покончить с калединской контрреволюцией. [Было] решено обосноваться в ближайших к Донской области центрах – Царицыне и Воронеже, с тем чтобы оттуда вести агитационную и военно-организационную работу. Главной базой, в которую стихийно стали стекаться беженцы из Донской области, донецкие и донские шахтеры, революционно настроенные крестьяне и казаки, стал Воронеж. В [городе] Воронеж издавались «Известия Военно-революционного комитета», которые вел тов Френкель и которые должны были явиться основным органом связи и организации. Этот филиал Донского комитета при поддержке Воронежской парторганизации взял на свои слабые плечи дело разложения казачестваи организации шахтеров. (Особо надо отметить роль тов. Щаденко, Пожидаева и др. александро-грушевцев, хорошо связанных с каменскими и шахтерскими кругами.) На границе Донской области в Воронежской губернии в это время сосредоточились переброшенные с фронта по распоряжению Крыленко революционные части, в Кантемировке был расположен штаб сводного отряда под командой бывшего капитана Зайцева. Воронежский военно-революционный комитет при помощи своего штаба также пытался производить такие формирования, которые должны были, по нашей мысли, точно так же послужить той силой, которая могла бы, продвигаясь по линии железной дороги Воронеж – Лихая – Новочеркасск, обеспечить установление в Донской области Советской власти. Мы всячески пытались раскачивать воронежские власти на более активные действия по формированию и отправке частей, указывая на то, что каждый день промедления создает угрозу и для самой Воронежской губернии, в которой с большим трудом в это время происходило организационное внедрение советской власти. Узнав о том, что Военно-революционный комитет отряда, стоящего на границе Донской области, ведет переговоры с казачьими частями, причем эти переговоры далеко выходят за пределы военно-оперативного характера и вторгаются в область политическую, и что эти переговоры ведутся таким образом, что понижают боеспособность отряда и рождают в солдатах уверенность в мирной и бескровной ликвидации и возможности путем переговоров с казачьими властями добиться какого-нибудь компромиссного решения, мы решили, что необходимо кому-либо поехать в отряд и внести соответствующие коррективы в эти переговоры, и, если можно, принудить к более активным действиям. Об этом мы вели переговоры с Москвой по прямому проводу, насколько я помню, с тов. Сталиным. Наши настроения встретили там полное сочувствие.

Я отправился в Кантемировку, без труда разыскал отряд, переговорил с т. Зайцевым, побывал на заседании Военно-Революционного Комитета, сделал соответствующее сообщение от имени Донского Областного комитета партии и Военно-революционного комитета и, указав на те задачи, которые стоят перед нами, стал ставить перед Зайцевым вопрос о более активных действиях. Принципиальных возражений моя точка зрения не встретила, но я чувствовал, что имеется психологическое противодействие, которое объяснилось следующим образом, что солдаты и командный состав отряда, снятые с фронта, были утомлены предыдущими фронтовыми передрягами и настроение было достаточно пассивное. При таком пассивном настроении раскачать их на активные военные действия было чрезвычайно трудно. Тов. Зайцев осуществление моего предложения о занятии Чертково – первой станции на территории Донской области – оттягивал под различными предлогами, указывая на то, что необходимо подождать, пока подойдет обоз второго разряда, пока подойдут еще подкрепления и т. д. Обозначились и другие опасные явления. У командного состава и у солдат были отпускные настроения, и особенно солдаты, родина которых была невдалеке, рвались в отпуск, и т. Зайцев и его ближайшие помощники, как мне показалось, нисколько не боролись с этими настроениями.

Участники казацкого восстания на Дону. Фотография

Переговоры с казаками приняли совершенно иной характер. Задачей переговоров мы себе оставили максимально быстрое разложение казаков-фронтовиков, внесение в среду максимума недоверия к Войсковому правительству и максимального доверия к солдатам Советской России и задачам Октябрьской революции. Убеждая их в том, что никаких намерений воевать с трудовыми элементами казачества у нас нет, что единственное, что мы себе ставим – это борьбу с Войсковым правительством (оплотом реакции не только в Донской области, но и во всей России), борьбу с партизанскими белогвардейскими отрядами, сформированными на территории Донской области из офицеров и юнкеров, бежавших на Дон. Указывал, что в этой борьбе с Войсковым правительством интересы советской власти и трудовых элементов казачества нисколько не враждебны, а даже наоборот, сходятся, так как они в интересах трудовых казаков-фронтовиков, перенесших тяжести фронтовой, окопной жизни. Они имеют вместе с солдатами возможность более скорой ликвидации того правительства, которое втягивало и продолжает втягивать казачество в авантюру, грозящую ему неисчислимыми жертвами и громадными потерями крови.

Затем с делегациями, которые приезжали к нам, которые обычно состояли из 3–5 человек и в которые обычно входили, наряду с рядовыми казаками, 1 или 2 офицера с этими делегациями, мы и вели переговоры. Придерживаясь общей линии, мы требовали от них либо представления возможности разделаться с войсковым правительством (и поэтому беспрепятственно пропускают нас к контрреволюционному гнезду – Новочеркасску), либо предоставляют это сделать самим казакам, указывая, что в случае ликвидации контрреволюционных центров в Донской области руками самих казаков советским войскам не будет никакого смысла и надобности продолжать дальнейшее продвижение.

Эта точка зрения, несмотря на официальную сдержанность и холодность делегаций, встретила видимое сочувствие со стороны рядовых казаков, и это очень пугало и заставляло прибегать ко всяким уловкам тех офицеров, которые входили в состав делегации. Нам удалось с несколькими казаками, показавшимися нам наиболее сочувствующими, установить более тесные нелегальные связи по секрету от тех офицеров, которые являлись главами этих делегаций. Мы снабжали их воззваниями Военно-Революционного Комитета, сообщениями о деятельности Совета Народных Комиссаров в Москве, о постановлениях Всероссийского съезда Советов, о декрете, касающемся казаков, который гарантировал им максимально благоприятные условия, ряд привычных бытовых условий и т. д. Наши сообщения о ходе переговоров с немцами, надежды на близкое окончание войны, другие шаги советской власти возбуждали среди казаков живейшее внимание и сочувствие и распространялись по казачьим сотням и другим частям. Эти сообщения вносили развал в военный аппарат Каледина и революционизировали настроение казачества. Не удовлетворяясь этими переговорами, мне очень хотелось попытаться проникнуть и в расположение казачьи частей, с тем чтобы там, на более или менее многолюдных собраниях, установить связь с казаками и провести соответствующую агитационную работу.

Скоро представился такой случай. Одна из делегаций нам сообщила, что 20 декабря, если не ошибаюсь, на станции Миллерово, должно будет состояться заседание дивизионного комитета, кажется, 8-й дивизии, вместе с полковыми комитетами, и чтобы отряд послал туда свою делегацию, и чтобы там можно было бы поставить вопрос о тех требованиях, которые предъявляют представители Советской власти к казачеству. Конечно, мы ухватились за это предложение. Я уговорил Зайцева составить делегацию таким образом, чтобы в нее вошел он сам, несколько наиболее развитых солдат достаточно надежных, умеющих выступать и могущих установить частные связи с отдельными революционными казаками, также вошел бы и я. Обусловив это, я уехал в Воронеж, чтобы запастись литературой, информировать Москву, а также получить наиболее точную последнюю политическую информацию. В условленное время я должен был приехать на станцию Кантемировку, чтобы вместе с делегацией отправиться в расположение казачьих частей. Поезд, с которым я ехал, опоздал, и я приехал на станцию Кантемировку, когда делегация со специальным паровозом уже выехала. После минутного колебания я решил попытаться в одиночку пробраться в Миллерово, а там уже присоединиться к делегации. Это мне удалось. Поздно ночью я прибыл в Миллерово. Не остановленный никем, с опаской обходя казачьи и особенно офицерские фигуры, я при помощи железнодорожников и одной женщины очень быстро узнал, где проходит собрание, и отправился в школу, где уже в течение двух часов происходило многолюдное собрание представителей казачьих отрядов и сотен с нашей делегацией. Не без труда мне удалось проникнуть внутрь и присоединится к нашей делегации.

Наскоро информировавшись у Зайцева о ходе переговоров, я выступил с большой речью, в которой, оглушая казаков последними сообщениями об успехах Советской власти, особенно в отношении хода переговоров с немцами, развернул ту программу, которой Советская власть намеревается держаться в отношении казачества, резко и прямо поставил вопрос о необходимости для казачества, дабы не навлекать на себя опасности гражданской войны, возможно быстрее покончить с Войсковым правительством, с господствовавшими в Донской области казачьими помещиками, а самое главное – ликвидировать те партизанские, не казачьи отряды, которые были сформированы из бежавших контрреволюционеров.

Настроение собрания, за некоторыми исключениями, было достаточно благоприятно, и я чувствовал, что весь предыдущий ход событий достаточно подготовил казачью массу и при некоторых благоприятных условиях нам удастся овладеть настроением казачества и вырвать его из-под влияния Войскового правительства. К концу собрания, когда мы готовились уже в форме резолюции закрепить достигнутые результаты, в толпе сидящих произошло какое-то движение, в президиуме было некоторое волнение, и казачий врач Симоненко, председательствовавший на этом собрании, его я знал по предыдущим переговорам, в которых он держался достаточно неприемлемой для нас позиции, вдруг поднялся и скомандовал: «Встать! Смирно!» Оказалось, что на совещание прибыл походный атаман, генерал Назаров, главный враг в ноябрьские дни. Появление его для меня было полной неожиданностью, и я почувствовал, что мы можем при благоприятных условиях добиться того, чтобы казаки арестовали Назарова, при неблагоприятных условиях – оказаться в таком положении самим. Появление Назарова ободрило активную группу контрреволюционно настроенных казаков и офицеров, которые с большой резкостью и смелее, чем до сих пор, начали выступать, особенно мне помнится речь одного есаула, которая целиком была рассчитана на то, чтобы разрушить все впечатления наших предыдущих переговоров и натравить казаков на меня. «До какого позора дошло казачество, – кричал с эстрады этот есаул, – если здесь, на чисто казачьем собрании, безнаказанно может выступать уголовный преступник Сырцов, которого Войсковое правительство хотело арестовать за те многочисленные преступления, которые он совершил. Его руки обагрены в казачьей крови, и, между тем, он спокойно выступает здесь, на казачьем собрании, и ни одна честная казачья рука не осмелится схватить этого негодяя за глотку». Я видел по физиономиям казаков, что речь производит значительное впечатление. Сообщение об уголовных преступлениях, видимо, готово было целиком парализовать все то впечатление, которое было произведено предыдущими речами и предыдущими выступлениями.

Чувствуя необходимость возможно быстрее преодолеть это настроение и боясь, что психологический момент может быть упущен, я сейчас же после речи этого есаула, захватным порядком, не спрося слова у президиума, так как опасался, что мне в этом слове откажут, начал говорить: «Да, в глазах Войскового правительства я являюсь преступником. Да, за мою голову Войсковое правительство ассигновало крупную сумму денег, и полиция Войскового правительства с ног сбивается, чтобы меня схватить, запрятать в тюрьму или расстрелять, но в глазах Войскового правительства такими же прямыми преступниками являются и те десятки честных казаков, которые сейчас томятся в Новочеркасской тюрьме, за что они вместе со мной, разделяя мои взгляды, взгляды большевиков, шли против Войскового правительства и говорили, что Каледин и Богаевский ведут казачество к гибели, втравляя его в войну со всем русским народом и с Советской властью. Если я являюсь преступником в глазах Войскового правительства, то в глазах трудового народа этими преступниками являются Каледин и Богаевский. Все наше преступление состояло в том, что вместе со всем рабочим классом, со всем крестьянством и трудящимися казаками желали установления в Донской области такого порядка, при котором кучка казачьих помещиков и генералов, во главе с Калединым и Богаевским, не могла измываться над рабочими массами, не могла бы посылать в рабочие районы, к шахтерам кровавые экспедиции, партизанские отряды, которые должны были отстаивать интересы углепромышленников Парамонова и других; все наше преступление состояло в том, что мы считали, что между рабочими и крестьянами, и между трудовым казачеством должен быть установлен тесный союз и власть из рук спекулянтов и помещиков, казачьих генералов и бежавших из России промышленников должна перейти в руки трудового казачества, в руки рабочих и крестьян, которые сами между собой, на началах свободных договоров, сумеют установить свои взаимоотношения. В глазах Войскового правительства мы являемся преступниками, потому что на удар Войскового правительства ответили ударом, и, когда войска генерала Каледина под командой генерала Потоцкого разгромили Ростовский Совет рабочих депутатов, убили членов Совета и нескольких рабочих, мы подняли рабочих Ростова к восстанию и после нескольких дней боев, разгромив юнкеров, разбив отряд Потоцкого, захватив его в плен, в течение нескольких дней обороняли рабочих Ростова от наступающих отрядов Каледина и Назарова – тогда наше преступление состояло в том, что не сдались покорно на его милость, а приняли вызов, и в этой борьбе казачьи массы очень часто были на нашей стороне. Те казачьи отряды, которые стояли в Ростове, отказались повиноваться атаману Каледину и заявили, что убивать рабочих они не намерены, и безропотно сдали Военно-революционному комитету свое оружие. Ни один из рядовых казаков этих частей не был нами задержан, и каждый из них, вместе со своей лошадью и со своим снаряжением, был отпущен в свою станицу. Преступление наше состояло в том, что, несмотря на всю ложь и всю клевету, которую распространяли казачьи генералы и офицеры, значительная часть казаков из наступающих на Ростов отрядов отказалась поднять против оружие, и ростовских рабочих убивали и расстреливали не казачьи трудовые руки, а банды юнкеров и белогвардейского сброда. Вот каково наше и мое преступление. Вот почему этот есаул так бешено наступил перед вами и натравливал вас на меня. Он боится, что если казаки послушают те правдивые речи, которые мы им говорим об их Войсковом правительстве, то не дождется ни одного из трудящихся казаков, который оказался бы таким дураком, чтобы дальше продолжать слушаться генерала и помещиков, натравливающих казаков на рабочих и крестьян». К концу речи я почувствовал, что план есаула и план Назарова не удался, что поднять настроение казаков против меня, чтобы добиться ареста или, того хуже, самосуда, им не удастся. К концу речи начали раздаваться отдельные замечания о том, что «Мы теперь не дураки, мы знаем, чего хотят генералы, что за гусь Каледин, воевать против рабочих и крестьян мы не хотим».

После моей речи какой-то казак произнес достаточно бессвязную, но горячую речь, в которой он заявлял, что среди казаков теперь есть много большевиков и что он сам, несмотря на присутствие атамана Назарова, не боится признаться, что он большевик. Мы чувствовали, что нами одержана большая победа. Я торопил Зайцева возможно скорее использовать это настроение, закрепить соответствующие резолюции, ожидая выступление Назарова. Но атаман Назаров, учтя настроение, выступать не рискнул, ограничившись ролью немого наблюдателя, злобно и презрительно оглядывая нас и казаков. Резолюция, предложенная нами, в которой мы развернули те условия, которые необходимы для того, чтобы избежать кровопролития, была принята.

После заседания к нам потянулись десятки казаков, прося газет, прося разъяснить те или иные вопросы. Среди них было немало курьезных и нелепых, доказывавших, какая большая работа была проделана казачьими верхами, для того чтобы затуманить головы казаков. Были курьезы и в другом отношении. Ко мне подошел жаловаться какой-то казачий офицер, который плакался на то, что казаки его сотни лишили его командования и выбрали другого командира, а его перевели в положение рядового. «Все бы ничего, – говорил он, – я не грущу, что меня лишили командования, но огорчаюсь тем, что меня лишили денщика и я теперь должен сам ухаживать за своей лошадью, а к этому я не привык».

После нашего отъезда мы через несколько дней узнали, что казаки той дивизии, на собрании которой выступали, выступили уже активно, хотя и не особенно решительно, против Временного правительства. Они разоружили и разгромили студенческую дружину, присланную к ним из Новочеркасска, которая должна была, ввиду неустойчивого настроения в частях, произвести аресты. Казаки окружили помещение этой студенческой дружины, поставили пулемет, потребовали сдачи оружия. Студенты без боя сдались, причем некоторые из них основательно пострадали и вынуждены были пешком плестись в Новочеркасск и сеять там панику своими сообщениями о революционных действиях казаков.

В начале января мы узнали, что комитет 5-й дивизии созывает представителей всего фронтового казачества на съезд в Каменскую. Съезд этот был запрещен Войсковым правительством, и, несмотря на это, казачьи сотни и батареи производят выбор делегатов. Это сообщение говорило о том, что настроение значительно поднимется и что можно в ближайшем будущем ждать более или менее крупных событий. Мы решили на этом съезде обязательно присутствовать и помочь революционным руководителям казачества решиться на достаточно активное действие, Наш съезд, который происходил в Воронеже, собрал довольно много представителей рабочих, не от казаков там было всего несколько человек, в том числе и делегат от 44 полка Ермилов. Мы решили, что значительная часть этого съезда, в том числе и с казаками, достаточно нами за это время обработанными, двинется в Каменскую с тем, чтобы принять участие в съезде. Щаденко, Ермилов и другие специальным поездом двинулись в Каменскую. Чертково в это время было уже занято нами. Мы снеслись с казачьими частями, стоявшими на ближайшей границе, относительно нашего пропуска как делегации, едущей на съезд в Каменскую для переговоров. Нас пропустили, и мы вечером прибыли в Каменскую. Там мы узнали, что съезд уже начался, что он происходит в школе, и немедленно направились туда. В президиуме съезда я увидел казака, с которым еще раньше во время переговоров свел знакомство, и который на меня производил очень хорошее впечатление. (Это был Подтелков, впоследствии ставший председателем Совета Народных Комиссаров Донской области, и позже повешенный контрреволюционерами в верхнем Донском округе.) Это давало дополнительную уверенность, так как была возможность сговариваться с человеком более или менее знакомым, к которому я чувствовал значительное доверие. Кроме того, в президиуме я видел каких-то молоденьких офицеров, к которым я вначале отнесся довольно подозрительно, один из них был секретарем (т. Дорошев И.).

Плакат «Казак, ты с кем? С нами или с ними?».

Художник Д. Моор. 1920 год

Сообщения казаков от разных частей говорило об одном и том же: о том, что казаки воевать не хотят, что идти против Советской власти они не будут, а отказываются, и что их послали сюда для того, чтобы выработать те меры, какими можно избегнуть кровопролития и избежать наступления на Донскую область со стороны красногвардейцев. Щаденко выступил от имени рабочих шахтеров с горячей речью, в которой указывал, что, несмотря на все безобразия, которые творятся от имени казачества в рудниках, несмотря на те расстрелы, которые там производятся, рабочие твердо знают и верят, что это дело не всего казачества, а только верхушки, и к борьбе с этой верхушкой призывают трудовое казачество. Если трудовые казаки, если фронтовики не раскачаются и не расправятся со своим правительством, которое их толкает к гибели, то неизбежно будет гражданская война, в которой погибнет все хозяйство казака, погибнет все народное хозяйство, так как рабочие бросят шахты, разбегутся, рудники остановятся, остановится промышленность, а казачество и крестьянство, вдоволь испытавшие прелести царской войны, будут обречены на голод, на отсутствие необходимых предметов, на отсутствие мануфактуры, на отсутствие угля и т. д., кроме того, прольются потоки крови казачества, если его, как в 1905 году, втянут в борьбу с народом.

За Советской властью стоят много миллионов рабочих и крестьян, и, конечно, не кучке казаков справиться с народом. Он говорил, что борьба будет не в пользу казачества, она его разорит, и рассчитывать на выгоду могут только казачьи генералы, да русские помещики и русская буржуазия, которые хотят вернуть себе отобранные фабрики, отобранные земли. Речь Щаденко произвела очень большое впечатление. Каждый чувствовал, что время слов кончилось, надо приступить к неким-то действиям. Нельзя сказать, чтобы на собрании не было оппозиции. Эта оппозиция была представлена в лице одного офицера и казачьего урядника, и нескольких рядовых казаков, которые все время гнули к срыву съезда, к тому, чтобы вернуть казаков в подчинение Войсковому правительству и [стремились] напугать всякими ужасами, грозящими казакам от выступления красногвардейских отрядов. Когда сообщения от частей были закончены, поднялся секретарь, молодой офицер, показавшийся мне вначале не нашим. Это был Кривошлыков. Он прочел перехваченную телефонограмму от Войскового правительства с требованием не допускать съезда казаков-фронтовиков в Каменской. В случае, если такой съезд соберется, арестовать его и, если нужно, применить оружие. Эта телеграмма вызвала бурю возмущения и негодования. Учтя впечатление от этой телеграммы, мы решили выступить с предложением о том, чтобы съезд, гарантируя собственную безопасность, приступив к определенным действиям, обезвредил бы готовящиеся на него покушения, но нас опередили. Кривошлыков от имени президиума произнес горячую краткую речь и предложил резолюцию, в которой объявлялась власть Войскового правительства – ликвидированной, само правительство – низложенным, власть – перешедшей в руки съезда. Для принятия необходимых мер предлагалось выбрать Комитет. Это было как раз то, что нужно. Предложение было принято, причем возникли затруднения с вопросом, как назвать Комитет. Мы предложили по примеру Советской России назвать комитет Военно-Революционным, и это предложение было принято. Несмотря на то, что это предложение было принято единодушно, встречено бурей восторга со стороны многочисленных присутствующих казаков и т. д., [в целом] чувствовалась некоторая растерянность. Видимо, значительная часть испугалась своих собственных шагов. При таком положении предложение съезда могло быть помехой революционным действиям. Поэтому мы, пошептавшись с президиумом, решили, что самое лучшее – съезд сейчас прервать, Военно-революционному комитету – начать заседание и принять необходимые меры, [чтобы] до утра из помещения съезда никого не выпускать, дабы избегать предательства. Так и сделали. Военно-революционный комитет в соседней комнате при свечах наскоро стал продумывать план действий; прежде всего, решение было: выяснить, чем мы располагаем. Подтелков велел вызвать часть местной команды, были вызваны еще какие-то части. Очень быстро и деловито Подтелков отдал распоряжение об аресте ряда офицеров, и тут же составили списки. В этот список вошел окружной атаман Крепянский, войсковой начальник, и наиболее контрреволюционно настроенные офицеры. Причем офицеров из наиболее скверно настроенного запасного казачьего полка решили арестовать таким образом, чтобы вызвать их на следующий день на собрание под флагом выборов в полковой комитет. Позже это успешно удалось. На собрание явилось 300 офицеров. В помещении, в котором должно было происходить совещание, они были окружены, обезоружены, наиболее контрреволюционные были задержаны, в их числе 50 человек, а остальные были отпущены под честное слово, что они не будут производить каких-либо действий, враждебных Военно-Революционному Комитету. Наскоро и очень толково отдав все распоряжения поступившей в распоряжение Военно-Революционного Комитета местной команде и сотне гвардейского полка, прикомандировав к каждому отряду членов Военно-Революционного Комитета, Подтелков дал приказ действовать, и к утру все необходимые аресты были окончены. Большинство офицеров, в том числе и окружной атаман, совершенно не ожидавшие такого быстрого развертывания событий, и спокойно спавшие себе дома, без всякого сопротивления были арестованы и на следующий день были отправлены под соответствующим караулом в Луганск, так как держать их в Каменской, и без того переполненной контрреволюционными офицерством, было бы нерационально. По дороге, как мне потом передавали, атаману Крепнянскому удалось бежать через окно. Остальные были доставлены в Луганск. В это время, когда начались аресты, ночью Военно-Революционному Комитету сообщили, что прибыла делегация из Москвы. Эта делегация скоро явилась. Оказалось, что это были тов. Мандельштам, командированный из штаба Московского военного округа, и Янышев, посланные по распоряжению Советского правительства и по нашей просьбе для участия в воронежском съезде. В Воронеж они прибыли поздно, когда съезд окончился. Узнав, что происходит казачий съезд фронтовиков в Каменской, двинулись сюда и прибыли к моменту окончания съезда. Военно-Революционный Комитет собрал вновь заседание, и Мандельштам и Якушев выступили с приветствием от имени Совета Народных Комиссаров и московских рабочих с горячими речами. Мандельштам в своей речи указал, что контрреволюционные действия Войскового правительства мешают Советскому правительству наладить правильную связь, что московские рабочие из-за Каледина не могут получать хлеб, голодают, а юг России, в частности Донская область, не может получать той мануфактуры и тех городских предметов, которые производятся в центральной России, в частности в Москве. Сообщение о мануфактуре, о керосине и других предметах было встречено казаками с очень большим сочувствием. Примерно в это же время, немножко раньше Мандельштама, прибыла делегация от Царицынского съезда. В это время по инициативе представителя Донского Революционного комитета и Царицынского Совета происходил съезд представителей от северных казачьих округов в Царицыне. Там были приняты решения, аналогичные решению Каменского съезда. Прибывшая делегация в лице нескольких казаков, в том числе одного старика-казака, сделала об этом сообщение, подняв настроение съезда, в котором было немало струсивших и опасавшихся последствий своего шага.

Чрезвычайно удачно совпало прибытие в Каменскую и казачьего эшелона под командой офицера Смирнова, состоящего из одного казачьего полка, который имел пропуск от Антонова-Овсеенко и который получил гарантию, что полк настроен достаточно революционно. Антонов-Овсеенко распорядился пропустить его на территорию Донской области с оружием, имея в виду желание полка вступить в вооруженное столкновение с калединскими частями. Выступление Смирнова, произнесшего довольно революционную речь с сообщением, что полк предоставляется в распоряжение Военно-революционного комитета и силой своего оружия заставил Войсковое правительство капитулировать, очень подняло настроение. Военно-революционный комитет тут же отдал боевой приказ Смирнову немедленно со своим эшелоном двинуться по линии железной дороги и занять Зверево и Лихую. Получив этот приказ, написанный на бумажке с печатью дивизионного комитета, так как печати Военно-революционного комитета еще не было, разумеется, Смирнов немедленно отправился в путь. К утру Военно-революционный комитет уже имел сообщение о том, что Лихая и Зверево заняты и находившиеся там части Каледина либо покинули этот пункт, либо частично перешли на сторону Военно-революционного комитета. Это занятие Зверево и Лихой, которое по существу было, конечно, совершенно случайным, ибо случайно к моменту образования ВРК подвернулся революционно настроенный казачий полк. Позже, как мы узнали, в Новочеркасске это произвело страшный переполох, так как это говорило о величайшей организованности ВРК, который, едва только сформировался, уже через два часа мог производить такие крупные действия, как занятие такого значительного участка железнодорожного пути от Каменской до Лихой и Зверево. По совету Мандельштама, ВРК решил немедленно послать делегацию в Москву для переговоров с советским правительством. Делегаты были намечены, причем мы старательно воздействовали на Подтелкова и Кривошлыкова в том смысле, чтобы они в качестве делегатов послали толковых казаков, но таких, присутствие которых на месте не требовало большой необходимости, и категорически возражали против того, чтобы Подтелков, Кривошлыков или Дорошев в это время оставили Каменскую для переговоров с Москвой. По существу [эти переговоры] ничего, кроме агитационного значения, иметь в данный момент не могли.

Утром ВРК решил устроить митинг и на этом митинге объяснить каменским жителям смысл и значение совершившегося переворота. Переворот этот ударял всех своей неожиданностью. Многие жители, выйдя утром на базар, с тревогой слушали сообщение о том, что Каменская занята большевиками, причем откуда взялись эти большевики – совершено не могли себе представить, не понимая, что этими большевиками являются казаки Каменского съезда фронтовиков. Было созвано собрание на базарной площади. На этом собрании выступил Подтелков с очень толковой и тактичной речью, заявляя, что власть перешла в руки Военно-революционного комитета, что ВРК не состоит из каких-нибудь неизвестных посторонних большевиков, а состоит из таких же казаков, которые решили договориться с большевиками, договориться с советской властью о том, чтобы избежать кровопролития, и о том, чтобы с возможно меньшими жертвами и затруднениями разделаться с контрреволюцией, которая свила себе гнездо в Донской области и втягивает казачество в кровопролитную авантюру. Речь Подтелкова произвела очень сильное впечатление (хотя, конечно, большинство присутствующих совершенно было ошеломлено этими сообщениями о перевороте). Выступление Мандельштама сопровождалось некоторыми инцидентами. Казаки, вообще настроенные очень антисемитски, встретили появление Мандельштама очень недружелюбно, всякими антисемитскими выкриками. Но ему удалось в своей речи овладеть толпой и загладить первоначальное неприятное впечатление, и та резолюция, которая была принята там, была как бы санкцией населения Каменской на этот переворот. Мы, конечно, не преувеличивали значения происшедших событий и знали, что предстоит очень большая упорная борьба и что в этой борьбе казакам-революционерам понадобится помощь советских войск, понадобится помощь Красной гвардии, руководство нашей партии и рабочих, что будут колебания и шатание, но мы чувствовали, что перелом, произошедший в среде трудящихся элементов казачества, начало которого было положено по инициативе казаков-фронтовиков, должен окончательно выбить почву из-под ног Войскового правительства и предрешить его гибель.

Этот очерк был написан мною давно, как часть намечавшейся значительной работы о революции и контрреволюции на Дону. Заняться этой работой вплотную было недосуг, не было подходящих условий. Неизвестно, смогу ли вообще выполнить эту работу в намечавшемся объеме, потому я решил, хотя с опозданием, последовать многочисленным приглашениям Северо-Кавказского Истпарта и ряда товарищей, давая отдельные наброски своих воспоминаний и заметок в том виде, в каком они у меня имеются (в сыром виде, почти черновом), не пытаясь их перерабатывать в сколько-нибудь отрадное целое.